Текст книги "Крошка Доррит"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 60 страниц)

– Бесчеловечно?

– Видеть эту реку, и ясное небо, и такое множество разных предметов, столько движения и оживления, а потом возвращаться к нему и находить его в той же тесной конуре.

– Ах да! Но вы должны помнить, что, возвращаясь туда под впечатлением и влиянием всего виденного, вы и его можете лучше развлечь и утешить.

– Да? Хорошо, если бы так. Я боюсь, сэр, что вы считаете меня слишком сильной. Если бы вы были в тюрьме, могла бы я доставить вам утешение таким путем?

– Да, Крошка Доррит, я уверен в этом.

Он догадался по дрожанию ее губ, по мимолетной тени глубокого волнения, омрачившей ее лицо, что вся душа ее была с отцом. В течение нескольких минут он молчал, чтобы дать ей оправиться. Теперь Крошка Доррит, опиравшаяся дрожащей рукой на его руку, менее, чем когда-либо, гармонировала с теорией миссис Чивери, но не противоречила внезапно мелькнувшей в его мозгу мысли, что, может быть, найдется кто-нибудь другой в безнадежно далеком, но все же не в фантастическом и недосягаемом будущем.

Они повернули назад, и Кленнэм сказал:

– Вот Мэгги!

Крошка Доррит с удивлением подняла глаза и увидела Мэгги, которая остановилась перед ними как вкопанная. Она спешила куда-то, настолько погруженная в свои мысли, что узнала их, только когда они повернулись к ней, и мгновенно так смутилась, что ее корзина, казалось, сконфузилась вместе с ней.

– Мэгги, ты обещала остаться с отцом!

– Я и хотела остаться, маленькая мама, только он не захотел. Когда он посылает меня, должна же я идти. Когда он говорит: «Мэгги, отнеси поскорее это письмо, и если ответ будет хороший, то я дам тебе шесть пенсов», должна же я нести. Господи, маленькая мама, что же делать бедной десятилетней девочке? И когда мистер Тип… когда он приходит в ту самую минуту, как я ухожу, и говорит: «Куда ты собралась, Мэгги?», а я говорю: «Я иду к такому-то», а он говорит: «Я тоже попытаюсь», и пишет письмо, и отдает мне, и говорит: «Снеси его туда же, и если ответ будет хороший, то я дам тебе шиллинг», так чем же я тут виновата, мама!

Артур прочел в опущенных глазах Крошки Доррит, что она догадалась, кому адресованы письма.

– Я и пошла к такому-то. Вот! Вот куда я пошла, – сказала Мэгги. – Я пошла к такому-то. Вы тут ни при чем, маленькая мама, это вам, знаете, – продолжала она, обращаясь к Артуру. – Пойдемте лучше к вам, к такому-то, и там я отдам их вам.

– Можно сделать проще, Мэгги. Отдайте мне их здесь, – сказал Кленнэм вполголоса.

– Так перейдемте на ту сторону, – ответила Мэгги громким шепотом. – Маленькой маме не следовало бы знать об этом, и она бы не узнала, если бы вы прямо пошли к такому-то вместо того, чтобы мешкать и раздумывать. Я не виновата в этом! Я должна сделать то, что велено. Они сами виноваты, что велели.

Кленнэм перешел на другую сторону и поспешно открыл письма. В письме отца сообщалось, что совершенно неожиданное затруднение по получению перевода из Сити, на который он рассчитывал, побуждает его обратиться к мистеру Кленнэму – к сожалению, не лично, так как двадцатитрехлетнее (дважды подчеркнуто) заключение делает это невозможным, – с просьбой ссудить ему три фунта десять шиллингов, которые он просит прислать вместе с этим письмом. В письме сына последний сообщал, что ему удалось наконец получить очень хорошее место, с самыми широкими перспективами в будущем, о чем мистеру Кленнэму, по всей вероятности, приятно будет услышать, но случайная задержка жалованья хозяином (который выразил при этом надежду, что он отнесется снисходительно к затруднительному положению собрата) в связи с недобросовестным поведением одного ложного друга приведет его на край гибели, если только он не достанет сегодня к шести часам без четверти сумму в восемь фунтов. Мистер Кленнэм, без сомнения, рад будет услышать, что ему удалось собрать почти всю эту сумму благодаря верным друзьям, полагающимся на его честность; не хватает только одного фунта семнадцати шиллингов четырех пенсов, каковую сумму он просит ссудить ему взаймы на один месяц под обычные проценты.

Кленнэм тут же ответил на оба письма с помощью карандаша и записной книжки, удовлетворив просьбу отца и учтиво отклонив просьбу сына. Затем он отправил Мэгги с ответом, дав ей шиллинг, обещанный Типом в случае удовлетворительного ответа.

Когда он вернулся к Крошке Доррит и они прошли некоторое время вдвоем, она неожиданно сказала:

– Я думаю, мне лучше уйти. Лучше мне уйти домой.

– Не огорчайтесь, – сказал Кленнэм, – я ответил на оба письма. Вы знаете их содержание. В них нет ничего особенного.

– Но я боюсь, – возразила она, – оставлять его, боюсь оставлять их всех. Когда меня нет, они развращают, сами не сознавая этого, даже Мэгги.

– Она, бедняжка, взяла на себя самое невинное, в сущности, поручение. Если же хотела скрыть его от вас, то, без сомнения, только для того, чтобы избавить вас от огорчения.

– Надеюсь, что так, надеюсь. Но лучше мне идти домой. На днях еще сестра сказала мне, будто я так привыкла к тюрьме, что приобрела ее отпечаток и тон. Так и должно быть. Мне самой кажется, что так должно быть, когда я гляжу на все эти вещи. Мое место там. Мне лучше быть там. С моей стороны жестоко быть здесь, когда я могу сделать хоть что-нибудь там. Покойной ночи. Я пойду домой.

Все это вырвалось из глубины ее истерзанного сердца с таким мучительным выражением, что Кленнэм едва мог удержаться от слез.

– Не называйте тюрьму вашим домом, дитя мое, – сказал он. – Мне больно слышать, когда вы называете ее домом.

– Но это и есть мой дом. Где же еще я бываю дома? Могу ли я забыть о ней хоть на минуту?

– Вы никогда не забываете, милая Крошка Доррит, если представляется возможность сделать что-нибудь хорошее и полезное.

– Надеюсь, что нет. О, надеюсь, что нет! Но лучше мне оставаться там, гораздо лучше, гораздо достойнее. Пожалуйста, не провожайте меня – я дойду одна. Покойной ночи, господь с вами. Благодарю, благодарю вас!

Он чувствовал, что должен отнестись с уважением к ее просьбе, и стоял неподвижно, пока ее легкая фигурка удалялась от него. Когда она исчезла из виду, он повернулся лицом к реке и задумался.

Она во всяком случае, при всяких обстоятельствах огорчилась бы, узнав о письмах, но так ли глубоко, так ли неудержимо, как теперь?

Нет!

Когда она видела отца, выпрашивавшего подачку, прикрываясь своей изношенной мантией достоинства, когда просила не давать отцу денег, она огорчалась, но иначе, чем теперь. Что-то случилось именно теперь, что обострило и усилило обиду. Не замешался ли здесь тот, кто являлся в безнадежной, недосягаемой дали? Или это подозрение явилось у него просто в силу невольного сравнения мутной реки, бежавшей под мостом, с той же самой рекой выше по течению, где она так мирно струится мимо лодки, мимо камышей и водяных лилий, где все так спокойно и ясно?

Долго он думал о бедном ребенке, о своей Крошке Доррит: думал о ней, пока шел домой, думал о ней ночью, думал о ней, когда снова забрезжило утро. И его бедное дитя, Крошка Доррит, думала о нем – слишком много, ax, слишком много! – над тенью стен Маршалси.

Глава ХХIII. Машина в ходу

Мистер Мигльс так ретиво принялся за переговоры с Даниэлем Дойсом от имени Кленнэма, что вскоре поставил их на деловую почву и однажды утром, в девять часов, зашел к Артуру сообщить о результате.

– Дойс очень благодарен нам за ваше доброе мнение о нем, – начал он деловой разговор, – и желает только одного: чтобы вы рассмотрели дела мастерской и как следует ознакомились с ними. Он дал мне ключи от всех своих книг и бумаг: вот они побрякивают у меня в кармане, и – сказал вот что: «Пусть мистер Кленнэм ознакомится с делом не хуже меня. Если из этого ничего не выйдет, он во всяком случае не обманет моего доверия. Не будь я уверен в этом заранее, я не стал бы и начинать с ним дела». Тут, как видите, – прибавил мистер Мигльс, – весь Даниэль Дойс перед вами.

– Он очень достойный человек.

– О да, конечно, без всякого сомнения. Странный, но достойный, хотя очень странный. Поверите ли, Кленнэм, – продолжил мистер Мигльс с добродушной усмешкой над чудачествами своего приятеля, – что я провел целое утро в подворье, как его там…

– Подворье «Разбитые сердца».

– …целое утро в подворье «Разбитые сердца», прежде чем убедил его приступить к обсуждению самого дела.

– Как так?

– Как так, друг мой? А вот как: лишь только я упомянул ваше имя, он отказался начисто.

– Отказался… иметь со мной дело?

– Лишь только я упомянул ваше имя, Кленнэм, он объявил: «Об этом не может быть и речи». – «Что вы хотите сказать?» – спросил я. «Ничего, Мигльс, только об этом не может быть и речи». – «Почему же об этом не может быть речи?..» Поверите ли, Кленнэм, – продолжил мистер Мигльс посмеиваясь, – оказалось, что об этом не может быть и речи, потому что на пути в Туикнем в дружеском разговоре с вами он упомянул о своем намерении найти компаньона. Он думал в то время, что вы заняты своими предприятиями и ваше положение является столь же незыблемым и прочным, как собор Святого Павла. «После этого, – говорит, – мистер Кленнэм может подумать, что я хотел забросить удочку под видом откровенной дружеской беседы. А этого, – говорит, – я не могу вынести, для этого я слишком горд».

– Я бы скорей заподозрил…

– Разумеется, разумеется, – перебил мистер Мигльс, – так я и говорил ему. Но мне целое утро пришлось урезонивать его, и вряд ли кто-нибудь, кроме меня (мы давнишние друзья), мог бы добиться толку. Да, Кленнэм, когда наконец это деловое препятствие было устранено, он стал доказывать, что я должен просмотреть книги, составить собственное мнение о деле, прежде чем толковать с вами. Я просмотрел книги и составил собственное мнение о деле. «За или против?» – спросил он. «За», – ответил я. «В таком случае, – сказал он, – теперь вы можете, дорогой друг, доставить мистеру Кленнэму возможность составить собственное мнение. А для того, чтобы он мог разобраться без всяких стеснений, совершенно свободно, я уеду на неделю из города». И он уехал, – заключил мистер Мигльс. – Таковы значительные результаты наших переговоров.

– Которые внушают мне, – сказал Кленнэм, – высокое мнение о его чистоте и…

– Чудачестве, – подхватил мистер Мигльс, – я думаю!

Это было не то выражение, которое хотел употребить Кленнэм, однако он не стал спорить со своим добродушным другом.

– Теперь, – сказал мистер Мигльс, – вы можете начать знакомиться с делом, когда вам вздумается. В случае надобности я могу дать вам то или другое объяснение, но постараюсь быть беспристрастным.

В то же утро они начали свои занятия в подворье «Разбитые сердца». Опытный глаз легко мог заметить кое-какие особенности в способе ведения дел мистером Дойсом, но почти все они сводились к каким-либо остроумным упрощениям и давали возможность достигнуть желанной цели более прямым путем. Что его отчетность запаздывала и что ему требовался помощник для расширения операций – было очевидно, но результаты всех его предприятий за много лет отмечались точно и без труда могли быть подвергнуты проверке. Не было ничего показного, рассчитанного на неожиданную ревизию, все имело строго деловой, честный, неприкрашенный вид. Расчеты и поступления, записанные его собственной рукой, не отличались щепетильной мелочной точностью, но всегда были ясны и толковы. Артуру пришло в голову, что более тщательно разработанная показная сторона бухгалтерской деловитости, как, например, в книгах министерства околичностей, только затруднила бы понимание дела.

Три-четыре дня усердной работы ознакомили его со всеми существенными фактами. Мистер Мигльс все время был к его услугам, всегда готовый осветить темное место яркой предохранительной лампочкой, относившейся к области весов и лопаточки. Они столковались относительно суммы, которую можно было заплатить за половинное участие в деле, а затем распечатали бумагу, в которой Даниэль Дойс обозначил стоимость по собственной оценке: она оказалась даже несколько меньше. Таким образом, когда Дойс вернулся в Лондон, дело было уже решено.

– Теперь я могу сознаться, мистер Кленнэм, – сказал он, дружески пожав ему руку, – что, сколько бы я ни искал компаньона, вряд ли нашел бы такого, который был бы мне больше по сердцу.

– Я могу сказать то же самое, – ответил Кленнэм.

– А я скажу о вас обоих, – прибавил мистер Мигльс, – что вы вполне подходите друг к другу. Вы будете сдерживать его, Кленнэм, с вашим здравым смыслом, а вы займитесь делом, Дик, с вашим.

– Нездравым смыслом, – подхватил Дойс со своей спокойной улыбкой.

Условие было заключено окончательно в течение месяца. В результате у Кленнэма осталось собственного личного капитала не более нескольких сот фунтов, зато перед ним открывалось деятельное и многообещающее поприще. Трое друзей отпраздновали это событие обедом; рабочие мастерской со своими женами и детьми получили отпуск и тоже обед; даже подворье «Разбитые сердца» пообедало, причем наелось до отвала. Впрочем, через каких-нибудь два месяца оно снова привыкло к недоеданию настолько, что угощение было забыто. Новой оставалась только вывеска на дверях мастерской «Дойс и Кленнэм», и самому Кленнэму казалось, что он уже бог знает сколько лет занимается делами фирмы.

Eго комнатка помещалась в конце длинной узкой мастерской, наполненной верстаками, инструментами, шестернями, колесами, блоками, которые, когда их соединяли с паровой машиной, поднимали такой шум и грохот, точно задались самоубийственной целью растереть в порошок все дело и раздробить на куски мастерскую. Сквозь подъемные двери в полу и потолке, сообщавшиеся с верхней и нижней мастерскими, врывались снопы света, напоминавшие Кленнэму картинку из священной истории для детей, где такие же лучи были свидетелями убийства Авеля [41]41
  По библейскому мифу сын Адама и Евы, убитый из зависти своим братом Каином.


[Закрыть]. Контора была настолько удалена от мастерских, что шум доносился до нее только в виде глухого жужжания, которое прерывалось иногда отдельными ударами и лязганьем. Терпеливые фигуры рабочих были совсем черными от стальных и железных опилок, осыпавших скамьи и пробивавшихся сквозь щели обшивок. Со двора в мастерскую вела лестница, под которой помещалось точило для инструментов. Все имело какой-то фантастический и в то же время деловой вид, новый для Кленнэма, который всякий раз с удовольствием смотрел на эту картину, отрываясь oт документов и счетных книг.

Однажды, подняв таким образом глаза, он заметил женскую шляпку, взбиравшуюся по лестнице. За этим необычайным явлением показалась другая шляпка. Вскоре он убедился, что первая находилась на голове тетки мистера Финчинга, а вторая – на голове Флоры, которая, по-видимому, с большим трудом подталкивала свое наследство по крутой лестнице.

Артур, хотя и не особенно восхищенный при виде этих посетительниц, выскочил из конторы и помог им пробраться по мастерской. Это было тем более кстати, что тетка мистера Финчинга, уже споткнувшись о какой-то механизм, угрожала паровой машине своим окаменелым ридикюлем.

– Господи, Артур… мне следовало сказать – мистер Кленнэм, это гораздо приличнее, мы насилу добрались сюда, и я просто не понимаю, как мы спустимся обратно без спасательной лестницы: тетка мистера Финчинга все время скользит и все себе переломает, а вы думаете только о ваших машинах и литье, и ничего нам не сказали.

Флора выпалила это, задыхаясь. Тем временем тетка мистера Финчинга потирала зонтиком свои почтенные лодыжки и бросала кругом мстительные взоры.

– Как это нелюбезно – ни разу не зайти к нам с того дня, хотя, конечно, в нашем доме нет ничего привлекательного для вас и вы были в гораздо более приятном обществе; хотелось бы мне знать, хороша ли она и черные у нее глаза или голубые, хотя я не сомневаюсь, что она представляет полнейший контраст со мной; мне очень хорошо известно, как я подурнела, и понятно, что вы преданы ей; ах, не обращайте внимания на мои слова, Артур, я сама не знаю, что говорю.

Тем временем он придвинул к ним два стула, стоявших в конторе. Опустившись на свой, Флора одарила его своим прежним взглядом.

– Подумать только: Дойс и Кленнэм, – продолжила Флора. – Кто такой этот Дойс? Без сомнения, восхитительный человек, быть может, женатый, и, может быть, у него есть дочь, – правда, есть? Тогда все объясняется: понятно, почему вы вступили с ним в компанию, не говорите ни слова. Я знаю, что не вправе заводить речь о золотых цепях, которые когда-то были выкованы, а теперь разбиты.

Флора нежно дотронулась до его руки и проговорила:

– Дорогой Артур… сила привычки; мистер Кленнэм – гораздо деликатнее и более подходит к существующим обстоятельствам… Я должна извиниться за это вторжение, но я думала, что память о прежних временах, давно минувших и невозвратимых, дает мне право явиться с теткой мистера Финчинга поздравить вас и пожелать вам всего хорошего. Здесь гораздо лучше, чем в Китае, и гораздо ближе, хотя и несколько выше.

– Я очень рад видеть вас, – сказал Кленнэм, – и душевно благодарен вам, Флора, за память обо мне.

– Не могу сказать того же о себе, – ответила Флора, – я бы могла двадцать раз умереть и быть похороненной, прежде чем вы вспомнили бы обо мне, но все-таки хочу сделать одно последнее замечание, одно последнее объяснение…

– Дорогая миссис Финчинг… – с тревогой перебил Артур.

– О, зачем это неприятное имя? Говорите – Флора!

– Флора, к чему расстраивать себя объяснениями? Уверяю вас, никаких объяснений не нужно. Я удовлетворен, совершенно удовлетворен.

Тут произошло небольшое отклонение от хода событий благодаря тетке мистера Финчинга, изрекшей следующее неумолимое и зловещее заявление:

– На Дуврской дороге есть столбы, указывающие мили!

Она выпалила этот снаряд с такой неумолимой ненавистью ко всему роду человеческому, что Кленнэм решительно не знал, как ему защищаться, тем более что и без того был смущен визитом этой почтенной леди, очевидно питавшей к нему крайнее отвращение. Он только растерянно смотрел на нее, между тем как она сидела, пылая злобой и негодованием и уставившись куда-то вдаль. Впрочем, Флора приняла ее замечание как нечто вполне уместное и громко заметила, что тетка мистера Финчинга очень остроумна. Поощренная ли комплиментом или своим пламенным негодованием, эта знаменитая женщина прибавила: «Пусть-ка он попробует» – и резким движением окаменелого ридикюля (вещь обширных размеров и ископаемого вида) дала понять, что Кленнэм – именно та злополучная личность, к которой обращен этот вызов.

– Я хотела сказать, – продолжила Флора, – что хочу сделать одно последнее замечание, хочу дать одно последнее объяснение, что я и тетка мистера Финчинга никогда бы не решились беспокоить мистера Финчинга, когда он занимался делом в деловые часы; конечно, у вас не виноторговля, но дело – всегда дело, как бы его ни называли, и деловые привычки всегда одни и те же; пример – сам мистер Финчинг, который всегда надевал свои туфли, стоявшие на половике, аккуратно без десяти шесть вечера, а сапоги, стоявшие за каминной решеткой, – без десяти восемь утра в хорошую и дурную погоду; который, вероятно, покажется достаточным и Артуру (мистеру Кленнэму – гораздо приличнее, даже Дойсу и Кленнэму – гораздо деловитее).

– Пожалуйста, не оправдывайтесь, – сказал Артур, – я всегда рад вам.

– Очень любезно с вашей стороны, Артур… мистер Кленнэм, – всякий раз вспоминаю, когда уже поздно, вот что значит привычка навеки минувших дней, и, как справедливо замечено, что в тиши ночной, когда сон тяготеет над человеком, нежное воспоминание озаряет человека блеском прошлого; очень любезно, но боюсь – более любезно, чем искренно, потому что вступить в компанию по машинной части и не написать ни строчки, не послать карточку папе… не говорю – мне, потому что было время, но оно прошло, и суровая действительность… не обращайте внимания, я говорю бог знает что… это уж совсем не любезно, сами сознайтесь.

Флора, по-видимому, окончательно рассталась с запятыми, ее речь была еще бессвязнее и торопливее, чем в прошлый раз.

– Хотя, конечно, – тараторила она, – ничего другого и ожидать нельзя, да и нет причины ожидать, а если нет причины ожидать, то зачем и ожидать, и я вовсе не упрекаю вас или кого бы то ни было. Когда ваша мама и мой папа нанесли нам смертельный удар и разбили золотую чашу – я хочу сказать, а если не знаете, то ничего не потеряли, – когда они разбили золотую цепь, соединявшую нас, и повергли нас в пароксизмы слез, по крайней мере я чуть не задохнулась на диване; впрочем, все изменилось, и, отдавая руку мистеру Финчингу, я знала, что делаю, но ведь он был в таком отчаянии и унынии, намекал даже на реку, если только бальзам или что-то такое из аптеки и я не утешим его.

– Милая Флора, ведь мы уже решили этот вопрос! Вы совершенно правы.

– Понятно, что вы так думаете, – возразила Флора, – вы так холодно относитесь к этому… если б я не знала, что вы были в Китае, я бы подумала – на Северном полюсе. Дорогой мистер Кленнэм, вы во всяком случае правы, и я не могу вас упрекать, но относительно Дойса и Кленнэма мы услыхали только от Панкса, потому что здесь папина собственность, а не будь Панкса, мы так бы и не узнали никогда, я уверена.

– Нет-нет, не говорите этого.

– Что за глупости – не говорить этого, Артур («Дойс и Кленнэм» – это проще и не так трудно для меня, как «мистер Кленнэм»), – когда я это знаю и вы знаете и не можете отрицать.

– Но я отрицаю это, Флора. Я намеревался вскоре навестить вас.

– Ах, – сказала Флора, тряхнув головой, – полноте! – И снова одарила его прежним взглядом. – Как бы то ни было, когда Панкс сообщил нам об этом, я решила, что тетка мистера Финчинга и я должны пойти навестить вас, потому что, когда папа сказал мне о ней – это случилось раньше – и прибавил, что вы заинтересованы ею, то я сейчас же подумала, отчего же не пригласить ее вместо того, чтобы сдавать работу посторонним.

– Вы говорите о ней – перебил Артур, сбитый с толку, – то есть о тетке мистера Финчинга?..

– Господи, Артур («Дойс и Кленнэм» гораздо легче для меня), кто же слыхал когда-нибудь, чтоб тетка мистера Финчинга занималась шитьем и брала работу поденно!

– Брала работу поденно? Так вы говорите о Крошке Доррит?

– Ну конечно, о ней, – подхватила Флора, – и из всех странных имен, какие мне приходилось слышать, это самое странное, точно какая-нибудь дача с турникетом, или любимый пони, или щенок, или птица, или что-нибудь из семенной лавки, что сажают в саду или в цветочном горшке.

– Стало быть, Флора, – сказал Кленнэм, внезапно заинтересовавшийся разговором, – мистер Кесби был так любезен, что сообщил вам о Крошке Доррит, не правда ли? Что же он говорил о ней?

– О, вы знаете, что такое папа, – ответила Флора – когда он сидит с таким убийственно-великолепным видом и вертит одним большим пальцем вокруг другого, пока у вас не закружится голова, глядя на него. Он сказал, когда мы говорили о вас… я, право, не знаю, кто начал этот разговор, Артур («Дойс и Кленнэм»), но уверена, что не я – по крайней мере, надеюсь, что не я, – вы меня извините за эти подробности.

– Конечно, – сказал Артур, – разумеется.

– Вы очень любезны, – пролепетала Флора, замявшись в припадке обворожительной застенчивости. – Папа сказал, что вы говорили о ней очень серьезно, а я сказала то же, что говорила вам, вот и все.

– Вот и все? – повторил Артур, несколько разочарованный.

– За исключением того, что, когда Панкс сказал нам о ваших теперешних занятиях и насилу убедил нас, что это действительно вы, я предложила тетке мистера Финчинга навестить вас и спросить, не будет ли приятно для всех, если я приглашу ее к нам и дам ей работу, я ведь знаю, что она часто ходит к вашей маме, а у вашей мамы суровый характер, Артур («Дойс и Кленнэм»), иначе я никогда бы не вышла за мистера Финчинга и была бы теперь… Ах какой вздор я говорю!

– С вашей стороны, Флора, было очень любезно подумать об этом.

Бедная Флора отвечала чистосердечным тоном, который гораздо больше шел к ней, чем самые обольстительные девические взгляды, что ей приятно слышать это от него. Она высказала это так сердечно, что Артур много бы дал, лишь бы видеть всегда перед собой эту простую и добрую женщину, похоронив навек восемнадцатилетнюю Флору вместе с постаревшей сиреной.

– Я думаю, Флора, – сказал Кленнэм, – доставив Крошке Доррит занятия и обласкав ее…

– Непременно, я так и сделаю, – живо подхватила Флора.

– Я уверен в этом… вы окажете ей большую поддержку и помощь. Я не считаю себя вправе рассказывать вам все, что знаю о ней, так как эти сведения я получил по секрету и при обстоятельствах, обязывающих меня к молчанию. Но я принимаю участие в этом бедном создании и питаю к ней глубокое уважение. Ее жизнь была сплошным самоотвержением и подвигом. Я не могу думать о ней, а тем более говорить без волнения. Пусть это волнение заменит то, что я бы мог сказать вам о ней, и позвольте мне с благодарностью поручить ее вашей доброте.

Он просто протянул руку бедной Флоре, но бедная Флора не могла принять ее просто, без таинственных ужимок и кривляний. Она как бы случайно покрыла ее концом своей шали, затем взглянула в окно и, заметив две приближающиеся фигуры, воскликнула с бесконечным восхищением:

– Папа! Молчите, Артур, ради бога! – и опустилась на стул, с поразительным искусством приняв вид барышни, близкой к обмороку от неожиданности и волнения чувств.

Между тем патриарх, сияя лысиной, тащился к конторе в кильватере Панкса. Панкс отворил перед ним дверь, прибуксировал его и сам стал на якорь в уголке.

– Я слышал от Флоры, – сказал патриарх с благосклонной улыбкой, – что она собирается навестить вас, собирается навестить вас. Вот я и вздумал тоже зайти, вздумал тоже зайти.

Благодушная мудрость, которой дышали эти слова (сами по себе незначительные), благодаря его голубым глазам, сияющей лысине, длинным белым кудрям производила сильное впечатление, точно в них сказывалось благороднейшее чувство, какое когда-либо воодушевляло лучшего из людей. Когда же он уселся в кресло, подставленное Кленнэмом, и сказал:

– Так вы взялись за новое дело, мистер Кленнэм? Желаю успеха, сэр, желаю успеха, – каждое слово его казалось подвигом добродетели.

– Миссис Финчинг сообщила мне, сэр, – сказал Артур, поблагодарив за любезное пожелание (вдова покойного мистера Финчинга протестовала жестом против употребления этой почтенной фамилии), – что она надеется доставить работу молодой белошвейке, которую вы рекомендовали моей матери. Я душевно благодарен ей за это.

Патриарх беспомощно повернул голову к Панксу, который тотчас оторвался от записной книжки и принял его на буксир.

– Вы вовсе не рекомендовали ее, – сказал Панкс. – Как могли вы рекомендовать, ведь вы ничего не знали о ней. Вам сообщили о ней, а вы передали другим, вот и все, что вы сделали.

– Да! – сказал Кленнэм. – Но это безразлично, так как она оправдала бы всякую рекомендацию.

– Вы очень рады, что она оказалась хорошей девушкой, – сказал Панкс, – но если бы она оказалась плохой, это была бы не ваша вина. Благодарить вас не за что и порицать было бы не за что. Вы не ручались за нее. Вы ничего не знали о ней.

– Так вы не знакомы ни с кем из ее родных? – спросил Артур, решив предложить вопрос наудачу.

– Не знаком ни с кем из ее родных? – повторил Панкс. – Как вы можете быть знакомы с кем-либо из ее родных? Вы никогда не слыхали о них. Как же вы можете быть знакомы с людьми, о которых никогда не слыхали, а? Разве это возможно?

Все это время патриарх ясно улыбался, благосклонно кивая или покачивая головой – смотря по тому, что требовалось.

– Что касается ручательства, – продолжил Панкс, – то вы ведь знаете, что такое ручательство. Лучшее ручательство – свой глаз. Возьмите хоть жильцов здешнего подворья. Они все готовы поручиться друг за друга, только позвольте им это. Но с какой стати позволять? Что за радость быть обманутым двумя людьми вместо одного! И одного довольно! Субъект, который не может уплатить, ручается за другого субъекта, который тоже не может уплатить, что тот может уплатить. Все равно как если бы субъект с деревянными ногами поручился за другого субъекта с деревянными ногами, что у того ноги настоящие. Из-за этого ни один ни другой не сделаются хорошими ходоками, а возни с четырьмя деревянными ногами гораздо больше, чем с двумя, когда вам не нужно ни одной. – Выпустив весь свой пар, мистер Панкс закончил свою речь.

Минутная пауза, наступившая за его словами, была прервана теткой мистера Финчинга, которая со времени своего последнего заявления сидела, выпрямившись, в состоянии каталепсии [42]42
  Судорожное сокращение мышц, сопровождаемое оцепенением и расстройством сознания.


[Закрыть]. Теперь она заерзала в судороге, способной произвести потрясающее впечатление на нервы непосвященного, и в смертельном негодовании объявила:

– Вы не можете сделать головы с мозгом из медного набалдашника. Не могли бы сделать, когда был жив дядя Джордж, а когда умер – и подавно!

Мистер Панкс тотчас ответил со своим обычным хладнокровием:

– В самом деле, сударыня? Ей-богу, вы удивляете меня!

Несмотря на такое присутствие духа, заявление тетки мистера Финчинга произвело удручающее впечатление на всю компанию, так как, во-первых, слишком очевидно было, что под медным набалдашником подразумевалась злополучная голова Кленнэма, во-вторых, никто не знал, что это за дядя Джордж, кому он приходится дядей или какой зловещий призрак вызывается из могилы под этим именем.

Ввиду этого Флора заметила – впрочем, не без торжества и гордости своим наследством, – что тетка мистера Финчинга очень оживлена сегодня и что им пора уходить. Но тетка мистера Финчинга оказалась настолько оживленной, что приняла это заявление с неожиданным гневом и отказалась уходить, прибавив со многими оскорбительными выражениями, что если он (очевидно, подразумевая Кленнэма) намерен ее выгнать, то пусть вышвырнет ее за окно, и выразила настойчивое желание посмотреть, как он исполнит эту церемонию.

В этом затруднительном положении Панкс, ресурсы которого, по-видимому, были неистощимы, украдкой надел шляпу, украдкой выскользнул за дверь и украдкой вернулся обратно с искусственным румянцем на лице, точно несколько недель провел в деревне.

– Кого я вижу, – воскликнул он, ероша себе волосы от удивления, – вы ли это, сударыня? Как вы поживаетe, сударыня? У вас прекрасный вид. Как я рад вас видеть! Позвольте вашу руку, сударыня, не угодно ли вам пройтись со мной, прогулятья немножко?

Таким манером он галантно и успешно выпроводил вон тетку мистера Финчинга. За ними последовал патриархальный мистер Кесби, делая вид, что поступает по собственной инициативе, а за ним и Флора, которая (к своему крайнему удовольствию) успела заметить томным шепотом своему бывшему обожателю, что они выпили до дна кубок жизни, и закинуть таинственный намек, из которого можно было заключить, что на дне оказался покойный мистер Финчинг.