Текст книги "Эрина (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

– Уничтожить тварей, – скомандовал Авраам Алекс.

Ракетные установки били не слишком синхронно, зато весьма прицельно. Ни один их снаряд не пропал. Взрывы валили слуг Бегемота с ног. В одного угодили сразу две ракеты – и его разорвало на кровавые куски и обломки брони. Остальные же начали медленно подниматься. Второй ракетный залп добил их.

А после него в просторном зале воцарилась странная тишина. Не стучали бешенным стаккато выстрелы, не гремели взрывы гранат и ракет, не трещали под вражескими пулями щиты. В зале не осталось ни одного врага.

– Неужели метрополит не придет? – в голосе брата Потифара звучало явное разочарование.

– Ждем три минуты, – объявил брат Аристарх, – и отступаем.

– Он придет, – заявил брат Потифар. – Мы слишком много зомбированных из его паствы перебили. Я уже чую его.

– Я – тоже, – ответил брат Аристарх. – Метрополит уже близко. Он идет к нам.

Как именно охотники на демонов чуяли то существо, что управляло зомбированными людьми, Авраам Тевтон не понимал. Но, видимо, для этого надо быть именно охотником, проведшим в войне с демонами не один год, чтобы обладать подобным чутьем.

Но вот зазвучали тяжелые шаги. Они были отлично слышны в тишине подземного зала. Авраам Алекс ожидал, что существо, которое зомбирует людей, будет выглядеть как этакий сказочный злой колдун. Невысокий, худой, закутанный в драную черную мантию. Не метрополит был совсем иным. Ростом, наверное, не меньше пяти метров, лысая макушка его скрывалась в тени под невидимым потолком. Просто раздутый от перекачанных мышц, куда там самым выдающимся силачам. Шкура его была багрового цвета, лишь массивная челюсть отливала серым. Пасть постоянно оскалена, потому что никаких губ у метрополита не имелось. Одеждой ему служили обрывки ткани едва прикрывающей его тело. Вооружен метрополит был пистолет-пулеметом под стать своему размеру.

– Кто посмел? – прорычал он оглушительным голосом, который, казалось, вгрызался в мозг каждого, кто слышал его. – Кто посмел уничтожить мою паству?

– Наконец-то, – выпрямился брат Потифар, поигрывая оружием. – Пошла потеха!

А метрополит поднял руку с пистолет-пулеметом, нацелив его на когорту тевтонов.

– Щиты! – успел скомандовать Авраам Алекс. – Строить черепаху!

Рыцари когорты сорвали со спин щиты, часто просто кидая оружие под ноги. Стоявшие на флангах и в тылу – закрылись ими. Те же, кто находился в середине построения, вскинули их над головой. Таким образом когорта превратилась в классическую, известную еще со времен Древнего Рима, "черепаху", защищенную со всех сторон. В войне с демонами такое построение не раз оправдывало себя.

Метрополит несколько раз надавил на массивный спусковой крючок Его оружие громко рявкнуло, выплюнув в когорты рыцарей массу вытянутых черных штырей. За каждый выстрел из широкого ствола их вылетало по десятку – не меньше. Штыри врезались в и без того сильно поврежденные пулями зомбированных людей щиты, легко пробивая их насквозь. Но большая часть их застревала, не нанося повреждений тевтонам. А вот те, что попадали в невеликие щели между щитами, пронзали доспехи тевтонов, оставляя в их телах жуткие рваные раны. Рыцари падали, но их место занимали товарищи, часто переступая через мертвых, быстро заращивая прорехи в построении. Ибо только от этого зависело выживание всех рыцарей первой когорты.

– Мы отвлечем метрополита, – начал быстро говорить брат Аристарх, – а вы будьте готовы дать по нему ракетами.

– Понял, – подтвердил Авраам Алекс.

Охотники на демонов одновременно выскочили из-под защиты черепахи первой когорты. Метрополит даже не оглянулся на них, продолжая с остервенением стрелять по тевтонам из своего громадного пистолет-пулемета.

Брат Потифар бросился на него со всех ног, в то время как брат Аристарх шагал хоть и быстро, но как-то неторопливо. Младший охотник подбежал к метрополиту и ударил его обоими клинками по левой щиколотке. Когда он успел спрятать один из пистолетов в кобуру и выхватить второй меч, не заметил никто из рыцарей. Ранения были не слишком глубокими, но весьма болезненными, метрополит дернул ногой и глянул вниз, пытаясь понять, что это было такое. В это время брат Аристарх обрушил свой двуручник на правую ногу демона. Казалось, он одним взмахом перерубит ее, но меч застрял в упругой плоти метрополита, лишь лязгнув о прочную кость его.

Демон взревел так громко, что у многих тевтонов уши заложило, а с высокого потолка на головы им посыпалась каменная крошка. Брат Аристарх освободил оружие и нанес новый не менее сокрушительный удар. Клинок его двуручного меча вспорол икру демона, а обратным движением он рубанул монстра по голени, оставив на прочной кости заметный след. Одновременно брат Потифар нанес демону несколько стремительных ударов, кромсая левую икру.

Видимо, эти раны оказались более болезненными, потому что метрополит с размаху ударил его пудовым кулаком левой руки. Вернее, попытался. Потому что брата Потифара уже не было на том месте, куда обрушился кулак. Он ушел в сторону перекатом. Но тут демон быстрым движением размотал цепь, что обвивала его руку, и та подобно металлической змее рванулась по-над полом. Брат Потифар подпрыгнул на месте, одновременно подбросив оба меча и выхватив из кобур пистолеты. В считанные секунды он расстрелял их магазины и отбросил в сторону, поймав мечи. Все пули пришлись в голову демона, не пробив кости, однако главной целью брата Потифара было полностью завладеть вниманием метрополита. И это ему удалось.

Разозленный метрополит обернулся у брату Потифару, полностью упустив из виду брата Аристарха. А тот не преминул воспользоваться представившейся возможностью. Широко размахнувшись, он изо всех сил рубанул демона по колену. Толстая нога метрополита, напоминающая дерево, подломилась – и он припал на него, взревев от боли еще громче.

Брат Потифар стремительно прыгнул вперед, выбросив перед собой оба меча. Клинки его почти на половину длины погрузились в пах демона. В этот раз крик демона был куда более визгливым, неприятно резанувшим по ушам.

– Ракеты! – воскликнул брат Аристарх, рванувший прочь от демона. Брат Потифар прыгнул почти одновременно с ним.

Рыцари манипулы тяжелого вооружения уже были готовы к этому, дублировать команду Аврааму Алексу не пришлось. Тевтоны отработанным неделями тренировок движением убрали щиты, прикрывающие их, рыцари с ракетными установками вскинули оружие – и выстрелили по демону. Шесть ракет – одна за другой – ударили в грудь, живот и голову метрополита. Пламя взрывов почти скрыло его могучую фигуру – во все стороны полетели куски мяса, кровь забрызгала охотников, находящихся на безопасном расстоянии, но и не слишком далеко.

Когда рассеялся дым, оказалось, что метрополит так и стоит на одном колене, упираясь кулаком в пол. Тело его уродовали рваные раны, сочащиеся отвратного цвета ихором. Однако он был еще жив, и даже пытался поднять голову. Но этого ему не дали сделать охотники. Они подбежали к нему вплотную. Ударили одновременно. Брат Аристарх рубанул двуручником по загривку метрополита. Брат Потифар вонзил оба меча в левую сторону груди. На этот раз брату Аристарху удалось перерубить кости демона. С оглушительным треском лопнул позвоночник метрополита – и голова метрополита отделилась от тела и покатилась по полу. Брат Потифар вырвал свои клинки ловким движением, частично вскрыв тому грудную клетку. Из чудовищной раны выпало здоровенное сердце метрополита.

– Есть! – воскликнул брат Потифар, встряхивая мечами.

Старший же охотник подошел к отрубленной голове метрополита, перевернул ее ногой и дважды выстрелил из пистолета прямо ему в глаза.

– Вот теперь с ним покончено, – кивнул он, пряча пистолет в кобуру под набедренником его брони. – Вырежи и второе сердце твари, – бросил он брату Потифару, – подарим командору заставы.

– Тогда помоги мне перевернуть эту тушу, – заявил второй охотник. – Сам я с ним не справлюсь.

В то время, пока охотники на демонов ворочали тело завалившегося ничком метрополита, тевтоны перевязывали раненых и собирали убитых. Последних было не слишком много, не слишком много штырей, которыми стрелял пистолет-пулемет демона, смогли пробиться через щиты и доспехи тевтонов. А вот ранены оказались многие, к счастью, почти все легко. Лишь двоим пришлось вколоть морфий, и оставалось молиться о том, чтобы они дожили до лазарета.

– Все прошло отлично, – обратился к Аврааму Алексу брат Аристарх, ставший куда более разговорчивым после смерти метрополита. – Ваш орден готов к церемонии Становления.

Он забросил на плечо голову демона, держа ее за пучки волос, торчащие из почти голого черепа твари. Брат Потифар держал в руках сердца метрополита.

– Стоит поторопиться, – бросил брат Аристарх. – Мне совсем не нравится, что тут были слуги Бегемота.

Первая когорта рыцарей Тевтонского ордена, забрав своих раненых и убитых, отправилась в обратный путь. Он был коротким, всего лишь до створок, которые открыли по первому требованию брата Аристарха.

После темени подземелья, полной зомбированных людей, жутких монстров и демонов, даже унылая серость поверхности показалась рыцарям самым лучшим, что они видели в своей жизни. Они полной грудью вдыхали воздух, хоть и пахнущий железом и порохом, но все же куда более свежим после затхлости подземки. Без команды когорта замедлила движение, как только за спинами последней шеренги брат-привратник захлопнул створки.

Встречали тевтонов несколько рыцарей из гарнизона заставы во главе с командором.

– Уложили тварь? – спросил у охотников он, указывая на трофеи.

– Лови, – кинул ему брат Потифар одно из сердец, – в вашу коллекцию.

– У вас внизу было очень грязно, – суровым тоном произнес брат Аристарх. – Еще несколько недель и метрополит вполне мог бы посчитать, что у него достаточно сил для атаки. Тем более, что его поддерживали несколько слуг Бегемота.

– Мы заметили эту особь, – ответил командор, – и решили выманить ее на себя. При попытке прорыва мы уничтожили бы его – и всю паству. Но теперь это за нас сделали вы.

– Твой план очень рискован, – покачал шлемом, который пятнал ихор, брат Аристарх, – на грани безрассудства.

Но больше ничего говорить не стал.

Когорта тевтонов покинула заставу и отправилась к городской стене. Никто не расслаблялся, хотя все и были не настолько собраны, как в подземке.

– Вот вы называете имена демонов, – обратился обоим охотникам сразу Авраам Алекс. – Апостол войны, Метрополит, Проникатель, Бегемот. Но кто они такие? Откуда взялись эти имена?

– Мы сами и придумали, – усмехнулся брат Потифар, пристраивая поудобнее на плече сердце метрополита, держа его левой рукой за длинный сосуд. – Никому толком неизвестно есть ли все эти высшие демоны, имена которых произносят с большой буквы. Просто так нам проще классифицировать их, по видовому признаку, так сказать. Ну а насчет высших демонов, нам ведь всегда проще воспринимать врага, если им кто-то руководит. Не просто Hostis generis humani, а еще и его ближайшие слуги. Вот в свое время папа выпустил энциклику "Об именовании первых слуг Hostis generis humani", где были перечислены и Бегемот, и Метрополит, и Апостол войны. Но список в энциклике не был исчерпывающим. Позже, когда нам встретились новые твари, им придумали главу по имени Проникатель, потому что они умудрялись просочиться в любую щель. Ну, были еще примеры, но вспоминать их тут, – он обвел рукой округу, – не стоит. Как бы ни был я далек от суеверий, но все же.

Брат Потифар поправил съехавшее с наплечника сердце демона и энергично зашагал к громадным воротам города, которые были уже отчетливо видны. Близость дома придавала сил уставшим ногам тевтонов и охотников.

Только в этот момент Авраам Алекс Тевтон понял, что окончательно стал терранцем. Потому что о городе за стеной он теперь думал, как о своем доме.

Глава 5.

Состав посольства на Пангею был весьма разношерстным, и надо сказать немало удивил меня. Возглавлял его генерал-фельдмаршал фон Литтенхайм, которого я впервые увидел на Рейнланде, не смотря на то, что он был нашим командующим на Пангее. По дипломатической части на курировал лично Теодор фон Люке через статского советника Августа Зитцера – главу дипломатической миссии, состоящей из пяти чиновников в чине от титулярного до коллежского и военного советников. Из военных я был едва ли не младшим по званию. Нас всего было семеро – и двоих я знал лично, генерал-лейтенанта фон Штрайта и повышенного до полковников Фермора. Остальные четверо военных не были фронтовиками, ни разу не бывавшими на Пангее. Это были штабные офицеры, с которыми знакомиться даже особого желания не было.

Мы так и держались двумя отдельными группами. Мало того, что дипломаты и военные занимали разные крылья особняка, только Литтенхайм квартировал в пяти комнатах точно посередине. То ли намерено, то ли просто так вышло. Так еще и фон Штрайт, Фермор и я занимали одну сторону коридора, а четыре штабных офицера – противоположную. Генерал-лейтенанту полагалось больше комнат, потому так и вышло. Никто против этого не возражал. Откровенной враждебности друг к другу мы, конечно, не проявляли, но косых взглядов хватало. Тем более, что мы не были заняты ничем. А что может быть хуже скуки, особенно когда впереди у людей не самое приятное дело?

Все разговоры были какими-то натянутыми, каждое слово со стороны "противников" воспринимали едва ли не как провокацию. Как не дошло до открытых конфликтов – не знаю. Наверное, авторитет Литтенхайма не допускал этого, ведь генерал-фельдмаршал присутствовал всегда, когда дипломаты и военные собирались вместе. Это бывало либо в большой столовой, где по заведенному четкому распорядку все одновременно завтракали, обедали и ужинали, либо на совещаниях, что проводились раз в несколько дней. Но на их присутствовали весьма влиятельные личности, вроде военного министра или фон Люке, которые вели их. Собственно, совещания эти представляли собой ряд наставлений, как себя вести и что говорить во время пребывания на Пангее, выдаваемых высокопоставленными визитерами.

Непосредственно перед отправкой посольства на Пангею к нам один за другим явились генеральный канцлер и князь-кесарь. Тон их наставлений отличался диаметрально. Если Штернберг говорил с нами негромко и как-то вкрадчиво, так что создавалось впечатление, будто он беседует лично с тобой, то Ромодановский оказался громогласен. Он потрясал могучими руками и постоянно повышал голос, как если бы его окружали полуглухие люди.

Кайзер нас не посетил. Ведь посольство наше было не совсем официальным и крайне рискованным, почти авантюрой. И потому кайзер должен остаться в стороне от всей этой истории.

По причине той же авантюрности всей этой затеи не было ни прощального банкета, ни каких-либо церемоний. К Пангее мы отправлялись на быстроходном крейсере "Бреслау", который был пусть и не слишком хорошо вооружен, зато по скоростным данным приближался к эсминцам. Это был, наверное, наилучший выбор в нашей ситуации. Ведь отправься мы даже на супер-линкоре "Кайзер Вильгельм", одном из трех кораблей класса "Доппельштерн", флагмане нашего флота, даже в сопровождении "Князя-кесаря" и собственно "Доппельштерна", против всех сил демонов нам все равно не выстоять. А так хотя бы есть шанс скрыться, уйдя в гиперпространство, пусть и эфемерный, но все же.

Снова мы теснились в небольших каютах на двух человек. Меня поселили с полковником Фермором. Здоровенный гренадер занимал, наверное, вдвое больше места, чем я. Даже без доспехов. Я, конечно, человек далеко не сухопарого телосложения, но не мог похвастать столь впечатляющей мускулатурой. В первое время даже завидно стало. Однако уроженец Конфедерации никогда не кичился ею и общался всегда легко и непринужденно, а потому я быстро привык его постоянному присутствию рядом.

Полковник часто сидел на своей койке, одетый в одну майку на голое тело, штаны от полевой формы и в неизменном черном головном платке, украшенном совершенно неуставным серебряным черепом. Иногда он доставал гитару, что все время возил с собой, даже на линии фронта, и начинал перебирать струны. Пел довольно редко, иногда на родном языке, которым я не владел, но и на русском и немецком тоже. Все больше о неразделенной любви или разлуке. О солдатах и офицерах, уходящих на войну, оставляя в тылу любимых, которые то дожидались их, а то нет. Но иногда гитару у него брал я, когда совсем заедала тоска долгого космического перелета. Ведь во время странствий в гиперпространстве, особенно на большой скорости, пассажирам не рекомендовалось покидать свои каюты. Нам и еду доставляли прямо из камбуза специальным лифтом в закрытых подносах.

Играть в карты и пить припасенные мной коньяк с Бадена и Фермором виски нам через время какое-то надоело. Мы большую часть либо валялись на койках, глядя в потолок, либо брались-таки за гитару. Делать-то все равно было нечего. Я вспоминал старинные песни, родом еще с Земли, в основном военные или около военные. Вот только и мой, и Ферморов репертуар с каждым днем становился все более унылым. И что-то более бодрое петь не хотелось совсем.

Наверное, если бы не опыт окопной войны, кто-то из нас двоих точно слетел с катушек. Фермор был близок к этому, когда однажды взялся вроде бы как обычно взял гитару, прошелся пальцами по струнам – и вдруг взгляд его стал совершенно безумным. Полковник ударил по струнам с такой силой, будто хотел порвать их, и принялся выкрикивать смутно знакомые мне стихи.

Я шел один в ночи беззвездной

В горах с уступа на уступ

И увидал над мрачной бездной,

Как мрамор белый, женский труп.

Влачились змеи по уступам,

Угрюмый рос чертополох,

И над красивым женским трупом

Бродил безумный скоморох.

Это напомнило мне майора Штайнметца, который начал декламировать во время последнего приступа демонов на Пангее. Тогда меня под эти строфы накрыло странное наваждение, но в этот раз я замер, стараясь не поддаваться безумию Фермора.

И смерти дивный сон тревожа,

Он бубен потрясал в руке,

Над миром девственного ложа

Плясал в дурацком колпаке.

"Едва звенели колокольца,

Не отдаваяся в горах,

Дешевые сверкали кольца

На узких, сморщенных руках.

Меня начало трясти. Я сжал кулаки, так что быстро заболели пальцы. И зубы тоже, так что заныли десны. Но, не смотря на это, я уже не мог сидеть на месте, и подскочил на ноги. Наверное, принялся бы мерить шагами отведенную нам площадь, не будь она столь мала.

А Фермор все не унимался.

Он хохотал, смешной, беззубый,

Скача по сумрачным холмам,

И прижимал больные губы

К холодным, девичьим губам.

И я ушел, унес вопросы,

Смущая ими божество,

Но выше этого утеса

Не видел в мире ничего.

И тут уже не выдержал я. Не смотря на разницу в весе и впечатляющую мускулатуру, схватил Фермора за плечи и с силой приложил спиной о переборку, разделяющую нашу каюту с соседней. Голова полковника безвольно мотнулась – и он врезался затылком о металл переборки с глухим стуком. Он выронил гитару нам под ноги. Ни в чем неповинный музыкальный инструмент отозвался возмущенным гулом.

Фермор быстро освободился от моей хватки – и толкнул меня. Я упал на свою койку, правда, голову уберег. А полковник вскочил на ноги, занес тяжелый кулак. Я закрылся руками, но удара не последовало. Фермор опустился обратно на койку, закрыл крупными ладонями лицо. На секунду мне показалось, что полковник сейчас или расхохочется, словно безумец, или расплачется, как ребенок. Но нет. Он пришел в себя, откинулся на переборку, поправил съехавший на сторону головной платок, проверил на месте ли серебряный череп.

– Скверно, – пробурчал он. – Надо напиться вусмерть, Максим, – как офицеры одного звания мы общались без чинов, – иначе дело может скверно обернуться.

Он показал мне левую руку, в которой сжимал траншейный тесак. Я понял, что Фермор был в шаге от того, чтобы всадить мне его в горло.

– Сумасшествие какое-то, – вздохнул я.

Но напиваться мы не стали. Не хотелось терять контроль над собой. В пьяном состоянии один из нас мог бы и не сдержаться, а проснуться с траншейным ножом в горле или пулей в голове не хотелось ни мне, ни Фермору.

Не знаю, как спасался Фермор, а я нашел необычный выход. Я начал беседовать и не с кем-нибудь, а с Еленой Шварц. О всякой ерунде. Рассказывал ей смешные истории из детства и кадетской юности. И вполне мог представить себе ее реакцию на слова. Я называл ее про себя как когда-то в траншеях, то молодых человеком, то юношей, то фенрихом Шварцем. Извинялся если история, пришедшая на ум, была слишком уж пошлой, и Елена в любом случае выслушивала ее, хотя и смеялась в конце как-то натянуто. Ей явно подобные не нравились, но что поделать, частенько других у меня в запасе просто не оставалось. А повторяться я не любил.

И только это позволило мне не сойти с ума в оставшееся время.

Выход из гиперпространства стал для нас с Фермором настоящим праздником. Дело в том, что крейсера «городского» типа, к которому относился и наш «Бреслау», моли совершать особенно долгие перелеты, без промежуточных остановок. Скорость перемещения, как в реальном космосе, так и в гиперпространстве, вполне позволяли. Раньше я считал, что только цена двигателей, выдающих такую скорость, останавливается переоснащение ими всего флота. Теперь же мне показалось, что я понял истинную причину этого. Безумие перелета накрывало темной волной. Оно было куда страшнее самого долгого, длящегося дни напролет, артобстрела или бомбардировки, когда бетонный блиндаж сотрясается и трещит от попаданий тяжелых снарядов. Тем более, что здесь ютиться приходилось в гораздо меньшем по объему помещении, да еще и в компании всего лишь одного человека.

Когда вы оба вышли из каюты, обоим показалось, что даже воздух в коридоре более свежий, хотя он был точно таким же восстановленным, как и на всем корабле. Однако ничего поделать с этим мы не могли. Видимо, и остальные офицеры и чиновники, как и сам Литтенхайм, думали также. Как только с почти оглушительным звоном открылись магнитные замки, все тут же вывалили в коридор. Все мы стояли, прислонившись спиной к холодным переборкам, и глубоко дышали. Проходящие мимо космофлотчики, спешащие по своим делам, и не думали бросать на нас высокомерные взгляды.

– Господа посольство, – обратился ко всем нам Литтенхайм, – через четверть часа жду всех вас в кают-компании.

Офицеры космофлота любезно освободили для нас кают-компанию. Мы расселись вокруг стола, который был, конечно, великоват для нас, а потому говорить приходилось громко, чтобы сидящие на другой стороне могли услышать твою реплику. Правда, мы, военные, по большей части как раз молчали, собственно, все слушали Литтенхайма. Генерал-фельдмаршал оглашал последние инструкции, полученные на Рейнланде от канцлера.

– Мы практически не знаем тех, с кем нам придется вести переговоры, – начал он, – и к чему они в итоге приведут. Не зря, каждому из нас было дано время на завершение дел, ибо мы должны понимать, что вполне можем не вернуться на родину. Многим не по душе сам факт переговоров с демонами, однако кайзер принял решение о них, значит, мы должны выполнить его желание. Демоны станут нашими союзниками в войне с альбионцами, нашими старыми врагами, которые возможно будут и похуже демонов. – Он невесело усмехнулся – Это велел мне сказать вам канцлер, и я выполняю его пожелание, хоть и не согласен с ним в корне.

– Прошу прощения, генерал-фельдмаршал, – вмешался Зитцер, – вы что же, хотите сказать, вам не по душе наша миссия.

– Я это прямо говорю вам, – отрезал Литтенхайм. – Мне совершенно непонятно, исходя из каких принципов собиралось наше посольство. Я и полковники Нефедоров и Фермор – ветераны Пангеи. Пусть я лично с оружием в руках не сражался с ними, однако полковники-то, как раз наоборот. И вы считаете, что им будет так приятно несколько недель провести среди врагов, на которых они смотрели через прицелы лучевых винтовок. Штабные офицеры и дипломаты, при всем моем к вам уважении, не люди действия. И я вовсе не уверен, что полковники в какой-то момент не сорвутся при общении с демонами.

– Именно поэтому я настаиваю на том, – произнес Зитцер, – чтобы у офицеры оставили личное оружие на борту "Бреслау".

– Этого не будет, – отрезал Литтенхайм. – Вопрос о личном оружии закрыт, раз и навсегда. Запомните, статский советник, я не дам согласия на то, чтобы мои офицеры остались среди потенциального врага безоружными.

– Оставьте, – улыбнулся Зитцер. – Не врага, а потенциального союзника, вам стоит мыслить такими категориями. И как может помочь личное оружие на планете, полной демонов? Если те захотят убить нас, они могу сделать это и прямо сейчас.

Мы уже вошли в пространство, контролируемое флотом демонов, о чем Литтенхайму сообщил капитан "Бреслау" непосредственно перед началом нашего совещания.

– Вопрос закрыт, – ледяным тоном произнес Литтенхайм. – Мы будем находиться на предположительно враждебной территории, и я буду считать ее таковой, пока не будет заключен союз с демонами, а возможно и после заключения этого союза. И потому мои офицеры будут при оружии. К тому же, согласно уставу офицеры Доппельштернрейха с парадной формой обязаны носить шпагу или иное холодное оружие, согласно роду войск, и лучевой либо пулевой пистолет.

– Хотя я предпочел бы надеть броню, – вполголоса произнес Фермор, но его, вопреки ожиданиям, услышал не только сидевший рядом я, но и генерал-фельдмаршал.

– А я бы предпочел иметь не только двух боевых полковников, – в том же тоне ответил ему Литтенхайм, – но и парочку армий, и хороший флот. Так можно вести переговоры с демонами.

– Это стало бы, действительно, хорошим подспорьем в переговорах, – без улыбки, но с изрядной долей иронии, произнес Зитцер. – Но у нас нет армий и флота, значит, придется обходиться теми ресурсами, которыми мы располагаем. Вам, господа офицеры, особенно боевые полковники, надо заводить знакомство с такими же, как вы офицерами демонов, прошедшими войну на Пангее. Как бы то ни было, но и демонам не чуждо все это ваше боевое братство и прочие штуки, понятные сугубо вам, военным.

Я заметил, как побелело лицо Фермора при этих словах. Наверное, я выглядел немногим лучше. Чтобы сдержаться, мне пришлось сжать кулаки до боли, скорее всего, также поступил и Фермор. Терпеть подобный пренебрежительный тон от этого хлыща, не нюхавшего пороху, было невозможно. Конечно, он был дворянином, и я вполне мог вызвать его на дуэль, но чиновник легко откажется от поединка, сославшись на важность его миссии и более высокий чин. Урона чести статского советника это не нанесет, по крайней мере, формально, а так как он – человек сугубо штатский, то и обструкция от товарищей ему не грозит.

Можно было, конечно, откровенно дать Зитцеру по морде, что очень хотелось сделать, как мне, так и Фермору. Однако это было совсем уж полной глупостью, а идиотами мы с полковником не были.

– Этим вам стоит ограничиться, – продолжал ничего не замечающий Зитцер, – а остальное предоставьте нам, дипломатам. И очень прошу, ни за что не задирайте демонов сами, и не поддавайтесь на возможные провокации. Прежде чем взяться за оружие, господа офицеры, подумайте дважды, как скажется ваше действие на результате переговоров. И чего может стоить каждая дуэль с офицером демонов.

– Хватит уже стращать моих офицеров, – невесело усмехнулся Литтенхайм. – Полковники Нефедоров и Фермор достаточно опытные офицеры и им не свойственны необдуманные поступки. Верно, господа полковники? – глянул он на нас.

– Так точно! – выпалили мы с Фермором. При этом оба почти синхронно подскочили на ноги и встали по стойке "смирно". Фуражки лежали перед нами, поэтому отдавать честь мы не могли. Конфедерат не стал надевать при парадной форме свой неизменный головной платок с серебряным черепом.

– Садитесь, господа офицеры, – не без улыбки кивнул нам генерал-фельдмаршал. – Видите, статский советник, – сказал он Зитцеру, – у меня весьма дисциплинированные офицеры.

Тот мрачно поглядел на нас, но предпочел промолчать. Интересно, осознавал ли он всю меру нашей дисциплинированности, которая, как минимум, не дала нам вызвать его или просто зацепить неудачно плечом. В исполнении Фермора этот приемчик мог закончиться для довольно хлипкого Зитцера переломами. И если что, не придерешься, несчастный случай, с кем не бывает.

После этой реплики генерал-фельдмаршала совет сам собой сошел на нет. Мы разошлись по опостылевшим каютам, просто потому, что заняться было больше нечем.

В каюте Фермор тут же вытащил гитару и ударил по струнам, чуть не сильней, чем когда его накрыло во время перелета. Но теперь полковник вымещал на не в чем неповинном музыкальном инструменте.

– Дай-ка, – положил я ему руку на плечо Фермору. Тот отпустил гитару и передал мне.

Я взял пару аккордов и запел одну старинную песню, которую слышал, кажется, еще от отца.

Отзвенели песни нашего полка.

Отбренчали звонкие копыта.

Пулями пробито днище котелка.

Маркитантка юная убита.

Когда мне бывало особенно тоскливо, я вспоминал ее. И сидя в траншее, и когда просто за окном шел дождь и на душе скребли кошки. От грустных слов этой «Старой солдатской песни» мне становилось не так тоскливо. Выходит у кого-то все может быть еще хуже.

Нас осталось мало, мы да наша боль.

Нас немного и врагов немного.

Живы мы покуда – фронтовая голь,

А погибнем – райская дорога.

Руки на затворе, голова в тоске.

А душа уже взлетела вроде.

Для чего мы пишем кровью на песке?

Наши письма не нужны природе.

И сейчас настроение, как нельзя лучше подходило для нее. Ведь действия, предпринимаемые нами, очень многим в нашем посольстве казалось бессмысленным. Либо демоны прикончат нас сразу же, либо все закончится еще хуже, ибо что может быть хуже союза с демонами в войне против людей.

Спите себе братцы, все придет опять.

Новые родятся командиры.

Новые солдаты будут получать

Вечные казенные квартиры.

Спите себе братцы, все вернется вновь

Все должно в природе повториться.

И слова и пули, и любовь и кровь.

Времени не будет помириться.

Я отложил гитару. Провел рукой по лицу, будто стирая отвратительный налет, после совещания мучительно хотелось помыться. И не в корабельный, ультразвуковой, который не дает настоящего чувства красоты, а в нормальный, чтобы простоять под струями пусть даже и час, если не больше, чтобы смыть с себя всю грязь. Не окопную, а ту, что перемазывает с ног до головы после речей таких вот статских советников, вроде Зитцера. И ведь они думают о том, что по-настоящему борются за нашу родину, отстаивают ее интересы, а мы – тупые вояки – ни на что подобное не способны в принципе, и я являемся, по сути, балластом, который годен лишь в качестве пресловутого последнего довода.