Текст книги "Эрина (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Шасси, что самое удивительное, вышли легко, без проблем. Аэроплан ударился о землю, побежал по ней. Кулеша выключил мотор. Тот рявкнул цепным псом, пропеллер притормозил и остановился, очень быстро. И это напугало Кулешу куда сильнее всех альбионцев вместе взятых. Он ведь мог точно так же замереть и в воздухе, на высоте нескольких тысяч метров. А планировать с таких небес очень тяжело, даже если забыть о боли, терзающей все его тело.

Самолет пробежался по траве – и остановился. Вот тогда-то боль навалилась на него стопудовым грузом. Кулеша, собравшись с силами, откинул стеклянный колпак кабины, буквально вывалился из аэроплана. На руки подбежавшим техникам и медикам.

Последние, у которых было много работы, тут же уложили израненного генерал-майора на носилки и бегом понеслись к зданию лазарета.

Генерал-лейтенант Штернберг не видел потрясающего воздушного боя, у него было свои задачи. Вот уже в третий раз он поднимал свой штурмовик в небо. Техники меняли батареи, снаряжали патронами и снарядами его пушки и пулеметы. Бортстрелок же поступал проще. Он снимал с аппарели свой пулемет и менял его принесенный аэродромной обслугой.

На земле, пока штурмовик готовили к новому взлету, Штернберг принимал доклады о ходе воздушного боя. Он развивался вполне закономерно, однако при таком ходе операции до штаба Литтенхайма, который, безусловно, был главной вражеской целью, доберется слишком много бомбардировщиков, чего допустить было нельзя. Однако что еще сделать, генерал-лейтенант не знал. Все силы были задействованы. Все самолеты подняты в воздух. Все имеющиеся мощности, как привезенные с собой, так и захваченные уже тут, работают с полной отдачей, ремонтируя аэропланы и сотнями в минуту штампуя новые патроны и снаряды. И пускай сначала все пули в лентах и коробах были трассирующими, чтобы обеспечить максимальные повреждения врагу, то теперь дай бог каждая десятая была такой, чтобы пилоты могли хотя бы видеть, куда стреляют.

– Самолет готов? – нервно спросил он у старшего техника, скидывая на руки адъютанту листы с очередным отчетом.

– Так точно, – кивнул тот. – Но долго птичка не протянет. Заплата на заплате. Стволы вразнос пошли. Двигатель – тоже. Еще только или два поднимется в небо, а потом я уже ни за что не поручусь.

– Готовь мне новый штурмовик, – махнул ему генерал-лейтенант уже из кабины, – пилотов у нас все равно меньше, чем машин.

– Слушаюсь, – молодцевато козырнул старший техник.

Преимущество штернов в воздухе росло. Альбионцам приходилось пролетать все большее расстояния, чтобы достичь места воздушного боя. В то время, как штерны наоборот, едва взлетев, попадали через пять минут в самую мясорубку. Считай, что и не выходили из боя. "Летающие крепости", число которых неумолимо сокращалось, не бомбили даже промежуточные аэродромы, откуда поднимались в небо аэропланы штернов. Берегли смертоносный груз для главной цели.

Штурмовики наносили страшный урон бомбардировщикам Альбиона. Они налетали, когда большая часть истребительного прикрытия возвращалась на базу, и "Летающим крепостям" приходилось обороняться своими силами. Это было самое страшное время для бомбардировщиков. Пулеметы захлебывались, поливая врага изо всех стволов. Могучие "Летающие крепости" – гроза кораблей, броненосных батарей и укрепрайонов, могли уничтожить любой истребитель или штурмовик одной очередью из авиапушек с пулеметами. Но без истребительного прикрытия эти неповоротливые махины были слишком уязвимы для шустрых аэропланов, потому что были лишены возможности маневра, полагаясь только на пулеметы и пушки. А к ним оставалось все меньше патронов и снарядов, ведь пополнять их было негде. Тут уже и построения, при которых одни бомбардировщики прикрывают другие, превращая сам воздух вокруг них в огненное облако, не спасали. Истребители и штурмовики прорывались через эту завесу, обстреливая "Летающие крепости", многие из которых уже едва держались в небе. Молчали двигатели, стояли пропеллеры, но тяжелые самолеты летели дальше, чтобы сбросить свой смертоносный груз на головы проклятых штернов.

– Доклад, – запросил в очередной раз бригадир Гилмур.

Ему отчаянно не хотелось делать этого, слишком уж било по нервам число потерь. Услышав цифры, Гилмур выругался сквозь зубы. Слишком много гибнет самолетов. А ведь они еще не добрались до главных зенитных батарей штернов, защищающих их основную цель – ставку Литтенхайма со всем его штабом. И ведь именно тогда, по расчетам тактиков, составлявших план операции, должны были начаться основные потери армады. Этих бы умников сюда, под пули и снаряды штерновских истребителей со штурмовиками, живо придумали б что-то поумнее.

Штернберг зашел на очередную цель. Он только что сменил самолет на новенький, только что подготовленный техниками. Штурмовик идеально слушался руля, пушки и пулеметы били намного точнее. Он вскрыл сильно поврежденный бомбардировщик, лишившийся обеих верхних турелей – стеклянные купола были залиты кровью, – словно консервную банку. Оторвалось одно крыло, самолет покачнулся и начал падать. Штернберг тут же направил свою машину в образовавшуюся прореху, тут же открыв огонь. Пули пробили стеклянный колпак кабины, изрешетив пилотов и стрелка из спаренных носовых пушек чудовищного для авиации калибра – двадцать миллиметров. Попадать под такие не хотелось никому, а потому мало кто решался заходить к "Летающим крепостям" спереди. И только самые отчаянные, среди которых, правда, Штернберг себя никогда не числил до сих пор, отваживались на подобный маневр. Но сейчас генерал-лейтенант просто перестал узнавать себя. Куда только делся расчетливый и спокойный пилот, всегда точно знающий, у которого весь полет разбит на интервалы и действия привязаны к этим выверенным едва ли не до секунды. Штернберг будто снова стал тем молодым летчиком, каким был в прошлом, едва выпустившись из летного училища. Рисковым пилотом пикировщика.

Он и сейчас рисковал. Рисковал отчаянно. Наверное, даже в юности себе не позволял ничего подобного. Он коршуном падал на бомбардировщики, поливая их длинными очередями. Пусть те и были прочны, но против подобного натиска выстоять не могли. Его самолет получал попадания. Страшнее всего пришлось, когда пуля по касательной царапнула колпак кабины, осыпав пилота со стрелком веером осколков. Штернберг выругался сквозь зубы и выдернул один из щеки. По лицу и шее потекла кровь.

Еще одна цель. Куда опасней предыдущих. Ибо обе верхних турели у него целы. Они, как по команде, развернулись к нему, открыли огонь. Штернберг бросил тяжелый самолет прочь от трассирующих очередей. Сам нажал на гашетку. Пулеметы выплюнули пламя выстрелов, проследить их было несложно, не смотря на то, что трассирующих пуль в лентах уже почти не имелось. Вечерело, солнце клонилось к закату, и вспышки трассеров виднелись очень хорошо. Даже где-то красиво.

Штернберг отмахнулся от глупых мыслей, стер кровь с лица. Одна из турелей замолчала. Пули изрешетили колпак, превратив стрелка в красное месиво. Зато второй отомстил за него по полной. Штурмовик затрясся от попаданий. Но это не остановило Штернберга. Продолжая заход, не смотря ни на что. Длинная очередь прошила и вторую кабину турели, оставив бомбардировщик практически беззащитным сверху. Но и после этого он не отпустил. Пули прошили фюзеляж и руль "Летающей крепости". Теперь он точно беззащитен.

Штернберг выровнял самолет. Проверил, сколько осталось боеприпасов. Решил, что хватит на этот заход, да и штурмовик ведет себя неуверенно. Рыскает, норовит капотировать, двигатель шумит как-то скверно. Надо возвращаться.

Он развернул самолет и двинулся к аэродрому, благо да него лететь всего-ничего. И тут его атаковал враг. С удивительной наглостью зашел в хвост, игнорируя все усилия стрелка аппарели.

– Давай вниз! – крикнул тот Штернбергу, даже сделав характерный жест, тыча большим пальцем вниз. – Снижайся! Он за хвост спрятался!

Генерал-лейтенант прорычал сквозь зубы несколько ругательств подряд. И вовсе не из-за того, что его стрелок – нижний чин – обратился к нему на "ты". Генерал-лейтенант дернул рычаг вниз, рискуя капотировать, но подставляя врага под огонь из аппарели. И почти тут же заговорил пулемет стрелка. Двигатель подозрительно рявкнул. Пропеллер на мгновение замер, но выправился. Однако знак был уже не просто подозрительный. Это уже страшно.

Штернберг выровнял самолет, выжал последние силы из двигателя, ускоряя машину до предела. За спиной отчаянно и в голос матерился стрелок, поливая сидящего на хвосте альбионца, который никак не хотел подставляться под пули.

– И где же ты, Кулеша? – спросил генерал-лейтенант. – Обещал же прикрыть.

Генерал-майор Кулеша лежал на койке лазарета. Когда его прооперировали, сказать не мог, но, скорее всего, это было давно. Потому что боль возвращалась. Особенно сильно болела левая рука, а правая отчаянно чесалась под ворохом бинтов. Превозмогая боль, Кулеша хотел почесать ее левой, но та отзывалась только какими-то судорожными подергиваниями. Он ощущал пальцы, локоть, мог согнуть и разогнуть их, однако никаких других движений сделать не получалось. Кулеша никак не мог понять, как его умудрились связать настолько странным образом.

– Парень, – поймал правой за полу халата проходящего молодого врача генерал-майор, – как вы мне левую руку забинтовали?

Тот склонился над ним, откинул одеяло, хоть и без этого отлично понимал, что с его рукой.

– Простите, ваше превосходительство, – перешел он даже на казенно-уважительный тон, – но у вас левая рука ампутирована до половины плеча. Но перевязь достаточно тугая, крови на бинтах нет.

– Это значит полный абшид, – пробурчал себе под нос генерал-майор, – или в лучшем случае штабная работа.

– Но вы ведь живи, ваше превосходительство, – попытался утешить его молодой врач.

– Без неба мне жизни нету, – перебил его Кулеша. – Подай-ка мне вон тот костыль. И не спорить!

Он ловко выхватил из кобуры, висящей расстегнутой на поясе у врача, пистолет, ткнул стволом в бок, чтобы не думал возражать.

– Я – генерал, в конце концов, – прохрипел Кулеша, – извольте выполнять мой приказ.

Растерявшийся врач, словно автомат, подал генерал-майору костыль. Тот усилием воли сел на постели, при помощи того же доктора поднялся на ноги, пристроил под мышку костыль.

– Веди, – ткнул Кулеша пистолетом в спину врачу, – на взлетное поле.

– Вас, все равно, никто не допустит к полетам, – вяло пытался образумить генерала врач.

– Дурень, – обозвал его Кулеша, – я пока еще начальник истребительной авиации. Сам кого хочешь к полетам не допущу.

Так они медленным шагом добрались до летного поля. В лазарете никому не было дела до странной парочки – врача и израненного, похожего на мумию в своих бинтах, летчика. Слишком много дел было у всех, чтобы еще крутить головой и думать лишний раз, тут бы управиться с тем, что на голову валится. Причем часто в прямом смысле.

Госпиталь располагался, конечно же, в непосредственной близости от летного поля, чтобы раненый, не дай бог, не умер, пока его не донесут до койки. Однако пройти это расстояние, которое санитары с носилками миновали за считанные секунды, Кулеше оказалось совсем непросто. Он медленно хромал, скрипя зубами от боли. Боясь причинить боль, врач поддерживал его под остаток руки, забыв о пистолете и угрозе собственной жизни.

– Это безумие, ваше превосходительство, – продолжал он на ходу увещевать генерал-майора, – не сходите с ума.

– Я на земле скорее с ума сойду, – отвечал Кулеша, – или сдохну от ран. Думаешь, я не чую, как у меня ноги отнимаются. Скоро я ходить не смогу.

– Вот если бы вы, ваше превосходительство, не тревожили раны... – снова предпринял попытку образумить его врач, но генерал-майор только ткнул его пистолетом под ребра. Те отозвались тупой болью.

На летном поле они подошли к первому же легкому истребителю. Тот уже был готов к взлету. Техники отошли от него – и молодой летчик уже готовился забраться в кабину, когда странная парочка приблизилась к машине.

– Спасибо, доктор, – кивнул врачу Кулеша, и уже сам шагнул к пилоту. Молодой человек был так удивлен появлением командующего, которого уже среди живых мало кто числил, что замер, не донеся ноги в ботинке до крыла.

– Господин генерал-майор... – дернув рукой в неуверенном салюте, протянул пилот.

– Освободи машину, поручик, – махнул ему рукой с пистолетом Кулеша, – и помоги мне шлем надеть. И в машину забраться.

– Но, господин генерал-майор, – произнес поручик, опуская руку и становясь на землю, – как же вы в таком состоянии полетите?

– Уж лучше некоторых, – отрезал генерал-майор, – даже с одной рукой. Давайте, поручик, шевелитесь.

Все-таки Кулеша был командиром от бога. После этих слов у молодого поручика вспыхнули щеки. Он сорвал шлем с себя и кинулся натягивать его перебинтованную голову генерал-майора. Кулеша вернул все еще стоящему тут же доктору оружие.

– Вы простите, доктор, если что не так, – извинился он. – Я же не со зла, иначе вы бы точно не пошли.

Врач ничего не ответил. Только выщелкнул магазин из оружия и показал генерал-майору, что в нем нет ни одного патрона. Тот пару раз удивленно моргнул, а потом рассмеялся в голос, отчего заболело в груди, и во рту появился металлический привкус. Опираясь подставленные поручиком руки, Кулеша забрался в кабину, махнул всем и крикнул ритуальное: "От винта!". Истребитель быстро набрал скорость и взлетел в небо.

Он ворвался во вражеское построение. Понимая, что "Летающим крепостям" особого вреда нанести не сумеет, он пролетел мимо них, схватился с первым же истребителем Короткая очередь – и тот разлетается тучей обломков, только плоскости, как летчики называют крылья, в разные стороны. Кулеша пролетает прямо через них, походя, прошивает очередью тяжелый истребитель. Кабина его окрашивается кровью. Неуправляемый аэроплан капотирует и врезается точнехонько в летящий под ним бомбардировщик. Расчет или роковая для альбионцев случайность – кто знает?

Машину генерал-лейтенанта Штернберга с висящим на хвосте альбионцем Кулеша заметил быстро. Он вспомнил обещание, данное перед боем, и атаковал врага, не задумываясь. В небе Кулеша забыл про боль, про свои увечья, и даже отсутствие левой руки. Он легко управлялся с рычагом и правой. А что ноги при каждом движении отзываются болью, левая рука, которой больше нет, ноет, челюсти сводит от постоянного давления, зубы чуть крошатся, – на это наплевать. Он уже похоронил себя. Но гибнуть, не исполнив обещания, генерал-майор решительно не желал.

– Орел-Один, – вызвал он Штернберга, – здесь Ястреб-Один. Сейчас я загоню этого гада под твоего стрелка из аппарели. Пускай уж твой стрелок не промажет.

– Он не промажет, Ястреб-Один, – ответил генерал-лейтенант. – Давай, Ястреб-Один! Гони супостата!

Не смотря на боль, Кулеша подивился задору в голосе всегда расчетливого и идеально спокойного Штернберга.

Генерал-майор нырнул под альбионца, зайдя на атаку с необычного угла. Враг, видимо, понял, что его гонят под пулемет аппарели штурмовика, ринулся в сторону, уходя вверх. Но и Кулеша был пилотом высшего класса. И самолет его был легче, а потому высоту набирал быстрее. С высоты послал две коротких очереди по альбионцу, отнимая у него небо. Чтобы уйти от его пуль, альбионец заложил крутой вираж, завертел бочку. Но стрелок аппарели не подвел – длинной очередью практически разрубил его аэроплан надвое.

– Отлично, Ястреб-Один! – крикнул Штернберг. – Уходу на базу. Дождись меня!

– Не обещаю, – тихо ответил Кулеша, уже уводя машину в каком-то лихом вираже.

Бригадир Гилмур ругался сквозь зубы уже переставая. Он терял машины. Одну за другой. А ведь до зенитных батарей они еще не добрались. Будь прокляты все на свете штабники со всеми их планами и мудрствованиями. Но не разворачивать же теперь машины в обратную сторону. Поздно уже. Слишком поздно.

Оба верхних пилота его "Летающей крепости" были мертвы. Одного очередь из авиапушки превратила в кровавую кашу. Второй болтался на страховочных ремнях. Заменить их нижними не удастся. Те тоже выведены из строя. Пусть и живы, и со своих позиций вести огонь могут, а вот наверх перебраться уже нет. Штурману и бомбардиру Гилмур сам запретил становиться к пулеметам – нечего им там делать. У них своя работа есть. Как и у остальных членов экипажа. Самому бригадиру отчаянно хотелось встать к пулеметам, но он одергивал себя, заставляя держаться за рычаг и не думать о том, что мог бы сделать. Бардаку не место в отлаженном механизме, который должен представлять собой экипаж подобного воздушного корабля. Тем более, что и самому Гилмуру пришлось пострелять в неосторожных штернов из спаренного носовой пушки. И это всякий раз заканчивалось для них смертью.

Вот и теперь его атаковал отчаянный истребитель. Легкая машина могла нанести вред только кабине из бронестекла, вряд ли ее пулеметы пробьют фюзеляж. Подтверждая его слова, на крыльях вражеского аэроплана заплясали огоньки. Стекло кабины пошло звездочками. Пули с противным визгом ушли куда-то внутрь самолета. Бригадир Гилмур, не думая, нажал на гашетку – спаренная авиапушка выплюнула короткую, в три выстрела очередь.

В этот короткий миг Гилмур разглядел – или ему только показалось – пилота истребителя. Тот выглядел просто жутко. Замотанный в частично размотавшиеся, покрытые кровью из открывшихся ран бинты, без левой руки – и как только самолет ведет? – лицо перекошено в каком-то оскале. Гилмур понял, что тот идет на таран, а палит просто для того, чтобы патроны не пропадали.

Снаряды авиапушки на таком мизерном расстоянии разнесли легкий самолетик на куски. Плоскости в разные стороны полетели. Двигатель вспыхнул и вывалился из разбитого корпуса. И только пропеллер продолжал свой неумолимый полет навстречу "Летающей крепости". Он врезался лопастями в кабину, разрубив его, подобно карающему мечу. Стекло брызнуло осколками. Лопасть разрубила единым махом Гилмура и пилота "Летающей крепости". Бомбардировщик капотировал и на всей скорости устремился к земле.

Глава 13.

Альбионский налет, без шуток напугавший нас, обернулся пшиком. Пусть в воздухе шла, наверное, самая грандиозная баталия, какую знали небеса Эрины. Но из тысячной армады тяжелых бомбардировщиков до ставки Литтенхайма не добрался ни один. Тех, кто остался цел во время битвы с нашими истребителями и штурмовиками, разнесла зенитная артиллерия. И пускай наши потери в легкой авиации оказались просто чудовищны, погиб даже генерал-майор Кулеша, жестоко обиженный на военном совете Литтенхаймом, но враг лишился всех стратегических бомбардировщиков. Теперь на линию фронта у Серых гор что ни день совершали налет вражеские штурмовики и пикировщики, однако нам перебросили дополнительные зенитные орудия и пулеметы. Днем и ночью небо чертили трассирующие очереди, грохотали залпы пушек, шумели пропеллеры самолетов.

Это сильно нервировало и бойцов, и офицеров. Не посвященные в тактику штаба младшие чины и солдаты перешептывались, гадая, чего мы ждем, где тяжелые орудия или придется идти в атаку без них. Тогда может, хотя бы танки перебросят, а лучше бы сразу парочку "Бобров" или "Единорогов". С ними на эту гору лезть куда как сподручнее будет. Откуда-то вытащили текст древней песенки, уходящей корнями в предшествующие Последним века. Он тут же стал весьма популярен, по траншеям ходили бумажки с перепечатками. Так как с военной цензурой у нас было туго, а автором стишат оказался некий классик (хотя авторство его было весьма сомнительно), то препятствовать распространению никто не собирался. Тем более, что нравились незатейливые, в общем-то, строчки и солдатам, и офицерам. Не прошло и пары дней, как строчками из нее обменивались уже все, считая практически долгом своим вставить хотя бы одну едва ли не в каждую фразу при разговоре. Вряд ли наизусть все в окопах, особенно простые драгуны, гренадеры или строевики, потому что коротких трехстиший в ней было очень много, и они изобиловали малопонятными даже офицерам словами и именами. Даже знаток уставов и военной истории капитан фон Ланцберг выручал далеко не всегда.

Тема песенки, пусть и уходящая в седую древность, была понятна всем нам, потому что начиналась она словами: "Как четвертого числа, Нас нелегкая несла, Горы отбирать". И проклятые горы стояли прямо перед нами, ощетинившись стволами пушек, устраивающих нам обстрелы по два раза на день, пулеметов, готовых скосить нас в атаке. А сколько уж солдат сидело в укрепрайоне, никто сказать не мог точно. Враг постоянно перемещал войска по нему, что ни день, после очередного обстрела, в бетонированных траншеях мы видели значки разных полков, а когда и другую форму, то гренадерскую, а то и вовсе зеленые куртки одного из двух полков "сверхлегкой" пехоты.

– Перемещаются постоянно, – пробурчал Штайнметц, – специально запутывают.

Как будто я без него этого не знал. Хотелось матерно выругаться и послать его куда подальше. Однако воли нервам я давать не стал, хотя каждый день бестолкового ожидания бил по ним все сильней. Наверное, через неделю я уже не сдержусь – и пошлю майора или еще кого, кто попадется не в то время, по матери.

– Кстати, – вдруг сменил тему командир первой роты, – а ведь Ланцберг сумел собрать воедино весь текст песенки, что бродит по нашим окопам. Даже название узнал как-то, наверное, вспомнил. У капитана, как мне кажется, не память, а какой-то склад, заполненный знаниями. Когда ему надо он вынимает их, а если не может сделать этого прямо сейчас, то ему надо всего лишь провести ревизию – и нужное знание найдется рано или поздно.

– Это не ее ли Вишневецкий сейчас исполняет под гитару в офицерском блиндаже? – усмехнулся я. – Идемте, майор, послушаем, пялиться на альбионцев уже сил.

– К тому же, – кивнул Штайнметц, глянув на свой щегольский брегет, – альбионцы откроют огонь в ближайшие полчаса.

Что бы ни говорили о нашей пунктуальности, но палить наши враги начинали строго по часам. Время сверять, конечно, нельзя было, но спрятаться вовремя в блиндажи и бункера мы успевали всегда.

В просторном блиндаже, ставшем офицерским собранием трех наших полков, горели электрические лампы, стояли столы, укрытые кусками полотна, подразумевающими скатерти, вроде как в настоящем ресторане. За центральным, закинув ногу на ноги, с гитарой сидел капитан Вишневецкий. Правда, инструмент держал странно, положив на колени, прихлопывая по нему обеими ладонями. И декламировал трехстишья песенки.

Как четвертого числа

Нас нелегкая несла

Горы отбирать.

Барон Вревский генерал

К Горчакову приставал,

Когда подшофе.

"Князь, возьми ты эти горы,

Не входи со мною в ссору,

Не то донесу".

Собирались на советы

Все большие эполеты,

Даже Плац-бек-Кок.

Полицмейстер Плац-бек-Кок

Никак выдумать не мог,

Что ему сказать.

Долго думали, гадали,

Топографы все писали

На большом листу.

Гладко вписано в бумаге,

Да забыли про овраги,

А по ним ходить...

Выезжали князья, графы,

А за ними топографы

На Большой редут.

Князь сказал: «Ступай, Липранди».

А Липранди: "Нет-с, атанде,

Нет, мол, не пойду.

Туда умного не надо,

Ты пошли туда Реада,

А я посмотрю..."

Вдруг Реад возьми да спросту

И повел нас прямо к мосту:

«Ну-ка, на уру».

Веймарн плакал, умолял,

Чтоб немножко обождал.

«Нет, уж пусть идут».

Генерал же Ушаков,

Тот уж вовсе не таков:

Все чего-то ждал.

Он и ждал да дожидался,

Пока с духом собирался

Речку перейти.

На уру мы зашумели,

Да резервы не поспели,

Кто-то переврал.

А Белевцев-генерал

Все лишь знамя потрясал,

Вовсе не к лицу.

На Федюхины высоты

Нас пришло всего три роты,

А пошли полки!..

Наше войско небольшое,

А француза было втрое,

И сикурсу тьма.

Ждали – выйдет с гарнизона

Нам на выручку колонна,

Подали сигнал.

А там Сакен-генерал

Все акафисты читал

Богородице.

И пришлось нам отступать,

Р...... же ихню мать,

Кто туда водил.

Исполнял, похоже, не в первый раз. Офицеры мрачно глядели на него. Слишком уж невеселы были легкие с виду строчки. Особенно мне не понравился момент про «Нас пришло всего три роты, А пошли полки». И ведь так вполне могло случиться. Особенно если в штабе Литтенхайма что-то изменилось – и основная атака будет в другом месте, а наши полки погонят на убой, наносить отвлекающий удар.

– Эти горы под стать тем, – произнес Вишневецкий, опуская гитару на пол. Инструмент отозвался протяжным мелодичным звуком. – Будет нам ад земной на этих горах.

– Отставить панику и уныние, – заявил я. – Мы солдаты кайзера и империи, вы еще не забыли об этом, господа офицеры?

– А стоит ли? – неожиданно спросил у меня полковник Фермор. Он сидел, повесив голову, надвинул платок на самые брови, и теперь глянул меня. Очень тяжелым взглядом.

– Объяснитесь, Фермор, – заявил я, хотя и понимал его настроение. Подобные царили в войсках уже давно. О сути наших союзников теперь уже знала каждая собака на фронте, а ведь многие воевали на Пангее, и драться плечом к плечу с демонами мало у кого было желание.

– Я, конечно, не уроженец Доппельштерна, – произнес Фермор, – и вы можете обвинить меня в отсутствии должного патриотизма, верности стране и кайзеру, бог его знает в чем. Но, наверное, именно поэтому я и берусь высказать то, о чем многие тут думают. Вся эта война – грандиозная авантюра, затеянная где-то там, наверху, – он сделал неопределенный жест левой рукой, – а мы теперь платим за нее своей кровью.

– Полковник Фермор, – сказал я, – вы что же позабыли, кто вы такой? Мы, военные, все время платим кровью за авантюры, затеянные наверху. – Я повторил его жест. – Эта война – расширение границ нашей империи. А раз новых планет еще не открыли, значит, надо отбивать у врага уже имеющиеся. Эрина – крупный промышленный центр, который не уступит моему родному Вюртембергу.

– Мы все отлично знаем, – сказал мне Башинский, – что ты должен сказать. Хорошо хоть казенными фразами про долг не кидаешься. Говоришь по-человечески, спасибо за это душевное. – Он сделал вид, что отвешивает мне поясной поклон. – Вот только я могу выразиться и пожестче Фермора.

– Не стоит, – оборвал его я. – Лишних слов не нужно. Мы тут для того, чтобы лить кровь за кайзера и отечество, как бы нам возможно ни не нравилось это. К отечеству у кого-нибудь претензии есть?

– А если они имеются к кайзеру? – смерил меня тяжелым взглядом Фермор.

– Кайзер и есть наше отечество, – отчеканил я, отделавшись уже той самой казенной фразой.

– А так ли это? – задал вполне ожидаемый, но от этого не менее неприятный вопрос Башинский. – Немецкая партия со времен Хайнриха Первого очень сильна, фактически она давно уже правит империей. Но далеко не все среди нас фонбароны, а с этим уже лет сто как никто не считается.

– Довольно, – осадил я боевого товарища, – еще немного и вы перейдете ту грань, что отделяет просто болтовню от предательства.

– А найдется ли среди нас иуда, – с крайне притворным удивлением развел руками Фермор, – который разгласит этот разговор?

– Вы мне еще выстрелом в спину пригрозите, – недопустимо огрызнулся я. – Распустились совсем вы, господа офицеры, вот что я вам скажу. Капитан Ланцберг, – обратился я к командиру четвертой роты, – от вас я подобного уж никак не ожидал. И вовсе не из-за "фона" перед фамилией.

– Ни в одном уставе, – ответил мне капитан, – не написано, что мне должно нравиться воевать с демонами плечом к плечу. А если завтра сюда пригонят оживленных ими мертвецов? Это ведь наши бывшие боевые товарищи, полковник Нефедоров, не забыли об этом?

– Не хуже вашего, – заявил я. – Могу сказать, что нам обещана только артиллерия союзников, ни о каких других частях никто ничего на военном совете не говорил.

– Именно ту, – уточнил Башинский, – что расстреливала наши позиции на Пангее.

– Именно ее, – кивнул я, – и теперь ее огонь, заметьте, будет сосредоточен на альбионских позициях. Пусть теперь они головы в землю вжимают.

– Возвращаясь к теме возможного выстрела в спину, – заметил совершенно неожиданно для меня майор Штайнметц, – он может вполне последовать. Среди солдат зреет недовольство. Мы слишком засиделись в окопах, у солдат появилась опасная возможность подумать над сложившейся ситуацией. В прошлый раз демоны прибыли перед самой атакой, потом были изнурительный марш, сражение сходу, думать некогда. Сейчас же в относительной безопасности такая опасная возможность у них появилась. И воевать вместе с демонами им тоже совершенно не хочется. Мне уже докладывали о настроениях в нашем полку, и опасаюсь, что они не слишком отличаются от общих. У солдат во всем виноваты офицеры. До выстрелов в спину, конечно, не дойдет, тут я сильно преувеличил, однако если вражеская агентура каким-либо образом проникнет в наши ряды, то вполне может сыграть на них. И тогда уже ждать можно будет чего угодно.

– Контрразведочный отдел нам на что? – глянул я на сидящего в собрании отдельно ото всех ротмистра Спаноиди.

Ротмистр отвечал за контрразведку в моей бригаде, при нем состояли пара обер-офицеров, десяток нижних чинов и рота солдат. Последних именовали за глаза "синим эскадроном" за жандармскую форму. Конечно же, их не особенно любили, хотя и признавали общую полезность их работы. Но какая-то она слишком уж грязная, чтобы ею занимались честные люди. Допрашивать всех, на кого пала хотя бы тень подозрения, подслушивать, подглядывать. Нет уж, увольте. Потому и сидел обычно ротмистр Спаноиди отдельно ото всех, но всегда держал ухо востро и уходил из блиндажа вместе с последним офицером. Наверное, и на него намекал Фермор, говоря про возможного иуду среди нас. Хотя назвать человека, чьей прямой обязанностью является пресекать подобные разговоры в нашей бригаде, наверное, все-таки нельзя.

– Мы работаем, – только и произнес Спаноиди. – Здесь, в окопах, на линии фронта с этим делом проще. Разве только те, кого с собой из Туама притащили, но они все проверены и слежка за ними ведется круглосуточно. Вряд ли они, даже будучи, агентами противника, имеют возможность докладывать ему о чем-либо.

– Давайте заканчивать этот разговор, господа офицеры, – хлопнул по столу я. – Не то он может иметь для всех нас пагубные последствия. Союзники прибудут со дня на день, и нам не придется думать, а только воевать. Солдат занять по мере возможности. Чем угодно, как угодно, лишь бы думать перестали о лишнем. Вопросы есть?

– Никак нет, – ответил за всех Башинский.

Настроения в бригаде ухудшались, казалось, с каждой минутой. Сидение в окопах, действительно, сказывалось не лучшим образом на всех. Запрещать идиотскую песенку, гуляющую по позициям я не стал, не смотря на все доклады Штайнметца, становящегося все более настойчивым. В отличие от старого служаки, я понимал, что это приведет только к ухудшению обстановки. Ведь то, что запрещено, привлекает намного сильнее, да и недовольство офицерами, прицепившимися к ней, тоже вырастет.