Текст книги "Вернуть семью любой ценой (СИ)"
Автор книги: Чарли Ви
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
Глава 33
Мы молча ехали обратно. Я смотрела в тёмное окно, и внутри всё медленно остывало, превращаясь в тяжёлую, безразличную усталость. Я так надеялась на тётю Иру. Видела в ней единственного взрослого союзника, того, кто помнит моего отца, кто был свидетелем. И её трусливый отказ, её оправдания палачу… Это было хуже, чем просто предательство. Это была капитуляция. Признание, что зло сильнее, и с ним проще смириться, чем бороться.
Максим молчал почти до самой трассы. Только когда за окном замелькали редкие огни машин, движущихся в город, он заговорил, и его голос, ровный и деловой, вывел меня из оцепенения.
– То, что тётка отказалась помогать, никак не мешает нашему плану. Это её выбор. Наш от этого не меняется.
Я повернула голову, прищурив глаза в полумраке салона. Что он имел в виду? Мы лишились главного свидетеля и, возможно, ключевого доказательства.
– Как это? – спросила я сдавленно.
– Мы всего добьёмся сами, – сказал он твёрдо, бросая быстрый взгляд в зеркало заднего вида на спящую Машу. – Имя нотариуса я знаю. Антонина Петровна Заречная. У неё частная контора в центре.
– Да, тётя то же самое говорила, – кивнула я. – Она родственница дяди. И он, скорее всего, её так же запугал, как и тётю.
Максим кивнул, одной рукой уверенно, поворачивая руль, выезжая на скоростную полосу. – Согласен. Поэтому мой знакомый поговорит с ней… как надо. Он умеет. Убедит, что хранить чужие секреты и подделывать документы сейчас – очень невыгодно для её здоровья и карьеры. Теперь остаётся только достать записную книжку твоего отца.
– Тётя Ира говорила, что перепрятала её в надёжное место… – начала я, вспомнив её испуганные глаза и слова о «доверии», я поняла истину.
– Насколько я понял из того, что она сейчас сказала, – перебил Максим, – она ничего не трогала. Или, что более вероятно, нашла, испугалась и вернула всё на место. Значит, книжка всё там же. В доме.
– Скорее всего, в кабинете дяди, – согласилась я, чувствуя, как в груди снова загорается знакомая, ясная злость. Она была лучше уныния. – У него там сейф…
– Вряд ли он в сейфе её держит, раз тётка смогла до неё добраться, – парировал Максим.
– Если не в сейфе, то всё равно в кабинете. Он меня туда никогда не пускал. Это его святая святых, – и в памяти всплыли десятки раз, когда дверь в тот кабинет захлопывалась у меня перед носом.
– Значит, найму человека, который проверит, – решил Максим.
– Там на дверях замки. Хорошие. Не так просто туда попасть.
Он фыркнул, и в этом звуке было столько уверенности, он действительно верил в то, что победить дядю не так уж и сложно.
– Я же не бомжа с улицы нанимать собираюсь, Вика. Есть люди, специально обученные. Им любой замок по зубам. И камеры, если они есть, обойдут.
Мне не нравилась его уверенность, она ослепляла его. Он мыслил как богач, который привык, что деньги и связи решают всё. Он не знал моего дяди. Не знал его извращённой, параноидальной хитрости.
– Вот только им не по зубам логика моего дяди, – сказала я тихо. – Я должна пойти тоже. Твой «специалист» будет искать в ящиках, за картинами, в книгах. А я… я знаю его. Я десять лет жила с ним и знаю его повадки, как он мыслит, его манию контроля. Уверена, что догадаюсь быстрее, чем твои специальные люди, где он мог спрятать то, что считает важным, но не хочет держать в сейфе. Потому что сейф – первое, что проверят. А дневник отца – это не деньги и не акции. Это улика. Он мог спрятать её там, где её никто не подумает искать. Я должна быть там.
Максим резко повернул голову, бросив на меня сердитый, испепеляющий взгляд. В свете фонарей его лицо выглядело суровым. – Это слишком опасно. Не обсуждается.
– Жить с ним десять лет тоже было опасно, – парировала я, не отводя глаз. – Но я ведь жила. И выжила. И до сих пор помню, как пахнет пыль на чердаке, потому что я там пряталась, когда он был в ярости. Я знаю каждую трещинку в том доме. И я иду.
Я смотрела на его жёсткий профиль, в машине повисло то самое напряжённое молчание, полное немой борьбы. Я видела, как в нём борются желание приказать, запретить – и холодное осознание, что я права. Что мой опыт, этот горький, страшный опыт, – сейчас наше главное оружие.
Он не сказал ни слова. Но в его сжатых челюстях, в том, как он сильнее нажал на газ, я прочла молчаливое, неохотное согласие. Он ненавидел это, но признавал мою правоту.
Я повернулась к окну, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Мы ехали уже довольно долго, и пейзаж за окном стал слишком знакомым. Я резко выпрямилась.
– Максим, мы пропустили поворот. Куда ты едешь?
Он не сразу ответил, будто собирался с мыслями. – Везу вас к себе, – наконец произнёс он. – Оставаться в твоей квартире сейчас небезопасно. Твой дядя уже знает, что мы копаем вокруг твоей тётки. Он может решить ударить первым. И ударит по самому слабому месту. По тебе и Маше. У меня дом – крепость. Когда мы покончим с твоим дядей, вернёшься обратно, если захочешь.
Он говорил спокойно, логично, как о чём-то само собой разумеющемся. И от этой логичности, от этого тотального контроля над моей жизнью, у меня снова внутри всё вскипело. Я скрестила руки на груди.
– То есть теперь ты решил не дочь похитить, а нас обеих? – вырвалось у меня, голос дрожал от возмущения. – Просто сменил тактику? Раньше – угрозы и силу, а теперь – под предлогом заботы?
Он тяжело вздохнул.
– Вика, что ты придумываешь. Не похищаю я вас. Просто беспокоюсь. Неужели тебе так сложно принять простую мысль, что я тебе не враг?
Маша всхлипнула во сне, и мы оба замолчали прислушиваясь. Она успокоилась, уткнувшись носом в игрушку.
Я не ответила ему. Просто отвернулась к окну, за которым мелькали уже не городские огни, а тёмные силуэты заборов и деревьев элитного пригорода, ведущие к его особняку. И хоть я где-то в глубине души понимала, что он прав, всё равно злость, глухая обида не готовы были принимать его помощь.
«Это ненадолго, Вика. Как только с дядей будет покончено, мы уйдём», – пообещала я себе мысленно.
Глава 34
Вика молчала. Больше ничего не говорила, но я видел, как на её лице сменяются эмоции, от злости к холодности.
Когда я остановил машину перед особняком, Вика, со спящей Машей на руках, застыла перед домом, словно уговаривала себя войти.
Я готовился к новой вспышке, к протесту, к ненависти. Но её не было. Она просто стояла, глядя на мой дом – свою новую, временную тюрьму как она обозвала его – с таким ледяным, безразличным выражением, что у меня сердце сжалось сильнее, чем от любой её ругани.
Она пошла к дверям сама, не дожидаясь, пока я открою. Её спина была прямой, но казалось невероятно хрупкой. Каждую секунду мне приходилось сдерживать себя и свои чувства, чтобы не рвануть к ней и не обнять. Хотелось забрать Машу, чтобы руки Вики не дрожали от тяжести малышки. Но я понимал, сделай я хоть одно резкое движение она, словно дикое животное отскочит и бросится обратно в машину.
Самое главное она была здесь. Под моей крышей. В безопасности. Это было глупо, иррационально, но всё внутри кричало от удовлетворения, будто какой-то древний, звериный инстинкт наконец утихомирился. Самый важный пазл встал на место. Пусть не идеально, пусть под давлением, но он был на месте. Она была рядом.
Мы зашли в холл дома, Вика замерла. Прижала Машу к себе ещё крепче. Здесь она была впервые.
– Идём, покажу тебе комнату, – позвал её.
Она лишь кивнула, не глядя на меня. Мы поднялись. Я открыл дверь в ту комнату, где жила Маша. Светлые стены, большая кровать, мягкий ковёр, и у стены – новая, идеально белая детская кроватка. Я боялся, что Вике не понравится дизайн. Но она просто вошла, бросила беглый взгляд и осторожно уложила Машу.
Машенька тут же заворочалась, открыла глаза. Её сонный взгляд поплыл по комнате, нашёл меня… и её лицо озарилось самой солнечной, самой доверчивой улыбкой на свете.
– Па-па! – радостно позвала она и потянула ко мне ручки.
Тёпло расползлось по моей груди. Я шагнул вперёд, подхватил её, прижал к себе, вдыхая этот детский запах. Она устроилась у меня на руках, совершенно расслабленно, как будто это было самое естественное место в мире.
Вика стояла рядом и смотрела немного растерянно, с детской обида. Она не понимала. В её картине мира я был монстром, чудовищем, которое всё отняло у неё. Она не понимала, как это чудовище может держать её ребёнка, а ребёнок – так безоглядно к нему тянуться. Её внутренняя вселенная, построенная на ненависти ко мне, дала трещину, и это причиняло ей страдание.
А я-то знал. Знал. Маша тянется ко мне, потому что чувствует отцовскую любовь. Не зря же говорят, дети чувствуют искренность. Я любил свою девочку. Но моя любовь была не в красивых словах, которые я никогда не умел говорить. она была в моей защите, в поддержке, в желании сделать всё для своего малышки.
Я хотел этого ребёнка. От неё. Не для сделки, не для наследства, не для «продолжения рода». Просто хотел. Это была часть Вики. Часть нас, какими бы мы ни были. И Маша, чистая и нежная, видела эту правду сквозь все наши взрослые войны.
– Она, наверное, проголодалась, – нарушил я тягостное молчание, стараясь говорить как можно мягче. – И ты тоже. Спустимся? Повар что-нибудь должен был приготовить.
Вика молча кивнула, опустила глаза. Чтобы не травить ей душу, я передал Вике Машу. Та уже проснулась окончательно и радостно болтала ножками, оглядывая новое место с интересом.
На кухне, в свете тёплых ламп, пахло супом и свежей выпечкой. Я усадил Машу в высокий стульчик (его никто не убрал, и слава богу – я мысленно повысил зарплату всему штату слуг).
Вика села напротив, механически разглаживая салфетку.
И в этот момент зазвонил мой телефон. «Арсений».
– Извини, – сказал я вставая. – Это по нашему вопросу. Я в кабинете. Чувствуй себя как дома. Еда в холодильнике.
Уединившись в кабинете, я принял вызов.
– Говори, Арс.
– Макс, – его голос, как всегда, был спокоен и слегка насмешлив. – По бухгалтеру – почти готов. Ты ещё просил проработать «посещение» особняка паука.
– Да. План изменился. Нужно не просто проверить. Нужно достать одну конкретную вещь. Бумажную записную книжку, дневник Викиного отца. Она где-то в кабинете паука. И думаю, там достаточно данных, чтобы приложить к делу, – Я сделал паузу, заставляя себя произнести следующее. – И для этого нам нужна Вика. Она знает его повадки. Она пойдёт с твоим человеком.
В трубке повисло короткое, но красноречивое молчание. – Ты в своём уме? Ты хочешь свою… женщину тащить на такое? Это же не экскурсия.
– Она настаивает, – отрезал я. – И она права. Без неё можем промахнуться. Значит, нужно чистое «окно». Паук должен исчезнуть из дома на несколько часов. Без лишних глаз. Сможешь устроить?
Арсений задумался. Я слышал, как он постукивает карандашом по столу. – Устроить… – протянул он. – Можно. У него сейчас один нервный партнёр, через которого он пытается выкарабкаться. Мы можем устроить для этого партнёра «срочную необходимость» встретиться с ним. Прямо сейчас. На другом конце города. Создать иллюзию, что от этого зависит всё. Вызов, от которого он не сможет отказаться. На пару часов этого хватит. Охрану, скорее всего, оставит снаружи. Внутри будет чисто. Твоя Вика и мой человек войдут через чёрный ход. Замок на кабинете – дело техники.
Я закрыл глаза, прокручивая схему. Риск есть, но минимальный. – Добро, – ответил я. – Только давай как можно быстрее. И чтоб твой человек был не просто мышцей. Чтобы был с головой. И чтобы прислушивался к Вике. В этом деле она лучше паука понимает, чем мы. – Понял, – согласился Арсений. – Буду на связи. Я положил трубку и несколько секунд сидел, глядя в тёмное окно, за которым отражался свет моего кабинета и моё собственное отражение.
Итак, остался последний штрих. Самый важный. И дай бог нам повезёт. Ловушка захлопнется с пауком внутри.
Глава 35
Тишина в этом огромном доме была особенной. Не той, что в пустой квартире, там она была уютной, здесь же она была плотной, бархатной, купленной за большие деньги. Она обволакивала, как дорогой плед, и одновременно давила. Каждый мой шаг по паркету отдавался приглушённым эхом.
«Временная тюрьма» – так я окрестила новый особняк Максима. И теперь, глядя на высокие потолки, мраморную лестницу и безликие дорогие картины на стенах, это определение казалось всё более точным. Тюрьма, где решётки заменены на камеры наблюдения и молчаливую армию прислуги, а надзиратель… надзиратель пытается казаться гостеприимным хозяином.
Зато комната, которую он показал, была по-настоящему прекрасна. Светлая, просторная, с огромной кроватью и уютным креслом у окна. И эта детская кроватка… идеально белая, новая, стоящая тут, будто её ждали. Да, Максим действительно ждал нас. Он этого не скрывал.
На кухне всё сияло – столешницы из тёмного камня, матовая сталь бытовой техники, идеально ровные линии шкафов. Ни одной лишней вещи. Ни капли жизни. Как в музее или на картинке из дорогого журнала.
Меня раздражало здесь всё, но что нельзя было отнять так это то, что здесь я действительно чувствовала себя в безопасности. Странное просто алогичное мышление. Ведь я должна бояться Максима. Он временный союзник. И всё же...
Я пыталась отгородиться от этих мыслей, механически разглаживая салфетку.
«Это ненадолго», – снова повторила я себе, но в этот раз мантра звучала уже не так уверенно.
Маша, усаженная в роскошный деревянный стульчик, с интересом размазывала пюре по столику. Я смотрела на неё и видела, как спокойно она себя вела, будто чувствовала себя как дома.
И снова сердце сжалось от той же старой, ноющей боли.
«Па-па!» Её радостный возглас всё ещё звенел у меня в ушах. Она тянется к нему. Она видит в нём… папу, его любовь и заботу. Настоящую, неподдельную. Я видела это в его глазах, когда он смотрел на неё.
И в этом была самая страшная ловушка. Ненавидеть человека, который причинил тебе зло, – это просто. А что делать с человеком, который причинил зло тебе, но искренне любит твоего ребёнка? Как разделить эти две его ипостаси в своей голове? Как объяснить Маше в будущем, почему мама боится и ненавидит папу?
«Ничего объяснять не придётся, – сурово напомнила я себе, отодвигая тарелку. – Мы не задержимся. Как только найдём дневник, как только с дядей будет покончено…»
Маша попросилась на пол. Я вытерла ей ручки и отпустила. Она уже носилась как заведённая машинка. Я едва успевала за ней. В гостиной она увлеклась ковром и рисунками на нём. И я присела на диван. Ужасно хотелось спать. Видимо, после всего напряжения адреналин отступил и напала слабость. Мне показалось, я на секунду положила голову на подголовник и... провалилась в сон мгновенно, как в глубокий, чёрный колодец, где не было ни страхов, ни мыслей, ни этого давящего бархата тишины. Была только усталость, которая накрыла с головой.
Потом что-то изменилось. Я почувствовала движение, тепло и дыхание. Твёрдую поверхность под моей щекой. Запах. Чистый, мужской, с едва уловимыми нотами чего-то древесного и дорогого одеколона. Знакомый. Опасный.
Максим.
Инстинкт сработал раньше сознания. Я резко дёрнулось, но тело было ватным, непослушным.
– Маша? – прохрипела я, едва разжимая слипшиеся губы.
– Спит, – его тихий голос прозвучал прямо над головой. – В своей кроватке. Я её уложил.
Он нёс меня. По лестнице. Руки под коленями и за спиной держали, крепко прижимая к себе. Я зажмурилась, пытаясь прогнать остатки сна. Я не должна позволять ему себя носить. Это… это слишком.
– Сколько… – начала я.
– Часа три, – перебил он, продолжая подниматься. Его шаги были ровными, несмотря на мой вес. – Спи дальше. Тебе надо.
Мы поднялись наверх, но он прошёл мимо двери в «нашу» комнату. Паника, тупая и липкая, снова поднялась в горле.
– Я не буду с тобой спать, – вырвалось у меня шёпотом, полным тревоги, которая перевешивала даже сонливость.
Он не остановился, лишь слегка повернул голову, и в свете ночника я увидел жёсткую линию его скулы.
– Я тебя в отдельную комнату несу, чтобы ты выспалась. С Машей в спальне буду спать я.
Он будет спать с Машей? Заботиться о ней, сторожить её сон... вместо меня.
Максим вошёл в другую комнату, такую же большую, как и первая, уложил меня на огромную кровать. Прикосновения были быстрыми. Как только моя спина коснулась матраса, я мгновенно села, отодвинувшись к изголовью. Лежать перед ним, в таком уязвимом положении, я не могла. Не после всего.
Он не ушёл. Вместо этого опустился на край кровати, на приличном расстоянии, но его присутствие тут же заполнило собой всё пространство комнаты. Он смотрел на меня. Его взгляд был… усталым. И очень внимательным.
– Чего ты боишься? – спросил он тихо. Не в упрёк. Словно действительно пытался понять.
Свет от прикроватной лампы выхватывал его лицо из полумрака, подчёркивая морщины у глаз, жёсткую линию рта, который сейчас был расслаблен. Я искала в нём злость, презрение, ту самую холодную жестокость, что меня так пугала. Но не находила. Видела только того же мужчину, который с таким благоговением смотрел на Машу.
– Всего, – ответила я честно, обнимая свои колени. Голос всё ещё был хриплым от сна. – Тебя. Этого дома. Того, что будет завтра. И мне это не нравится.
Его брови чуть дрогнули.
– Почему? – он склонил голову набок, изучая меня.
– Потому что я знаю, кто ты. Ты – тот, кто украл мою дочь. Тот, кто едва не сломал меня. Тот, кого нужно ненавидеть, чтобы выжить. А теперь… теперь ты стоишь под дверью и сторожишь наш сон. Ты кормишь её ужином. Ты планируешь операцию, чтобы вернуть мне моё наследство. Ты хочешь показаться другим, а я помню тебя таким, какой ты есть на самом деле. И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как к тебе относиться. И поэтмоу страшно.
Я говорила, не отрывая от него взгляда, сбрасывая с души этот груз. Он слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым. Как странно, что я изливала душу врагу. Раньше ни за что бы ему ничего не рассказала. А сейчас мне будто необходимо было услышать то, что он скажет.
– Я не прошу тебя меня любить, Вика, – наконец сказал он. – Ты можешь продолжать меня ненавидеть. Имеешь полное право. Но знай одно: то, что было раньше… этого больше не повторится. Ни с тобой, ни с Машей. Я даю тебе слово.
«Слово». От Максима Одинцова. Оно было инструментом в его играх. Но сейчас, глядя на него, сидящего здесь, на краю кровати, усталого и не пытающегося ничего взять силой, я… почти поверила.
– Зачем? – прошептала я. – Зачем всё это? Зачем нам помогать? Ты же мог просто… отступить. Оставить меня в покое после того, как вернул Машу.
Он долго молчал, глядя куда-то мимо меня, в темноту. – Потому что я виноват, – произнёс он наконец. – И потому что она моя дочь. И потому что… – он запнулся, словно подбирая слова, которые давались ему с трудом, – потому что когда ты исчезла, вся жизнь стала какой-то пустой. А когда ты вернулась… в ней снова появился свет. Я не хочу его снова терять. Даже если ты меня ненавидишь. Просто хочу знать, что ты живёшь и у тебя всё хорошо.
От его слов в груди стало тесно и больно. Они были слишком откровенными. Слишком человечными. Они разрушали все стены, которые я так старательно возводила.
– Я не могу тебе ничего обещать, – сказала я, отводя взгляд. – Не могу обещать, что мы останемся в этом городе после всего. Я просто хочу, чтобы у Маши было всё хорошо. И чтобы мы с ней были в безопасности. Всё.
– Ты хочешь уехать? – удивился он.
– Да, – ответила я твёрдо.
– Хорошо, – кивнул он поднимаясь. – Надеюсь, ты разрешишь мне видеться с Машей. Хотя бы раз в месяц.
Ну почему он сейчас такой...такой...я даже злиться на него не могу. Сердце сжимается от боли за него и за Машу, а самая в этой ситуации выгляжу как плохая мать, которая хочет разлучить дочь с отцом.
– Спокойной ночи, Вика. Спи. Завтра будет трудный день, – не дожидаясь моего ответа, Максим вышел.
Глава 36
Утро настало слишком быстро. Я проснулась в чужой постели от тихого стука в дверь и голоса Максима:
– Пора вставать. Час на сборы.
Сердце тут же забилось в тревожном ритме, сметая остатки сна. На улице было ещё темно, часы показывали шесть утра.
Когда я спустилась, Максим уже стоял, одетый в тёмную, удобную одежду, пил кофе в столовой у окна. Он увидел меня и кивнул, его лицо было сосредоточенным, лишённым эмоций.
– Через полчаса приедет человек, – сказал он, отставив чашку. – Его зовут Лев. Он будет с тобой. Я буду на связи и неподалёку. Ты всё помнишь?
Я кивнула, говорить не хотелось, сердце стучало быстро и громко и срывалось на галоп, когда я думала о нашей миссии.
Лев оказался невысоким, коренастым мужчиной лет сорока с совершенно обычным, не запоминающимся лицом. Он не улыбнулся, просто коротко кивнул мне и Максиму.
– Готовы? – спросил он тихо. В его действия чувствовалась профессиональная собранность, без лишних движений и нервозности. Это немного успокоило.
Мы ехали в молчании на неприметной машине. Максим – за рулём, Лев и я – на заднем сиденье. Улицы города проплывали мимо, но я их не видела. Перед глазами стоял знакомый до боли фасад дядиного особняка, его тёмные окна, тяжёлая дверь. Лев коротко проинструктировал меня по дороге:
– Идёшь за мной. Не разговариваем. Только жесты. Ты показываешь – я делаю. Наша задача – быстро и тихо.
Машина остановилась в переулке за домом. Максим обернулся. Посмотрел на меня. – Удачи, – сказал он просто. И добавил, глядя уже на Льва: – При любом намёке на опасность, как только я скажу, что пора – вы выходите. Понятно?
– Понятно, – кивнул Лев. Мы вышли.
Воздух был холодным и колючим. Я последовала за Львом через пустой сад к задней стене дома. Он двигался бесшумно, как тень, я старалась повторять его движения, но сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно за километр. Вот он – «чёрный ход», маленькая, неприметная дверь для прислуги, которую я помнила с детства. Лев достал какие-то инструменты, и через несколько секунд тихого щелчка дверь отворилась.
Внутри пахло старым домом, полиролью и страхом – моим детским страхом, который будто впитался в эти стены. В доме царил полумрак. Дядя не любил яркое освещение. Лев включил маленький фонарик, освещая узкий коридор. Мы прошли мимо кухни, знакомой до тошноты, мимо столовой, где я когда-то сидела, боясь поднять глаза от тарелки. Минули угол коридора, где я часто стояла наказанная. Дядя воспитывал меня по старинке. В угол ставил на колени на соль или на горох.
И вот он – коридор к кабинету. Массивная дубовая дверь с бронзовой ручкой. Мой личный рубеж, который я никогда не смела переступать. Лев присел перед замком, снова повисла тишина, нарушаемая лишь слабым скрежетом металла. Минута, другая… щелчок, более громкий, чем у служебной двери. Лев медленно, беззвучно надавил на ручку, и дверь поползла внутрь.
Запах ударил в нос – дорогой табак, старые книги, власть. Кабинет. В слабом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щели в шторах, я увидела знакомые очертания: огромный письменный стол, кожаные кресла, полки до потолка. И сейф, встроенный в стену. Лев жестом спросил: «Начинаем с него?»
Я заставила себя сделать шаг. Свет от его фонарика скользнул по письменному столу, мрачным портретам на стенах, массивному сейфу в углу. «Сейф – первое, что проверят», – вспомнила я свои же слова Максиму. Но дядя не был бы собой, если бы положил улику прямо в сейф. Это было бы слишком просто, слишком очевидно для него. Он любил сложности. Любил чувствовать себя умнее всех. Любил прятать вещи на виду.
Я медленно обошла комнату, вглядываясь в каждую деталь. Полки с книгами, большинство из которых, я знала, никогда не открывались. Шкатулки с безделушками… Нет. Слишком банально.
Мой взгляд упал на камин. На старую, потёртую кочергу в подставке. Я замерла. Воспоминание ударило, как обухом: мне лет десять, я случайно залетела в кабинет, убегая от домашней учительницы. Дядя стоял у камина, чиркал зажигалкой о каминную полку, а потом… потом его рука потянулась не к поленьям, а куда-то вбок, в темноту ниши. Он что-то там проверял, поправлял. И тогда я увидела в его глазах я злость. В тот день он наказал меня особенно строго. Мне пришлось стоять весь день на табуретке, без обеда и ужина, без возможности присесть и сходить в туалет.
Я подошла к камину, опустилась на колени. Фонарь выхватил из темноты внутреннюю стенку камина. Ничего. Потом я посветила вправо, в узкую щель между боковой стенкой камина и кладкой. И увидела. Едва заметный, заподлицо со старым кирпичом, маленький чёрный глазок – датчик. А под ним, на уровне двух кирпичей от пола, шероховатость. Я провела пальцами. Это была не кладка. Это была тонкая панель, искусно замаскированная.
– Здесь, – выдохнула я Льву.
Он присел рядом, с другим инструментом. Через несколько секунд раздался тихий щелчок и панель отъехала, открыв небольшую, но глубокую нишу. Внутри лежали папки, несколько толстых конвертов… и она. Потрёпанная кожаная записная книжка с потёртым корешком. Я узнала её сразу. Это был тот самый блокнот, в который папа что-то записывал вечерами, сидя в своём кресле.
Руки задрожали. Я осторожно вынула дневник. Гладкая кожа приятно холодила руку.
– Отлично, – кивнул Лев, уже начиная закрывать нишу. – Уходим.
Я крепко прижала находку к груди и развернулась к выходу. Лев уже был у двери. Он потянул на себя массивную бронзовую ручку.
Дверь не поддалась.
Он нахмурился, приложил больше силы. Ничего. Тишину разорвал резкий, громкий щелчок сверху, и дверь с лёгким шипением опустилась ещё на сантиметр, будто в неё вбили клинья. Одновременно с этим погас слабый индикатор на рации у Льва.
Он вытащил рацию, нажал кнопку. Только мёртвая тишина и треск помех. – Глушилка, – произнёс он уже вслух, и в его ровном голосе впервые прозвучало напряжение. Он потянул дверь снова, упёрся плечом. Она не двигалась. – И блокиратор. Кабинет запечатан.
Холодный ужас, острее любого лезвия, пронзил меня с головы до пят. Я оглянулась. Никаких других выходов. Одно большое, забранное решёткой окно. Мы в ловушке. Совершенной, продуманной. Мышь в капкане.
– Должен быть механизм отключения… – пробормотал Лев, уже осматривая дверную коробку, стены рядом.
Но я знала дядю. Если он установил такую систему, то выключатель будет не здесь. Он будет где-то там, в его спальне, или даже в сейфе, под персональным кодом.
Я прислонилась спиной к стене, сжимая дневник. За окном, в чёрной бархатной тьме сада, не было ни огонька от машины Максима. Ничего. Рация не работала. Мы были отрезаны.
Лев продолжал методично простукивать стены, но по его напряжённым плечам я видела: план «тихо и быстро» провалился. Мы попались
