Текст книги "Вернуть семью любой ценой (СИ)"

Автор книги: Чарли Ви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Эпилог

Я сижу на клетчатом пледе расстеленом на поляне, которая усыпана ромашками. В пальцах кручу травинку. Солнце заливает спину теплом, а подол лёгкого льняного платья колышется от ветерка, который пахнет медуницей. Вглядываюсь в горизонт, где голубое небо сливается с зеленью. Миллионы маленьких солнц с жёлтыми сердцевинами, качающихся в такт невидимому дыханию. А за ними, как страж из тёмно-изумрудного бархата, стоит лес, в глубине которого мы с Максимом нашли когда-то ключ от родника, а Маша в семь лет «потерялась» на пять минут, чтобы потом с торжеством вывести нас к гнезду с птенцами.

Рядом на спине лежит Максим с закрытыми глазами, закинув руку под голову, в уголке рта былинка пырея, которую он то покусывает, то поворачивает губами. Его лицо жёсткими, высеченными скулами, с сеточкой новых морщинок у глаз расслаблено. Его широкая ладонь лежит у меня на бедре. Большой палец лениво гладит меня. Он всегда так делает, словно напоминая мне: «Я здесь». Этот простой жест, повторяемый тысячи раз за эти годы, говорит мне о любви и безопасности больше, чем любые самые пафосные клятвы.

Я отрываю взгляд от его профиля и всматриваюсь в даль, выискивая две точки. Нахожу их. Чёрная и белая. Вот они увеличиваются, превращаясь в фигурки. Маша бежит впереди, её длинные, почти до поясницы, чёрные волосы, заплетённые в толстую косу, подпрыгивают вместе с ней. На ней просторная белая рубашка отца, намотанная на поясе узлом, и короткие джинсовые шорты. Ей пятнадцать. В её осанке, в размахе рук, в движениях уже нет детской угловатости – уже угадывается девичья грация. Кожа у неё белая, словно фарфоровая, доставшаяся неизвестно от кого из прабабушек, и из-за этого контраста с тёмными волосами и бровями её в школе прозвали Белоснежкой. Прозвище, которое она сначала ненавидела, а теперь носит с царственным достоинством.

За ней, отставая на полкорпуса и отчаянно махая руками, пытается угнаться Илья. Наш сын. Ему десять, и он живое доказательство того, как причудливо может смешаться кровь. От Максима ему достался упрямый, «деловой» подбородок и манера смотреть прямо, не отводя глаз, когда он уверен в своей правоте. От меня – цвет волос, мягкий пшеничный оттенок, который выгорает на солнце до льняной белизны, и мои серые, чуть раскосые глаза, которые сейчас сощурены от смеха. Он весь в движении и, кажется, что энергия бьёт из него ключом.

Их голоса, перекрывая друг друга, долетают до нас обрывками, вплетаясь в шелест травы и жужжание шмелей: – …а я говорила, что там быстрее! – Нечестно, ты старше! Мама, она срезала через канаву! – Я не срезала, я выбрала оптимальный маршрут, ты просто черепаха!

Их смех доносится до нас с Максимом. Я чувствую, как уголки моих губ сами собой ползут вверх. Это чувство – гордости, нежности, лёгкой грусти от быстротечности времени знакомо до боли.

Оно посещает меня всё чаще. Кажется, ещё вчера Маша была маленьким карапузом в панамке, который, раскинув ручонки, заслонял лежащего в больнице отца от непрошеной гостьи с криком «Ухади, тётя! Ты похая!».

Её детская правота тогда поставила жирную точку в целой эпохе нашей жизни. А теперь она почти взрослая девушка.

Максим обожает её. Это обожание – сложное, трепетное, иногда мучительное. Он, человек, привыкший контролировать всё и вся в своей вселенной, никак не может смириться, что его вселенная выросла и требует самостоятельности. Его гордость за её успехи, за её красоту и ум борется со страхом отпустить её в мир.

Я вижу это по тому, как он каждый раз замирает, провожая её взглядом, когда она уходит гулять с друзьями. По тому, как его челюсть напрягается, когда она надевает короткое платье. По ссорам, которые гремят порой в нашем доме – две сильные, упрямые личности, сталкивающиеся лоб в лоб. И я, зная их обоих, чаще всего выступаю буфером, переводчиком между языком отцовской тревоги и языком жажды свободы дочери.

Илья, запыхавшийся, с сияющими глазами, первым достигает нашего островка. Он не бросается в объятия, как было раньше, а останавливается, чуть смущённо поправляя взъерошенные волосы, и плюхается на покрывало рядом со мной. Потом, будто не выдержав, наклоняется и прижимается горячей, вспотевшей щекой к моему плечу. Это уже компромисс десятилетнего мужчины, который знает, что мамины объятия – лучшая награда, но уже стесняется проявлять нежности. Он же мужчина, а не маменькин сынок, так он объясняет.

Я обнимаю его, вдыхая запах солнца, травы и детства, которое ускользает сквозь пальцы и, который так хочется запомнить, запечатлеть в своей памяти. Мне тоже приходится учиться этой новой дистанции. Учиться и позволять ему набивать свои шишки. Быть опорой, но не костылём. Это больно и радостно одновременно.

Я старалась все эти тринадцать лет. Каждый день. Наполнить их детство не вещами, а присутствием. Не подарками, а вниманием. Быть той матерью, которой у меня не было: не строгой надзирательницей, а безопасной гаванью. Обнимать не за оценки, а просто так. Учила их доброте и справедливости. Видеть красоту в ромашке на обочине и смелость – в защите слабого.

Судя по Маше, с её балетной дисциплиной и острым чувством справедливости, и по Илье, с его упорством в художественной школе и сосредоточенностью в тхэквондо, семена дали всходы. Они уже показывают силу характера и умение противостоят насмешкам и попыткам некоторых ребят поиздеваться над ними. Хорошо, что есть и хорошие ребята, с которыми они дружат и поддерживают друг друга.

– Ну и как водичка? – спрашивает Максим, прищуривая один глаз. Его голос звучит лениво-довольным.

– Тёплая-тёплая! – выдыхает Маша, останавливаясь и закидывая тяжёлую косу за плечо. На её переносице блестят капельки пота. – Пап, ну ты же сам говорил, что в такую жару – только в воде спасение. Мы там будем по колено максимум! Мелько же, ты сам проверял вчера!

Максим медленно приоткрывает второй глаз, изучающе скользит взглядом по её возбуждённому лицу. В его взгляде – целая гамма: любовь, восхищение, знание всех её уловок и вечная отцовская тревога. – Разрешу, если… – начинает он своим «деловым» тоном.

– …буду осторожной и не буду нырять с разбегу, даже если очень захочется, и не заплыву дальше старой коряги, и буду следить за Ильёй, – выпаливает Маша одним духом, закатывая глаза, но в уголках её губ играет понимающая улыбка. Она знает этот ритуал наизусть. – Знаю я, пап. Обещаю что буду осторожной.

Максим смотрит на неё ещё секунду. – Ну, если обещаешь… тогда разрешаю, – он сдаётся. Его взгляд переходит на сына, который притих, стараясь выглядеть образцом благоразумия. – И тебя это тоже касается, Илья. На глубину не уходить. Коряга – красная линия.

Илья фыркает, но без злобы: – Пап, ты же сам знаешь, что я дальше коряги и не хожу. И нырять не люблю. Это Маша всё время прыгает с неё как с вышки…

– Вот что за привычка на сестру всё валить! – возмущается Маша, упирая руки в боки. – Я демонстрирую элементы синхронного плавания у берега! В крайнем случае – обследую дно на предмет артефактов!

– Я тебе предупредил, никаких прыжков с коряги и никаких поисков артефактов на дне, – парирует Максим строго. – Штраф за нарушение – мытьё посуды за всех на неделю вперёд.

Этот аргумент, проверенный временем, работает безотказно. Дети, получив долгожданный карт-бланш, испускают победные кличи и срываются с места, несясь к дому, чтобы переодеться в купальники. Их смех, шелест травы постепенно растворяется в летней полуденной дреме.

Я долго смотрю им вслед, пока они не скрываются за резными воротами нашего сада. И на душе появляется тёплое, уютное чувство спокойствия и счастья, ради которого стоит жить. – Хорошее здесь всё-таки место, – задумчиво говорю я вслух, больше для себя. – Идеальное

Максим двигается, переворачивается на бок, облокачиваясь на локоть. Его тень падает на меня. Он обнимает меня за плечи, притягивая так, что я оказываюсь полулёжа у него на груди, щекой к его майке. – Лучшее, – поправляет он, и его губы касаются моей макушки, потом виска. – Потому что наше.

Мы купили этот дом десять лет назад. Не строили на заказ, а нашли случайно. Заблудились по дороге из города, свернули на просёлок, и он просто… возник. Одноэтажный, крепкий, с огромной, залитой солнцем террасой и белыми ставнями. Он стоял среди яблоневого сада, словно ждал.

Его образ словно существовал всегда в наших общих мечтах. Максим нашёл хозяев, узнал цену, и мы выкупили его. Сделали ремонт и переехали в тот же год. Зимой здесь настоящая сказка: сугробы, дым, вьющийся столбом из кирпичной трубы, книги, которые мы читаем вслух у камина. А летом здесь поле, ромашки, чистый воздух. Настоящая благодать вдали от городской суеты и шума.

– Идём домой? Скоро наши медвежата вернутся голодные, – его голос возвращает меня из воспоминаний.

– Нет, – качаю головой, прикрывая глаза, чтобы продлить миг. – Ещё чуть-чуть. Хочу просто… побыть. На солнышке. С тобой.

Я прижимаюсь к нему сильнее, чувствуя под щекой знакомый ритм его сердца мощный, успокаивающий.

Вот эти мгновения я берегу больше всего. Когда все дела, что ждут в городе – мой кабинет с папками по восстановленному бизнесу отца (теперь это мой успешный, стабильный бизнес, в который Максим верил больше, чем я сама), его бесконечные стратегические советы и переговоры, школьные собрания, родительские чаты – всё это превращается в лёгкий фоновый шум, в далёкие облака на горизонте. Остаётся суть.

Трава под босыми ногами. Божья коровка, ползущая по моей руке. Его рука в моих волосах. Свобода, которая не в отсутствии обязательств, а в праве вот так, вдвоём, никуда не торопиться.

Тринадцать лет. Иногда, в такие вот моменты, наше прошлое кажется фильмом о других людях. О девушке, которая дрожала от страха в собственном доме. О мужчине с ледяными глазами, для которого она была разменной монетой.

Та жизнь кажется такой далёкой, почти нереальной. Мы отстроили новую. Кирпичик за кирпичиком. Доверие. Уважение. Любовь. Было трудно. Были ссоры, когда старые демоны просыпались. Были слёзы, когда казалось, что шрамы никогда не затянутся. Но мы каждый день делали выбор в пользу «нас».

Дядя умер от обширного инфаркта в тюремной больнице лет через пять после вынесения приговора. Я тогда помню выдохнула от облегчения потому, что несмотря на всю охрану, всё равно чувствовала напряжение. Я не могла отделаться от чувства, что за мной кто-то следит и что нападение может повториться. И когда дяди не стало, я была только рада.

Иногда я ловлю себя на мысли, что почти не помню его лица. Оно стёрлось, заменилось лицами наших детей.

Про Арину ходили слухи, что сбежала за океан с каким-то «крупным игроком», у того дела лопнули, и теперь она, говорят, обслуживает виллы новых богачей где-то во Флориде. Правда это или просто сплетни – не знаю. И не хочу выяснять.

– О чём задумалась? – его голос, ставший за годы моим внутренним камертоном, мягко возвращает меня в настоящее.

Я поворачиваю голову и смотрю ему в глаза.

– Ни о чём важном, – улыбаюсь я, касаясь его щеки, проводя пальцами по немного колючей щетине. – Просто наслаждаюсь. Тишиной. Свободой. Тобой. Всем этим.

Он обнимает меня крепче, так что я чувствую каждый мускул его тела.

– Я тебя обожаю, – шепчет он тихо. – Моя мудрая. Моя любимая. Моя железная леди.

Я молча целую его. Потому что все слова уже сказаны.

Где-то вдалеке, у дома, звонко хлопает калитка, и слышатся радостные крики. Дети переоделись и направились к речке. У нас есть полчаса, чтобы побыть ещё немного вместе, в уединении.

Наша жизнь, шумная, яркая, непредсказуемая, зовёт нас обратно. Но этот момент, застывший на поляне среди ромашек, под солнцем, которое медленно катится по небу, навсегда останется у нас. Как самый точный механизм определения нашего счастья.