Текст книги "Вернуть семью любой ценой (СИ)"
Автор книги: Чарли Ви
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
Глава 37
(Максим)
Двадцать семь минут. На три минуты дольше оговорённого плана. Я сидел за рулём, пальцы нервно постукивали по ободу руля. В ухе жужжала микрорация, но в ней царила мёртвая тишина. Ни условленного «всё чисто», ни сигнала тревоги. Ничего.
«Быстро и тихо, – напомнил я себе план. – Лев профессионал. Если бы что-то пошло не так, он бы подал сигнал».
А если у него нет возможности подать сигнал?
Я бросил взгляд на часы. Двадцать девять минут. Щёлкающий звук в наушнике заставил вздрогнуть – связь с Арсением.
– Макс, – начал Арс. – Паук выехал из ресторана. Направляется домой. Расчётное время в пути – двадцать минут, если не попадёт в пробку.
Чёрт. Двадцать минут. А Вика и Лев до сих пор в доме.
– Задержи его, – скомандовал я, уже открывая дверь. – Любой ценой. Создай аварию перед его машиной, позвони анонимно в полицию, что у него в багажнике наркотики, что угодно. Но чтобы он не подъехал к дому раньше, чем через сорок минут.
– Понял. Будет сделано.
Связь прервалась. Сорок минут. Это был максимум, на что я мог рассчитывать.
Я бесшумно пересёк сад, подошёл к чёрному ходу. Дверь была приоткрыта, как и оставили. Внутри – гробовая тишина и темнота. Я вытащил свой компактный фонарь и двинулся по коридору. Кухня, столовая, поворот… Кабинет. Дверь была закрыта.
Подёргал ручку. Заперто. Я прислушался – ни звука. Ни шороха, ни шагов.
Так не должно было быть. Я приблизился и тихо постучал костяшками по двери.
И почти сразу в ответ из-за двери донёсся чёткий ответ. Стук. Не хаотичный. Ровный, повторяющийся. Я замер, расшифровывая. Точка, точка, точка… тире, тире, тире… точка, точка, точка. SOS. Этот шифр знает наверно любой мальчишка, который в детстве играл в войнушку. Значит, Лев и Вика заперты там.
Значит, они там. И они в ловушке. Дверь не открывается, связь не работает. Лев не стал тратить время на попытки объяснить ситуацию стуком сложнее – он дал понять главное: они в беде.
Я отступил от двери, окидывая взглядом коридор. Нужен был план. Нужен был выход. Искать ключи или механизм открытия всё равно, что искать иголку в стоге сена. Но я должен что-то придумать.
Мысли, подпитываемые адреналином, прогоняли все варианты с бешеной скоростью. Вентиляция? Вряд ли, мы не в киношном боевике. Подвал? Если эта комната – стальная коробка, то ни с какой из сторон туда не подобраться.
Да, хреново, что я старика недооценил.
Может, механизм блокировки связан с предохранительным щитком. Это же электроника. Надеюсь, что это электроника.
А где в старом доме может быть главный электрощит, от которого запитана такая система? В подвале. Или в прихожей, у входа.
Я выбежал через чёрный ход и обежал дом, высматривая металлический бокс счётчика или внешний электрощиток. Потом снова зашёл в дом в поисках подвальной двери. Нашёл её рядом с кладовкой. Спустился.
Щиток был на глухой боковой стене, прикрытый декоративным кожухом. Я сорвал кожух. Старый, но внушительный щиток с рядом автоматов. Я не стал разбираться, какой автомат за что отвечает.
Без лишних раздумий я вырубил главный автомат.
Раздался глухой, удовлетворительный щелчок. Вроде обесточил. Гудение от вентиляции затихло.
Я замер, прислушиваясь. Изнутри не доносилось ни звука. Сработало ли? Разблокировалась ли дверь? Или система имела резервное питание? Я уже приготовился ломать дверь плечом, окно – чем придётся, когда услышал скрип.
Я вылетел из подвала и бросился обратно к кабинету. Сердце колотилось где-то в горле, каждый шаг отдавался в ушах громче, чем на самом деле.
На полном ходу навалился плечом на массивную дубовую дверь.
Удар отозвался глухой болью в плече и ключице. Дверь даже не дрогнула. Она была как часть стены – монолитной, непробиваемой.
Чёрт. ЧЁРТ!
Я отступил, отдышался, осматривая дверь при свете фонарика. Никаких видимых замочных скважин, кроме той, что вскрывал Лев. Значит, не ригель. Электронный блокиратор. И у него, судя по всему, был источник бесперебойного питания. Батарея, аккумулятор… что-то, что держало систему в рабочем состоянии даже после отключения электричества. Паук был слишком хитёр, чтобы оставить такую лазейку. Но чем чёрт не шутит.
Отчаяние, холодное и липкое, начало подбираться к горлу. Я стукнул кулаком по косяку, тихо выругавшись. Время текло сквозь пальцы. Арсений держал паука где-то в городе, но ненадолго. Он мог вернуться в любой момент. А они там, за этой проклятой дверью…
Мой взгляд упал на толстый плинтус, идущий вдоль стены в коридоре. Идея, дикая и отчаянная, мелькнула в голове. Эти старые особняки… проводка часто старая. И её иногда тянут именно в таких плинтусах-коробах. А если блокиратор питался от общей сети, то отключая рубильник, я убил основное питание. Но резервный аккумулятор мог быть внутри кабинета. Маленький, но мощный бесперебойник. И его, теоретически, можно найти. И отключить.
Но как сказать им об этом? Как объяснить, где искать?
Я вытащил из кармана складной карманный нож и с силой воткнул его в деревянный плинтус рядом с дверью. Дерево затрещало. Я стал выдирать длинную щепку, расширяя отверстие. Потом посветил внутрь. Пыль, паутина… и старая, в тканевой изоляции, электропроводка.
Я стукнул по двери, привлекая внимание. Прижался ухом к отверстию и, наконец, услышал очень приглушённо, но услышал голос Вики.
– Вика, – я позвал её. – Ты слышишь меня?
– Да, – послушался глухой ответ. – Максим… Лев говорит… рядом с дверью...где-то в доме должен быть… ручной аварийный сброс…
– Понял! – крикнул я в щель между дверью и косяком. – Ещё бы знать где. Времени нет.
– Не думаю, что он его установил где-то далеко, – это уже сам Лев заговорил. – Ищи тут же рядом.
Фонарик скользил по стенам, по косякам, по полу. Ничего. Ни рычагов, ни кнопок, ни скрытых панелей.
И тут мой взгляд снова упал на ту самую щель в плинтусе, которую я расширил ножом. На толстый слой пыли внутри и на старую проводку. И на то, что лежало под проводкой. Не пыль. Металлическая полоска. Тонкая, едва заметная, идущая параллельно проводам, но явно не связанная с ними.
Это был не электрический кабель. Это была тросовая тяга. Старомодный, чисто механический способ дистанционного управления. Такую могли поставить в старом доме лет тридцать назад, для сигнализации или, как раз, для аварийного ручного сброса сложного замка.
Сердце замерло. Неужели повезло?
Я просунул пальцы в щель, нащупал металлическую полоску. Она была туго натянута. Я потянул на себя. Ничего. Попытался сдвинуть вбок. Полоска дрогнула и скользнула влево примерно на сантиметр с тихим, едва слышным скрежетом где-то внутри стены.
Из-за двери кабинета раздался не щелчок, а другой звук – сухой, громкий *Ш-Ч-Ш-К*, будто массивная металлическая задвижка отъехала по салазкам.
Я рванул к двери, схватился за ручку и нажал.
Дверь поддалась. Не сразу, а с сопротивлением, будто что-то тяжёлое и инертное внутри стены ещё не до конца расцепилось. Я упёрся ногой в косяк и потянул изо всех сил.
С шипящим звуком отходящих пневмоупоров и скрежетом металла по металлу, створка медленно, но неумолимо поползла внутрь.
В проёме, в кромешной темноте кабинета, освещённые только бледным светом из окна, стояли они. Лев, принявший оборонительную стойку, сжав в руке тяжёлую пепельницу. И Вика. Она стояла прямо, прижимая к груди кожаный блокнот, её лицо в полумраке было искажено гримасой страха. Её широко открытые глаза встретились с моими. В них читалось всё: ужас ловушки, ярость к дяде, и сейчас – животное, всепоглощающее чувство спасения.
– Нельзя терять ни секунды, – скомандовал я, шагнул внутрь, схватил Вику за локоть и потянул к выходу. – Он может быть уже на подходе. Лев, ты замыкаешь.
Лев кивнул, мгновенно оценив обстановку.
Мы вырвались из кабинета в коридор. Я не выпускал Вику из руки. Дневник она сжимала так, будто от него зависела её жизнь.
Мы пронеслись через комнаты, миновали кухню. Чёрный ход зиял впереди тёмным прямоугольником свободы. Я выпустил Вику вперёд, обернулся, убедившись, что Лев следует вплотную.
И в этот самый момент в дальнем конце дома, со стороны парадного входа, раздался звук. Чёткий, громкий лязг поворачивающегося в замочной скважине ключа.
Паук вернулся. Раньше, чем мы рассчитывали.
Лев, не оборачиваясь, резко толкнул меня в спину в сторону выхода.
Мы вывалились вдвоём из двери. Я схватил Вику за руку снова, мы помчались через замёрзшие кусты к переулку, где ждала машина. Сзади, из дома, донёсся приглушённый возглас. Потом хлопок распахнувшейся двери. Они обнаружили нас.
Мы влетели в машину. Я завёл двигатель с пол-оборота и рванул с места.
Глава 38
Машина рванула из переулка, словно ночной призрак.
Я обернулась, прижавшись лбом к холодному стеклу. Когда на дорогу выбежали несколько силуэтов, я испуганно пригнулась, словно они могли в темноте разглядеть меня. Наша машина свернула за угол дома и растворилась в лабиринте узких улиц. Они нас не догонят уже. Максим правильно сделал, что не включил фары. Мы ехали в темноте, бесшумной тенью.
Воздух вырвался из лёгких с облегчением. Всё тело вдруг ослабло, будто из него выдернули стержень. Руки тряслись так, что я с трудом удерживала дневник. Я просто сидела, глядя на чёрные силуэты домов за окном, и пыталась осознать, что только что произошло.
Мы были в ловушке. Нас могли найти, поймать, уничтожить. А теперь… мы ехали по тёмным улицам, и у меня на коленях лежало то, ради чего всё это затевалось. Папин голос, запечатлённый в чернилах. И я была жива. Благодаря Льву. И благодаря… ему.
Мой взгляд невольно скользнул на зеркало заднего вида. Его глаза встретились с моими. Они всё ещё были серьёзными, сосредоточенными.
– Все целы? – спросил он.
Я кивнула, разжала пальцы и осторожно положила дневник на колени. Теперь, когда первый шок почти прошёл, я с ясностью поняла, что даже, если дядя не видел меня, он всё равно знает, что это были мы. И значит, теперь он понимал, что игра перешла в открытую войну. И у меня в руках было оружие.
Я посмотрела на Максима. На его профиль, освещённый мерцающими огнями города. – Что теперь? – спросила я.
Он на мгновение отвёл взгляд от дороги, снова встретившись со мной в зеркале. – Теперь, – сказал он твёрдо, – ты читаешь дневник и ищешь доказательства. Я еду за Машей. А потом – в надёжное место. Твой дядя сейчас в ярости. Он может попытаться ударить прямо сейчас. Наши дома – первые места, где он будет искать. И мы едем в полицию. Надо успеть первыми.
Меня бросило в жар, а потом в холод. Маша. Конечно. Я так увлеклась собой, что на секунду вытеснила из мыслей самое главное. Мой ребёнок.
Мы высадили Льва в безлюдном месте. Он молча кивнул нам и растворился в темноте, как и появился. Профессионал до конца.
Дорога к дому Максима показалась бесконечной. Я сидела, раскрыв дневник, и пыталась вникнуть в строки, написанные рукой отца. Но буквы прыгали перед глазами, сливаясь в неразборчивые каракули. Мозг отказывался воспринимать смысл.
Когда мы подъехали, Маша уже спала. Встревоженная няня быстро собрала вещи. Максим лично укутал спящую дочь в тёплый плед. Мы снова погрузились в машину, и на этот раз Максим повёз нас в неизвестном мне направлении.
Место, куда мы приехали, было не похоже на его вычурный особняк. Это был современный, строгий коттедж за высоким забором. Нас встретил сам Арсений Майоров. Высокий, широкоплечий мужчина, с пронзительными серыми глазами, которые оценивающе скользнули по мне, а потом по Максиму. Между ними прошёл немой диалог взглядов.
– Всё чисто? – спросил Максим. Арсений кивнул.
– Комната готова. Охрана утроена. Паук сюда не сунется. Не посмеет. До утра вы будете в безопасности.
Он провёл нас внутрь, показал гостевую спальню. Максим отнёс Машу в соседнюю комнатку, пристроенную к нашей. Я слышала, как он тихо ходит там, поправляет одеяло, бормочет что-то успокаивающее. Потом он вышел, оставив дверь приоткрытой.
– Она уснула, – прошептал он, и, указав взглядом на дневник в моих руках, продолжил. – Читай. Я буду рядом.
Он сел в кресло у окна, будто охраняя вход и выход одновременно.
И только теперь, когда стены были надёжны, а дочь была в безопасности, я смогла открыть дневник и погрузиться в прошлое.
Я открыла дневник на первой же странице и погрузилась в мир, который знала лишь по обрывкам своих воспоминаний. Мир своего отца.
Сначала это были сухие записи: встречи, суммы, названия компаний. Потом – более личные заметки, мысли.
«...Купил Вике того самого плюшевого мишку, о котором она мечтала. Её глаза загорелись – лучшая награда. Надо чаще быть дома...»
Губы сами растянулись в улыбке, но тут же замерли. Следующая запись была через несколько дней.
«...Переговоры с «Северсталью» провалились. Коля настаивал на жёсткой тактике, чуть не сорвал всё. Пришлось улаживать его косяки. Опять. Иногда думаю, что брат – моё главное препятствие».
Я перелистнула страницу. Тон становился жёстче.
«...Конкурент, Михалыч, снова вышел на тендер. Больше не могу терпеть его наглость. Дал указание «обработать» его ключевого поставщика. Пусть знает, с кем связывается. Бизнес – это война».
В груди что-то нервно дёрнулось. «Обработать»... Я всегда представляла отца джентльменом, честным игроком. А здесь – холодный расчёт, готовность идти по головам. Это было неприятное открытие для меня.
Записи о дяде Николае шли чередой, как нарастающий гул.
«...Коля опять завёл разговор о «слиянии для надёжности». Его глаза бегают. Чует, что я могу ускользнуть от него. Хочет прибрать всё к рукам. Называет это «заботой о семье». Лицемер».
«...Обнаружил несанкционированные транши на его личные счета из общего фонда. Он не стал отрицать. Сказал: «Ты же не отправишь родного брата в тюрьму? А без меня твой бизнес развалится, и твоя дочь останется ни с чем». Выбор между долгом и Викой... У него всегда был грязный талант бить в самые больные места».
Мне стало нехорошо. Я читала не о благородном человеке, как я думала про своего отца, а о жёстком бизнесмене, загнанном в угол другим хищником. И этот другой хищник был его братом. Моим дядей.
И вот она, запись, от которой кровь застыла в жилах. Она была неровной, чернила в одном месте размазаны, будто от капли воды... или чего-то другого.
«...Сегодня был «несчастный случай» на стройке. Грузовик чуть не задавил меня. «Неисправны тормоза», – говорят. Странно, что водитель – тот самый, которого устроил Коля месяц назад. Слишком много совпадений. Он больше не ждёт. Он решил ускорить процесс. Боюсь, следующий «несчастный случай» окажется удачным. Оставляю копии всех документов по схемам Коли у старого нотариуса, Антонины Петровны. Надеюсь, они никогда не понадобятся. Но если... если что-то случится, Вика должна знать правду. Даже если эта правда покажет ей отца не в лучшем свете. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Прости меня, дочка, за всё».
Я закрыла дневник. Руки дрожали так, что страницы шуршали. В ушах стоял гул. Всё, что я знала, всё, во что верила, разлетелось вдребезги.
Мой отец не был святым. Он был жёстким, беспринципным в бизнесе, готовым «обрабатывать» конкурентов. Он видел в дяде угрозу, но был связан условностями «семьи» и страхом за меня. А если бы нет? То он тоже избавился от него?
А дядя не просто хотел его бизнес. Он методично, хладнокровно пытался устранить брата. «Неудавшийся несчастный случай», а потом удавшийся. Это было убийство. Преднамеренное, хладнокровное убийство. И слова отца были доказательством.
Глава 39
Я сидела, уставившись в безупречно белую стену гостевой спальни. Но перед глазами стояли не её гладкие обои, а размазанные чернила на старой бумаге, неровный почерк, полный страха и горького осознания. «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь». Папа был прав. Но почему эта правда должна была быть такой ядовитой?
Все эти годы я носила в себе образ идеального отца – доброго, справедливого, несправедливо пострадавшего. Он был моей святыней, моим оправданием для собственной слабости: «Если бы папа был жив, он бы меня защитил». А теперь этот образ треснул, рассыпался, и из-под обломков выглянуло другое лицо. Умное, волевое, но беспощадное в деловой схватке. Человек, который тоже играл в грязные игры. Он просто проиграл более грязному игроку. Своему брату.
В горле стоял ком, но слёз не было. Была пустота. Чувство, будто меня обокрали дважды: сначала убили отца, а теперь у меня отняли и память о нём, оставив вместо светлого образа сложную, противоречивую, чужую мне реальность.
Я не слышала, как поднялся Максим. Только почувствовала, как матрас слегка прогнулся рядом.
– Что там? – наконец спросил он тихо. – Нашла?
Я кивнула. Опустила глаза. Внезапно в памяти всплыли воспоминания, как я постоянно ругала Максима в мыслях и сравнивала с отцом. Я была уверена, что папа ни за что бы не продался, как Максим. Не стал бы заключать сделки с совестью. А теперь? Теперь я была неуверена.
– Это хорошо. Значит, нам будет что предъявить в суде, – сказал Максим, не сводя с меня глаз, будто пытался подбодрить.
Я пожала плечами. Максим не тот человек с кем бы я хотела пооткровенничать, но внутри было так больно, мне необходимо было поговорить. – Оказалось… он не был таким, каким я его помнила. Он был… жёстким. Говорит о «войне», о том, как надо «обработать» людей. Он видел, что дядя – чудовище, но… он и сам таким был? – Я сжала кулаки, до боли вдавливая ногти в ладони. – А если бы не я? Если бы не его страх за меня, он бы тоже пошёл на всё, чтобы избавиться от брата? Они оба… они одного поля ягоды. Просто один оказался удачливее и беспринципнее. А я всё это время молилась на его портрет, думала, что он святой… а он… он просто человек.
Я замолчала, задыхаясь. Стыдно было за эти слова. Стыдно было предавать память отца. Но ещё хуже было продолжать верить в сказку. Не зря мне Максим говорил, что мне пора повзрослеть. Я злилась из-за его слова, а получается – он был прав.
Максим не перебивал. Когда я умолкла, он обнял меня за плечи. – Он и был просто человеком, Вика, – сказал он, и его голос прозвучал непривычно мягко. – Со своими недостатками, ошибками и слабостями, о которых дочери лучше не знать. Так устроен мир. Отцы – не боги. Они падают, ошибаются, принимают плохие решения. Даже самые любящие.
Он сделал паузу, подбирая слова. – Твой отец любил тебя. Это единственное, что в этой истории имеет значение. Всё остальное – бизнес, амбиции, борьба за власть – это просто фон. Он выбрал тебя. В конечном счёте, он проиграл, потому что поставил тебя выше денег и мести. А твой дядя выиграл, потому что поставил на первое место только себя. Вот и вся разница между ними. Не между святым и грешником. А между человеком, у которого было что терять, и тем, у кого ничего не осталось, кроме жажды наживы.
Я слушала Максима. Наверно, мне необходимо было это услышать. Да, отец не был ангелом.
Я прислонилась щекой к его плечу, не замечая этого жеста, поглощённая мыслями. От его тела исходило тепло и странное, непривычное спокойствие. – Мне просто надо привыкнуть, – прошептала я больше для себя. – Привыкнуть к тому, что он был не таким, как я его запомнила.
– Да, – просто сказал Максим. – И это нормально. Ты имеешь право злиться на него, жалеть его, разочаровываться и всё равно любить. Это не делает тебя плохой дочерью. Это делает тебя взрослой.
Взрослой. Да. Возможно, сегодняшняя ночь и украла у меня одного отца, но подарила другого – настоящего, не идеального, но своего. И, что ещё более странно, она подарила мне… эту неожиданную поддержку от человека, которого я ещё вчера считала главным врагом.
Время будто остановилось. В этой чужой комнате, под приглушённым светом торшера, мы сидели и молчали.
– Ты права, – Максим нарушил наше уютное молчание. – Я не идеален. Совершил кучу ошибок. Куча – это ещё мягко сказано. И самая главная… Я просто не воспринял тебя всерьёз. Ты была для меня пешкой в игре с твоим дядей. Думал, вы с ним хищники. А ты… ты была просто девочкой, которая оказалась в клетке с тиграми.
Он замолчал, его пальцы слегка сжали моё плечо. – Я не должен был соглашаться на ту сделку. Должен был выкрутиться сам. Любой ценой. Но я выбрал лёгкий путь.
В его голосе была такая горькая, беспощадная честность, что у меня в груди всё сжалось. Я подняла голову, глядя на его профиль, на напряжённую линию скулы. – А я была рада нашей свадьбе, – вырвалось у меня признание, которое я обещала никогда ему не говорить. – Я ведь влюбилась в тебя сразу же, как увидела в нашем доме. Ты был таким… другим. Сильным, уверенным. Не таким, как все. Думала, ты тоже ко мне неравнодушен. Хоть немного. Ты мне казался рыцарем, который пришёл спасти меня.
Я смущённо улыбнулась своим воспоминаниям. Какая же я была глупая.
Он сжал меня ещё крепче, будто пытаясь вобрать в себя мою боль. – Прости, Вика. Я был таким дураком. Я бы всё отдал, чтобы вернуться назад и поступить по-другому.
– Как? – прошептала я. – Чтобы ты изменил?
– Я бы… – он замялся, подбирая слова. – Я бы берёг твою любовь. Ни за что бы не предал. Не использовал бы её как оружие. Когда думаю об этом… Мне так хреново становится, Вик. Так стыдно и больно, что дышать трудно.
Слеза скатилась по моей щеке. Я смахнула её кончиком пальца. – А как же Арина? – спросила я, потому что этот вопрос всегда висел между нами призраком. – Ты ведь её любил.
Он резко покачал головой. – В том-то и дело. Я не любил её. Никогда. Мне казалось, что любил. Она кидала претензии, обвиняла, что я охладел… А я злился и срывался на тебе. Был мудаком. Самым настоящим мудаком.
Я невольно улыбнулась сквозь слёзы. Грустно, горько.
«Мудак» – это слово из моего лексикона, из тех тысяч мысленных ругательств, что я ему посылала. Услышать это от него самого было… странно.
– И ненавижу себя за то, что тогда Машу забрал, – продолжил он. – Прости, Вик. Я был так зол на тебя за то, что ты скрыла её. Будто украла у меня самое дорогое.
– Я просто не хотела вам мешать, – тихо сказала я, вытирая щёку. – У вас же такая… любовь была с Ариной. Она помешана на тебе…
– Она помешана на моих деньгах, – отрезал он резко. – Больше ей ничего от меня не надо. Никогда и не надо было.
– Но…
– Вик, я, правда, с ней не спал после твоего побега. Мы даже жили не вместе. Не разошёлся только потому, что чувствовал свою вину. Из-за того аборта… Она сказала, что из-за меня больше детей иметь не может. И я повёлся. Может, просто наказывал себя за всё. Дурак, да? – он горько усмехнулся. – Ты ведь так про меня и думаешь.
Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.
– Да, дурак, – сказала я тихо. – Какими только словами я тебя не обзывала. «Дурак» – это слишком мягко.
Он улыбнулся. Коротко, безрадостно, и на секунду опустил голову, пытаясь скрыть нахлынувшую горечь. Потом снова посмотрел на меня.
– Честно, Вик, – прошептал он. – Мне, кроме тебя, никого не надо. Тебя и Маши. Жаль, я это слишком поздно понял. Если бы у нас появился бы хоть один шанс...
Я не знала, что ответить. Не могла сказать «давай попробуем ещё раз». Слишком много боли, слишком много предательства лежало между прошлым и настоящим. Но и ненависть, та ярая, всепожирающая ненависть, куда-то испарилась. Осталась только эта пустота и… и это странное чувство, будто я наконец-то увидела не монстра, а человека. Сломленного, виноватого, но пытающегося хоть как-то извиниться и загладить свою вину.
