Текст книги "Вернуть семью любой ценой (СИ)"

Автор книги: Чарли Ви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 44

Дорога в машине кажется вечностью. Свет мигал за окнами, сирена выла, прорезая городской шум, внутри медики боролись за жизнь Максима. Перевязывали, ставили уколы, суетились, я не смотрела. Единственное, куда могла смотреть только на него. Будто мой взгляд помогал ему держаться за эту жизнь.

Я сжимала его руку. Его всегда горячие пальцы сейчас были непривычно холодными. Мои пальцы впивались в его кожу, будто пытаясь передать ему частичку своей жизни, свою волю к жизни. Сердце молило «останься». Он был без сознания, бледный, как мрамор, под кислородной маской. Я не отрывала от него взгляда, шепча те же слова, что и на ступенях: «Держись. Сейчас всё будет хорошо. Держись».

Как только машина подъехала к больнице, его на каталке укатили в закрытые двери, а я осталась в холодном, безликом коридоре. Моя одежда была в пятнах его крови. Я смотрела на свои ладони, на засохшие бордовые разводы, и меня начало трясти.

Через час примчался Арсений. Его лицо было каменным, но в глазах я увидела ту же тревогу, что застыла во мне. – Как он? – спросил он без предисловий, опускаясь на соседний стул. – В операционной, – прошептала я. – Пуля… в груди. Он сказал, что царапина… – голос сорвался.

Арсений тяжело вздохнул и положил руку мне на плечо. Жест был неуклюжим, но искренним. – Макс – крепкий орешек. Выкарабкается. С ним и не такое случалось, – сказал он, бодрясь, но в его голосе не было прежней уверенности. Нам оставалось только надеяться. – Кто в него стрелял? – спросила Арсений.

– Мой знакомый, Демид зовут. Он когда-то помог мне...но я даже не думала, что он может накинуться на меня. Ничего не понимаю. За что? Ревность? Но я ему ничего не обещала… мы даже не общались толком в последнее время!

Арсений слушал, не перебивая, его лицо становилось всё более хмурым. – Это не ревность, Вика, – сказал он наконец. – Это что-то другое. Надо разобраться.

Он достал телефон, отошёл в сторону и начал звонить. Разговаривал тихо, отрывисто. Я слышала лишь обрывки: «…проверь по базе…», «…связи с Николаем Витальевичем…», «…всю подноготную».

Пока он звонил, из дверей отделения вышел хирург – усталый мужчина лет пятидесяти в зелёном халате. Я вскочила, сердце замерло.

– Родственники Максима Борисовича Одинцова?

– Я, – выдохнула я. Арсений тут же был рядом.

– Состояние стабильное, но тяжёлое, – сказал врач профессионально-спокойным тоном. – Пуля прошла навылет, задев мышечную ткань и слегка зацепив верхний край лёгкого. К счастью, крупные сосуды и кость не задеты. Мы остановили кровотечение, провели ревизию раны, ушили. Потеря крови была значительной, сделали переливание. Сейчас он в реанимации, под наблюдением. Самое критическое позади, но следующие сутки – важные. Будем следить за показателями, предотвращать возможные осложнения – пневмонию, инфекцию.

Я слушала, выхватывая знакомые слова и цепляясь за ключевое – «стабильное», «критическое позади».

После обнадёживающих слов врача, я испытала облегчение. Всё напряжение стало отпускать, и навалилась слабость, ноги подкосились, я схватилась за стенку. Арсений поддержал меня под локоть. – Когда можно будет его увидеть? – спросил он за меня.

– Завтра утром, если динамика будет положительной. Сейчас ему нужен полный покой. Он под седацией.

Врач кивнул и ушёл. Я осталась стоять, переваривая информацию. Главное – будет жить.

– Вика, – голос Арсения вернул меня в реальность. – Тебе надо домой. Отдохнуть. Маша ждёт. Здесь сейчас ничего от тебя не зависит. Я останусь, буду координировать с врачами и охраной. Не переживай, Максу уже ничто не угрожает.

Он был прав. Бессмысленно сидеть здесь до утра. И Маша… о боже, Маша. Ей нужна была мама.

– Я… – начала я. – Он бы сам тебя отсюда выгнал, – мягко сказал Арсений. – Знаю я его. Я тебя отвезу. Утром, если всё будет хорошо, я сам тебя привезу.

Я согласилась. Потому что у меня не было сил спорить.

Дорога домой прошла как в тумане. Няня встретила меня взглядом, полным сочувствия, сказала, что Маша накормлена, искупана и играет в комнате. Я машинально кивнула и прошла в свою спальню.

Мне надо было сначала принять душ, прежде чем приближаться к ребёнку. Я тёрла с остервенением кожу, смывая с рук его запёкшуюся кровь, но ощущение липкой теплоты на коже не проходило. Надела пижаму, села на кровать и уставилась в темноту. Я не боялась одиночества, всегда чувствовала себя комфортно в тишине, но сейчас...одиночество давило. За последнее время я привыкла к тому, что Максим всегда рядом. Без него в доме было пусто.

Я взяла себя в руки, понимая, что Маше всё равно, что там в жизни взрослых происходит. Ей нужна мама именно сейчас. Направилась в комнату к дочке.

Маша, увидев меня, с радостным криком «Ма-ма-ма!» побежала ко мне навстречу, волоча за собой плюшевого зайца. Я подхватила её, прижала к себе, чувствуя, как её тёплое, доверчивое тельце наполняет меня теплом. Я целовала её пухлые щёчки, слушала её смешной лепет, качала на коленях. Я старалась улыбаться, отзываться на её восторг, строить башню из кубиков, которая немедленно разрушалась под её восторженным ударом ладошки.

Это был странный, раздвоенный вечер. Внешне я была здесь: смеялась, когда она смеялась, ловила её, когда она пыталась убежать. Внутри же я была там: в скорой, где сжимала его холодную руку;

Няня принесла ужин – лёгкий суп для Маши. Я покормила её. Потом наступило время купания. Я набрала тёплую пенную воду, опустила в неё Машу, и она захлопала в ладоши, разбрызгивая пену.

После ванны, вытерла её пушистым полотенцем и переодела в пижамку с мишками. Мы сели в кресло-качалку, и я начала читать ей сказку на ночь.

– Папа? – неожиданно спросила Маша.

– Папа скоро придёт, он сейчас уехал, – как смогла, попыталась ей объяснить. И снова от того, как Маша тянулась к Максиму, сердце защемило.

Я качала кресло, прижимая её к себе, и смотрела в тёмное окно. Где-то там он боролся за свою жизнь. А я здесь, в тепле и уюте, целая и невредимая, только потому, что он бросился под пулю.

Когда дыхание Маши стало ровным и глубоким, я осторожно уложила её в кроватку, поправила одеялко и ещё долго стояла над ней, слушая, как она дышит. Она была моим якорем. Моей причиной держаться.

Вернувшись в свою спальню, я снова ощутила гнетущую пустоту. Я села на край кровати, обхватив себя руками. Телефон лежал рядом, чёрный, молчаливый экран. Я боялась и ждала звонка. Боялась плохих новостей. Ждала любых.

Неожиданно телефон завибрировал. Я вздрогнула и схватила трубку. На экране высветилось «Арсений».

– Вика, – сразу услышала я. – Всё спокойно. Дежурный врач только что обошёл. Показатели стабильны. Спит. Охрана на месте.

Я выдохнула, но сердце всё так же ныло. Впереди ещё вся ночь. – Спасибо, – прошептала я.

– Не за что. Слушай, ты, наверное, хочешь знать, что удалось выяснить про того типа. Твоего знакомого Демида.

Моё сердце снова забилось чаще. – Говори.

– Он работал на твоего дядю, – сказал Арсений без предисловий. – Не просто наёмник. Близкий человек, доверенное лицо. Решал «специфические» задачи. Внедрение, слежка, давление. Тот самый, кто «обрабатывал» неудобных свидетелей для Николая Витальевича.

Мир вокруг меня поплыл. Я вспомнила тот день. Свои слёзы, своё отчаяние. И его, Демида, появившегося будто из ниоткуда. Его спокойный голос: «Вам помочь?». Его участие, которое казалось таким искренним. Всё это было спланированной ловушкой.

– Он… он с самого начала… – не могла договорить я.

– С самого начала, – подтвердил Арсений. – Дядя, видимо, хотел иметь свои глаза и уши рядом с тобой, особенно после того, как ты сбежала от Макса. Демид должен был следить, докладывать. А когда начался крах… Николай Витальевич, уже сидя в камере, судя по всему, отдал последний приказ. Устранить тебя.

Я молчала. Мне было нечем дышать. Вся та «доброта», всё «участие» – всё оказалось обманом. Он водил меня за нос, зная каждый мой шаг, каждую мою слабость. И я велась. Я, которая научилась никому не доверять, поверила незнакомцу. Удивительно, что ещё раньше ничего не сделал. А ведь мог.

– И… что с ним теперь? – спросила я.

В трубке повисла короткая пауза. – Демид мёртв, – ответил Арсений. – Выстрел Макса был точен. В сердце. Он знал, куда целиться.

В душе не появилось никакой жалости. Никакого сожаления я не испытывала сейчас. Только удовлетворение.

– Значит, всё кончено, – прошептала я больше для себя. – Все нити обрезаны.

– Кажется, что да. Но охрану снимать ещё рано, – ответил Арсений. – Теперь остаётся только ждать, когда Макс окрепнет. И решать, что дальше.

– Спасибо, Арсений, – искренне сказала я. – Спасибо за всё. – Да особо не за что. Ложись спать, Вика. Завтра будет новый день.

Глава 45

Утро я проснулась рано и больше не уснула, просто лежала и слушала, как город за окном постепенно просыпается. Мысли кружились в голове хаотично и бесцельно. Надо было вставать, собираться ехать в больницу, но я никак не могла заставить себя встать.

Если бы Арсений не позвонил в полвосьмого, я бы, наверно, так и лежала в кровати. – Через пятнадцать минут буду у подъезда. Я звонил в больницу, с Максимом всё в порядке, ночью спал, утром проснулся. Врач разрешил навестить ненадолго. – Спасибо Арсений, – я кивнула, будто он мог это видеть, и бросилась собираться.

Нужно было взять для него вещи. Что-то из домашнего, удобное. Пижаму, трусы, халат, тапочки. Я открыла комод в его спальне. Здесь всё было пропитано его запахом, едва уловимым ароматом сандала. Сердце заныло. Я сложила его футболку, спортивные штаны.

Потом потянулась к нижнему ящику за носками. Рука скользнула по аккуратно сложённым стопкам и наткнулась на что-то твёрдое и угловатое в глубине, под носками. Я нахмурилась, отодвинула ткань.

Коробочка. Маленькая, из тёмно-синего бархата, чуть потёртая по краям. Та самая. В которой было кольцо, когда Максим делал мне предложение, а я была так счастлива и верила, что он это делает по любви.

Я замерла, держа её в ладонях. Мы же развелись. Я вернула его ему тогда, сразу после развода. Думала, он выбросит. Или продаст. Зачем хранить символ сделки, которая принесла ему столько хлопот?

Пальцы сами собой приоткрыли крышечку. Кольцо лежало там, на белой шёлковой подушечке, холодное и блестящее. Рядом с ним, аккуратно сложенный вчетверо, лежал небольшой листок бумаги. Старый, с пожелтевшими краями. Я узнала свой же почерк сразу – округлый, старательно выведенный. Из памяти совершенно стёрся этот момент, когда я, как влюблённая дурочка писала ему признание в любви сразу после свадьбы.

Ощущение было странным, будто я подсматриваю в замочную скважину в своё собственное прошлое. В ту девочку, которая ещё не знала, что любовь может быть оружием. Я развернула листок. Хотелось зажмуриться от стыда и неловкости за свою наивность, но я продолжала читать.

«Максим, ты сейчас в отъезде, а я не могу уснуть. Мне так странно писать тебе, и этот листок я, наверное, никогда тебе не отдам. Просто хочу выговориться хоть куда-нибудь. Я до сих пор не верю, что это всё происходит со мной. Что ты есть. Что ты смотришь на меня так, будто я не пустое место. Спасибо тебе за это. За то, что забрал меня. Здесь, с тобой, я впервые за долгие годы не боюсь. Иногда мне кажется, что это сон. Что я проснусь в своей старой комнате, и всё будет по-прежнему. Но потом я вспоминаю твою улыбку и понимаю – нет, это правда. Ты такой сильный. Такой настоящий. И я... я, кажется, влюбляюсь в тебя. По-настоящему. Не смейся надо мной, если найдёшь это. Просто знай. Твоя Вика».

Я прочла текст и снова, и ещё раз. Каждое слово жгло, как раскалённый уголёк. Стыд. Дикий, всепоглощающий стыд за ту наивную, слепую дурочку, которая видела рыцаря там, где был холодный стратег. Какая же я была идиотка. Какая простушка, поверившая в сказку, купленную по контракту.

Но следом за стыдом, медленно, как поднимающаяся со дна тёмная вода, пришло другое чувство. Щемящее, горькое и непреодолимое. Он хранил это. Все эти годы. Не выбросил. Не сжёг. Зачем? В качестве трофея? Напоминания о собственной победе? Или...

Или по другой причине? О которой он говорил вполголоса в той комнате у Арсения: «Когда ты исчезла, вся жизнь стала пустой».

Сердце застучало так быстро, внезапно стало нечем дышать. Я с силой захлопнула коробочку, словно пытаясь запереть внутри вырвавшиеся наружу чувства. Я уже давно решила, что уеду. Да сейчас сбежать будет наверно свинством, но зато он не рванёт за мной в погоню. Сейчас самое лучшее время. Но что-то меня останавливало.

Как только он окрепнет, встанет на ноги – я уеду. Заберу Машу, возьму своё наследство и начну новую жизнь. Далеко отсюда. Без него, – решила я, отодвигая неприятный момент разлуки.

Но эта коробочка... Это дурацкое, детское письмо... Они раскачивали почву под ногами. Они напоминали, что под слоями боли, предательства и гнева всё ещё тлеет чувство. Ненормальное. Искалеченное. Противоречивое до безумия. Но первая любовь, слепая и искренняя, так и не умерла.

Гудок машины под окном заставил вздрогнуть. Арсений. Я судорожно сунула коробочку обратно в ящик, прикрыла её носками, будто пряча улику. Схватила собранную сумку и выскочила из комнаты. Надо было брать Машу. Я не могла оставить её. Итак вчера почти весь день она провела с няней, да и Максиму наверно будет приятно увидеть дочь.

Дорога в больницу прошла в молчании. Арсений бросил на меня пару оценивающих взглядов, но не лез с расспросами. Я обняла Машу, прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь привести в порядок хаос в голове. Бесполезно. Все мысли сводились к нему.

Нас пустили в палату реанимации ненадолго. Он лежал на высокой койке, бледный, как простыни, с трубками и датчиками вокруг. Кислородная маска скрывала нижнюю часть лица, но глаза... Глаза были живыми, морщинки вокруг глаз обострились, и я поняла что он улыбается.

– Па-па! – радостно залепетала Маша, вырываясь из моих рук и подбегая к кровати. Она не понимала всей серьёзности, видела только папу. – Бо-бо? – спросила она, трогая край одеяла умным, сочувствующим взглядом.

Максим кивнул, едва заметно. Шевельнул свободной от капельницы рукой, пытаясь дотянуться до её кудрявой головки. Движение далось ему тяжело, лицо исказила гримаса боли, но он всё же коснулся её волос, погладил.

– Привезла её, – тихо сказала я, останавливаясь в ногах кровати. – Не хотела оставлять.

Он перевёл взгляд на меня, и маска над его ртом дрогнула – он попытался улыбнуться. Снял маску на секунду, голос был хриплым, слабым: – Спасибо. Правильно... что привезла.

Маша, удовлетворившись тем, что папа «здравствует», увлеклась блестящей стойкой с капельницей. Я придвинула стул и села рядом, осторожно взяла его левую руку – тёплую, тяжёлую, с фиолетовым синяком от катетера. Сжала её пальцами.

Он сжал их в ответ. – Всё... хорошо? Ничего... не случилось? – прошептал он, всматриваясь в моё лицо.

– Всё хорошо, – выдохнула я, и голос дрогнул. – Я... Я так испугалась. Максим, там было так много крови...

Он снова попытался улыбнуться, криво, через силу. – Зато... дурная кровь вышла. Теперь буду... послушным. И покладистым. Обещаю.

Шутка была плоской, вымученной, но из-за неё я готова была расплакаться. Я опустила голову, прижала его ладонь к своей щеке. – Не шути так, – прошептала я. – Пожалуйста.

Мы молчали несколько минут. Я гладила его руку, он смотрел на меня тем пристальным, изучающим взглядом, который видел, кажется, больше, чем я сама хотела показывать. В палате было тихо, только писк аппаратов и бормотание Маши, разговаривавшей с пластиковой бутылочкой из-под физраствора.

Я сидела, держа его руку, и понимала, что мой план дал трещину. Я не могла уехать. Потому что, даже ненавидя его, страшась его, я всё ещё любила. Ненормальной, больной любовью, которую невозможно просто вычеркнуть и забыть.

Глава 46

Последние две недели растянулись в новом, непривычном для меня ритме.

Максим медленно, но верно шёл на поправку. Его ещё не выписали – рана была серьёзной, требовала наблюдения, – но из реанимации перевели в обычную палату. Он уже мог сидеть, понемногу вставать и делать несколько шагов, держась за стойку с капельницей. С каждым днём он возвращался к себе. Это проявилось в упрямом блеске глаз, в иронии, с которой комментировал больничные процедуры.

Мы с Машей приезжали каждый день. Иногда утром, иногда вечером, после моих всех дел. Палата понемногу обживалась. Я привезла его халат, книги, ноутбук (которым врачи разрешали пользоваться с неохотой). А потом появился игрушечный кукольный домик – красивый, яркий, который мы с Машей собрали прямо в палате, к восторгу дочери и к недовольству санитарок.

Максим, откинувшись на подушки, бледный, с улыбкой, а на его коленях, устроившись аккуратно, чтобы не сделать «папочке бо-бо» сидит Маша. Она передаёт ему несколько кукол, приглашая к игре, и Максим с энтузиазмом подыгрывает МАше. Изображает тонюсеньким голоском маму-куклу: «Ой, дорогой, нам надо купить новый диван!» или басом папы: «После работы только и мечтаю о тишине!». У него это получается до смешного неуклюже и невероятно трогательно. Маша тихонечко хихикает. Я же стою у двери с только что принесённым чаем и не могу сдержать улыбку. В груди что-то тает и смыкается, затягивая старые трещины этим теплом.

Наше перемирие окрепло. Оно стало чем-то вроде моста, который мы осторожно строили заново, без прежних планов и чертежей, просто кладя кирпичик за кирпичиком: общая забота о Маше, его советы по бизнесу (к которым я прислушивалась, но решения принимала сама – и он это спокойно принимал и уважал), даже молчаливое согласие не трогать прошлое, пока раны слишком свежи.

Единственным тревожным событием стало посещение Арины. Она пришла примерно через неделю его ранения, с огромной корзиной дорогих фруктов и наивным видом.

– Макс, родной, как я переживала! – щебетала она, пытаясь поправить ему одеяло. Он не стал грубить, просто остановил её ледяным взглядом. – Спасибо за визит, Арина. Но мы с тобой уже всё обсудили. Между нами ничего не может быть. Даже дружбы.

Я стояла у окна, наблюдая за этой сценой, и чувствовала что-то вроде брезгливого сожаления. Ревности не было. Какое же это жалкое зрелище – цепляться за человека, который давно и ясно дал понять, что ты ему не нужен. Она совсем себя не уважала.

И тогда подошла Маша. Она подбежала к кровати, встала между Ариной и отцом, раскинув ручонки, как маленький защитник, и громко заявила: – Ухади, тётя. Ты похая.

Воцарилась мёртвая тишина. Арина покраснела, потом побледнела. Максим, скрыв улыбку, лишь покачал головой. Через минуту она ушла, не сказав больше ни слова. А Маша, довольная, забралась к Максиму на колени, как будто только что победила дракона. Этот детский, честный протест поставил точку в истории Арины раз и навсегда.

А сегодня я ехала к нему одна. Маша осталась с няней – у меня был тяжёлый день. Наконец-то завершилась вся бумажная волокита, я официально, безоговорочно вступила в права наследства. На меня свалился бизнес отца, десятки бумаг, счёта, обязательства. Голова шла кругом. И как ни странно, единственный человек, с кем я хотела этим поделиться, с кем могла посоветоваться без страха выглядеть глупо, был Максим.

Открыв дверь палаты, я замерла на пороге. Кровать была пуста и смята. Паника сдавила грудь. – Максим? – позвала я.

Дверь ванной комнаты открылась, оттуда вышел Максим, опираясь на костыль, с мокрыми волосами и в свежей больничной пижаме. От него пахло смесью цитруса и мяты.

– Тебе разрешили вставать? Ещё и в душ один? – удивилась я. – Нет, – откровенно признался он, и в его глазах мелькнул знакомый озорной огонёк. – Но я так устал уже лежать. Хотел помыться. Зато чувствую себя как будто заново родился.

Я покачала головой, но подошла и молча подставила плечо, обнимая его за талию. Он не отказался от помощи, но я почувствовала, как он старается идти сам, не опираясь на меня всем весом. Мы сделали несколько шагов, и он указал подбородком на окно. – К окну хочу. Душно тут. На город посмотреть.

Мы подошли. За стеклом догорал зимний закат – полоска малинового и золотого над тёмными крышами, последний всплеск дня перед долгой ночью. Он обнял меня за плечи, притянул к себе, и я прижалась к его боку, осторожно, чтобы не задеть рану, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань.

– Как день прошёл? – спросил он тихо.

Я пожала плечами, уткнулась лбом в его плечо. – Всё официально. Теперь я… полноправная хозяйка этого хаоса. Даже не знаю, с чего начинать. – Начнёшь с главного, – сказал он уверенно. – Будешь двигаться маленькими шажками. Ты справишься. Я верю.

Он не говорил «я помогу», он говорил «ты справишься». И в этом была огромная разница. Теперь он видел во мне не слабую девочку, как раньше, а уверенную в себе женщину. И за эти две недели я открыла для себя нового Максима – не властного покровителя, а умного, опытного наставника, который делился знаниями, а не приказывал. Это было… ново и необычно.

Он помолчал, глядя на закат, и его следующая фраза прозвучала так тихо, что я почти не расслышала: – Я знаю, что ты ждёшь, пока я поправлюсь, чтобы уехать.

Я вздрогнула. Так, вот о чём он думал. Я не ответила, и он продолжил: – Могу попросить тебя задержаться до лета ещё? Со мной.

– Почему именно до лета? – спросила я.

– Хочу с Машей в деревню съездить. У меня там дом небольшой, у озера. Хочу показать ей лес, ромашки, как солнце встаёт над водой… Хочу запомнить её… и тебя… вот так. Счастливыми. Не в больнице. Просто… побыть вместе. Пока есть время.

«Пока есть время». Он просил не вечности, не обещаний. Он просил отсрочки. Несколько месяцев из будущего, которого, как он думал, у нас с ним не будет. И в этой просьбе не было требования, не было привычного давления. Была просьба и неподдельная грусть. Он смирился.

Задержаться до лета? Я уже приняла решение остаться навсегда. Просто ещё не нашла слов, чтобы сказать это. И не тороплюсь это делать. Я присматриваюсь, мне хочется верить, что изменения не исчезнут с его выздоровлением.

– Хорошо, – тихо сказала я, глядя прямо в его глаза. – Задержимся. До лета.

Он замер, будто не веря. Его лицо даже будто светлее стало. – Спасибо, – прошептал он.

И медленно, давая мне время отстраниться, наклонился. Он ждал моего согласия. Я его дала. Не отвернулась. Я подняла лицо и закрыла глаза.

Его поцелуй был осторожным, тёплым, нежным. Он не торопился, не требовал, просто касался моих губ, как будто заново узнавая их. А я отвечала. Сначала несмело, потом увереннее, обвивая руками его шею, забывая об осторожности, о прошлом, обо всех «но» и «почему».

Он прижал меня к себе, пряча лицо в моих волосах. – Спасибо, родная. Ты… ты намного мудрее меня. И лучше. Я не заслужил тебя.

Мы стояли так, обнявшись у окна, пока последняя полоска света не угасла за горизонтом.

Лето было ещё далеко. Но мы договорились дождаться его вместе. А там… там видно будет. Главное – мы были вместе. Что из этого получится? Я не знаю, но верю, что ещё один шанс мы заслужили.