Текст книги "Знаменщик и трубач"
Автор книги: Борис Заболотских
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
Однажды за трапезой она выложила ошеломляющую новость:
– На Моховой сдается дом с мастерскими для художников. Вот бы получить!
Мастерская – это жизнь! Уж как Греков не любил составлять казенные бумаги, но заявление написал. Для весомости Ворошилов сделал на нем внушительную приписку: «Художника Грекова знаю давно и хорошо. Просьбу его следует удовлетворить, если есть хоть какая-нибудь возможность. Художник Греков – один из самых больших баталистов и нам нужен для предстоящих работ. 3 марта 1933 года».
Заявление безнадежно запоздало – мастерские уже были разобраны. В виде компенсации Грекову выделили небольшую комнатку в Краснопрудненском тупике с видом на тыльную сторону трехэтажного дома. И это было что-то. После двухлетних скитаний по Москве у него появился свой угол.
Авилов, не без труда разыскавший его на новом месте, нашел комнатку для работы темноватой.
– Я в ней и не пишу, – отвечал Греков, торопливо выставляя на стол немудрящую снедь, – Мои соседи, железнодорожники, – очень милые люди. У них светлая комната. Пока хозяйка хлопочет на кухне, я полный владыка в ее хоромах. Только мне сейчас не особо пишется, – признался с глубоким вздохом. – С диорамой «Оборона Царицына» нелады. Руководящие товарищи из «Всекохудожника» тормозят и просто бойкотируют развитие панорамного искусства!..
– М-да! – посочувствовал Авилов и, виновато пряча глаза, выложил новость, тяжким грузом лежавшую у него на душе: – Я слышал, будто Бродский и Яковлев замыслили создать коллективный портрет первоконников… Лично мне кажется, что это некрасиво по отношению к тебе. Ведь Первая Конная – твоя тема!
Пропустив эту фразу мимо ушей, Греков заинтересованно спросил:
– И как же они думают изобразить первоконников? Очевидно, это будет что-то вроде «Ночного дозора» Рембрандта?
– Скорее новый вариант «Заседания Реввоенсовета».
– Как это неверно! – заволновался, беспокойно заходил по комнате художник. – Само намерение представить первоконников в статичном положении абсурдно. Стихия Первой Конной – движение!
В тот вечер Грекова одолевали беспокойные и даже тревожные мысли. Он думал о панорамном искусстве, сетовал на Бродского за его скороспелое решение. Раздумывал над тем, какая должна быть картина о Первой Конной.
На следующий день он выложил перед восхищенно замершим Авиловым свой замысел:
– Памятник Первой Конной должен состоять из трех диорам. Крайние части – своего рода групповые портреты бойцов и командиров, а центральная – апофеоз. Она покажет, как деникинцы складывают оружие и штандарты у ног первоконников.
Замысел был впечатляющ. Лишь апофеоз смутил Авилова.
– А не будет ли эта сцена слишком напыщенной?
– Правда не может быть напыщенной. Сколько раз большие и малые группы противника, будучи окруженными или поставленными в безвыходное положение, сдавались Первой Копной и прямо на поле боя складывали свое оружие!..
С необычным воодушевлением Греков принялся за работу. Ведь триптих – это три четверти панорамы. Он стоял совсем рядом со своей мечтой! О своей задумке художник поначалу никому не говорил. Про себя он решил, что, лишь написав центральную часть триптиха, покажет работу Ворошилову.
Картина была создана очень быстро. Получилась она яркой, победной: посреди залитой солнцем степи окруженные первоконниками деникинцы складывают оружие.
Однако показывать завершенное полотно паркому художник не спешил, не желая выглядеть назойливым просителем, и стал дожидаться благоприятного случая.
Такой случай представился. Летом 1933 года в уже знакомом нам павильоне и Центральном парке культуры и отдыха открылась выставка «XV лет РККА». Обе грековские картины: фрагмент диорамы «Оборона Царицына» и «Тачанка. Выезд на позиции» – висели на видном месте. Ворошилов при всем желании их не мог миновать.
И не миновал. Остановившись перед холстом, на котором в легкой повозке с пулеметом замерли в напряженных позах сурово-сосредоточенные бойцы, он сказал именно те слова, какие ждал от него Греков:
– А ведь я думал, что после той, первой, «Тачанки» трудно будет создать на эту же тему что-то равноценное. Оказывается, можно. Обе «Тачанки» такие разные и обе хороши!
Момент был самый подходящий для разговора о триптихе. Но Ворошилова срочно куда-то вызвали, и он уехал. И на сей раз мечта временно отступила.
«ТРУБАЧИ ПЕРВОЙ КОПНОЙ»
Александровском парке, расположенном у стен Кремля, облетали липы. Шурша сухой листвой, по дорожкам сада не спеша бродили двое усталых и уже немолодых мужчин. Беседа шла о персональной выставке во «Всекохудожнике» на Кузнецком мосту.
– Выставка приурочена к пятнадцатой годовщине Первой Конпой, – астматически покашливая, говорил Греков. – Отобранные миою полотна покажут весь боевой путь армии от ее зарождения до победы над Деникиным. Я предполагаю развернуть три тематических раздела. В них войдут все самые значительные работы.
Представляешь, – продолжал с хмурой усмешкой, – как ополчатся против меня критики. Догадываюсь, что они будут говорить: «Не те тона!», «Скука!» Пусть…
Горелов назидательно промолвил:
– Без критики нельзя…
– Я не против критики. Она нужна, даже необходима. Но критика должна быть объективной, доброжелательной. Вот такая существенно влияет и на индивидуальность художника, и на дальнейшее развитие искусства в целом. Недоброжелательная критика только путает и дезориентирует!
И устало продолжал:
– Где они были, когда я безо всякой материальной помощи, имея лишь личную поддержку Ворошилова, на свой страх и риск взялся за работу над картинами о Первой Конной?!. В других условиях и качество и результаты могли бы быть совсем иными…
Налетел порыв ветра. Липы тоскливо зашумели, теряя золотое убранство. Горелов остро глянул на спутника, носком сапога поддевшего пожухлый лист.
– Но теперь-то условия улучшились. Вот ты и дай на выставку что-нибудь новой, яркое. А то еще, чего доброго, тебя начнут упрекать в унылом пережевывании старого!..
Греков совсем помрачнел. За последние годы, связанный договорными обязательствами по так и не осуществленным диорамам, он мало что успел завершить. В 1932 году всего одну картину «У штаба», в первой половине 1933-го – две: фрагмент диорамы «Оборона Царицына» и «Тачанка. Выезд на позиции».
– Новые картины будут, – пообещал он Горелову.
Возможность увидеть свои работы на персональной выставке необычайно воодушевила Грекова. Всю зиму 1933/34 года он работал как одержимый. Завершив одну картину, сразу же принимался за другую. Создавались «Бой у Карпово-Обрывской слободы», «Пленный», «Сталин и Ворошилов в окопах под Царицыном», «На пути к Царицыну», «Отряд Буденного в пешем строю отбивает атаку», «На другой день в станице Платовской».
– Никогда еще мне не работалось так легко, – с ноткой радостного удивления говорил он жене.
Антонина Леонидовна не на шутку опасалась, что больное сердце мужа не выдержит такой чудовищной нагрузки. И в то же время у нее в груди поднималась горячая волна гордости при виде длинного строя сохнущих полотен.
– Каким же из них ты намереваешься открыть экспозицию? – однажды задала она давно волновавший ее вопрос. – Наверное, более всего подойдет ночной пейзаж с конями?
Имелась в виду картина «На другой день в станице Платовской». Она изображала станицу: казачьи курени под снеговыми шапками, облитые лунным светом сугробы, лошадей у коновязи около небольшой хатки с призывно светящимся окном. Идиллия, да и только! Но знающему эта картина говорила очень многое. Той памятной ночью Буденный с небольшой группой в четырнадцать человек напал на станицу, где расположилось на ночлег несколько сот белых. В жестоком ночном бою с помощью вооруженных жителей белые были разбиты. Вот тогда-то и возник отряд Буденного.
Конечно, заманчиво было открыть персональную выставку новой картиной. Но художнику хотелось выдержать хронологический порядок, начать живописную летопись Первой Конной с самых ее истоков. А истоком была Шаблиевка.
– Пусть меня порицают, – сказал он, – но экспозицию откроет пейзажное полотно «Шаблиевка».
– Пожалуй, ты прав, – подумав, согласилась Антонина Леонидовна. – «Шаблиевка» – хорошая картина. А завершит, конечно, «Весна весной»?
Крошечный эскиз этой еще не написанной картины, показывающий Первую Конную в походной колонне, очень нравился ей. Нравился своей могучей динамикой.
– Возможно, – последовал уклончивый ответ. Уклончивый потому, что Греков знал: завершать экспозицию должны «Трубачи Первой Копной». Над этой вещью работа началась еще десять лет назад, в 1923 году. По дело не пошло. Спустя три года он снова вернулся к «Трубачам» – и опять неудача. Сохнущая у стены новая картина на эту же тему его не удовлетворяла…
В мучительных поисках решения «Трубачей» незаметно пролетела зима. Стучала редкая капель. Пахло сыростью. Часто запрокинув лицо в звездное небо и жадно вдыхая воздух, художник вспоминал Березовую. С волнением думал, что снег там уже сошел, и сейчас под мелким моросящим дождем в темной высоте с гортанными криками тянутся стаи перелетных птиц, возвращающихся к родным гнездовьям. Подставляя разгоряченную голову влажным порывам ветра, он брел по безлюдному тупичку – по проторенной тропинке своих одиноких прогулок.
В начале апреля 1934 года Греков уехал в Евпаторию, где жила семья недавно умершего брата Терентия. В день приезда разразился сильный ливень с гулким громом и стуком дождевых струй в окно. Гроза продолжалась и ночью. Лишь под утро стихия угомонилась. Над городом засияло ясное небо.
Осторожно, чтобы не разбудить никого, художник вышел на улицу. Было свежо, хотя солнце уже поднялось. В дальнем конце улицы, у дома под красной черепичной крышей, Греков невольно замедлил шаг, залюбовавшись цветущим садом. Яблони только-только распустились, и бело-розовая кипень густо подернула корявые ветки. Поэтому он далеко не пошел. Расположился прямо на улице на сыпучем бархане. Когда солнце достигло зенита, песок сделался ослепительно белым. Знойным.
Сбежавшиеся со всей округи босоногие мальчишки издалека наблюдали, что делает чудак под огромным белым зонтом.
Директор местного краеведческого музея очень обрадовался, узнав, что в городе появился профессиональный художник. Он предложил Грекову выполнить несколько заказов, а получив отказ, обиженно протянул:
– Говорите, некогда, а сами рисуете каких-то мальчишек!
Как ему было объяснить, что, рисуя мальчишек, он постоянно видел своих «Трубачей»!
Оглядывая сделанные этюды, Греков с благодарностью говорил хозяйке дома:
– Только теперь я понял, как нужно писать. Мне не хватало для «Трубачей» евпаторийского колорита, этого яркого неба, знойного песка. Господи, и чего я раньше не приехал сюда, давным-давно бы завершил картину, да не одну!
Задерживаться в Евпатории он больше не желал и стал энергично собираться в обратную дорогу.
В Москве Греков заново переделал «Трубачей Первой Конной». Теперь над головами у конармейцев распахнулось ослепительно синее небо, под копытами коней пылилась степная дорога, жаркий ветер раздувал красное знамя в голове колонны, медь труб неистово гремела!
«НА КУБАНЬ!»
етом 1934 года у Грекова было отличное настроение. Жизнь вроде бы начала ему улыбаться. Удавалось буквально все. Картины писались как никогда легко. Руководство «Всекохудожника» назвало твердую дату открытия выставки – ноябрь. В довершение всего художнику выделили новую большую мастерскую на Верхней Масловке, вблизи старинного Петровского замка. И место радовало его – очень зеленое, тихое, и сама мастерская – такая просторная, что можно писать чуть ли не диорамы.
На Масловке он начал картину, которую хотел назвать «Весна весной».
Она сразу же «дошла». Очень точно и удачно на холст лег рисунок: по размытой весенними ростепелями дороге, теряющейся за голубыми увалами, движется конница, безостановочно катятся орудия и повозки. На пригорке над широко разлившейся Кубанью группа командиров наблюдает за переправой войск.
– Великолепно скомпонована вещь! – отдал должное его мастерству Горелов, заглянувший к приятелю летним днем. – И какой момент гражданской войны она изображает?
– Конец деникинщины. После разгрома под Егорлыкской белые бросились за Кубань, надеясь, что весенний разлив реки надолго задержит Красную Армию. Однако Первая Конная с ходу ее форсировала. Картина как раз и показывает переправу…
Еще раз одобрительно оглядев полотно, Горелов спросил:
– А как назовешь? Может быть, «Переправа через Кубань»?
– Нет, думаю, лучше «На Кубань!». Этот клич гремел тогда над Первой Конной…
И, не дожидаясь ответа, на обороте холста написал «На Кубань!». Оттирая краску с рук, заспешил одеваться – надо было ехать в Сокольники, где демонстрировались диорамы, выполненные по заказу Совета Народных Комиссаров.
В Сокольническом парке, в павильоне под тенистыми липами, было установлено сразу несколько диорам: «Перекоп», «Днепрострой», «Кузнецкстрой», триптих «Октябрьские дни», включавший картины «У Смольного», «Взятие Зимнего» и «Второй съезд Советов»…
Вокруг диорам толпилась публика. Еще издали Горелов заметил в группе художников моложавого военного.
– Это Озолинь, начальник Академии связи, – шепнул Греков. – Интереснейшая личность. Еще мальчишкой Озолинь начал путь революционера, в гражданскую войну был комиссаром 11-й дивизии в Первой Конной. Тогда ему было двадцать шесть!..
Озолиню очень поправилась диорама «Перекоп». Обсуждая ее художественные достоинства, он говорил:
– Картина хорошая, сильная. Но мне кажется, что размеры диорамы маловаты, чтобы со всей полнотой передать подвиг красных бойцов на Перекопе. Тут нужны иные масштабы!..
В разговор вступил представитель военно-исторического отдела Наркомата обороны. Он сообщил, что уже планируется создание монументального памятника героям Крыма – панорамы «Штурм Перекопа».
Вначале Грекову показалось, что он ослышался. Потом сердце кольнула легкая обида. Он ничего не знал об этом проекте.
– Где намечается поставить панораму? Что она будет изображать? – засыпал он вопросами разговорчивого представителя.
– Поставим ее в Крыму, на месте событий, – небрежно бросил тот.
Подавляя обиду, Греков заговорил о своем видении будущей картины, больше адресуясь к Озолиню:
– Устанавливать панораму в Крыму неразумно. На Перекопе нет крупных населенных пунктов, и, стало быть, ее некому будет смотреть. В степи лучше поставить памятники-маяки, видные издали. А место панорамы в Москве. Да не простой, а комплексной, Ведь бои за Крым велись не только на Перекопском перешейке, но и на Литовском полуострове, на Чонгарском мосту… Все это нужно показать!
Для представителя военно-исторического отдела аргументы были новы и неожиданны.
Беседа о комплексной панораме продолжалась в машине Озолиня. С большим воодушевлением Греков развивал перед ним свои давнишние планы, родившиеся еще в дни совместной работы с Савицким над диорамой «Перекоп».
– Комплексная панорама должна состоять из пяти диорам: «Красная Армия перед штурмом», «Бой на Литовском полуострове», «Штурм Турецкого вала», «Чонгарский мост» и «Отступление белых». В совокупности они представят одно последовательно развивающееся действие.
Озолиня несколько смутила тематика крайних диорам, их кажущаяся статичность.
Темы «Перед боем» и «После боя» классические, – успокоил его Греков, довольным, что нашел понимающего собеседника. – Они очень сильны, выразительны. Недаром к ним обращались крупнейшие мастера-баталисты Мейсонье, Менцель, Невиль, из наших – Рубо. Главное – показать накопление сил Красной Армии перед штурмом Перекопа, а также нарисовать образы отдельных командиров и бойцов. Эти герои, проходя через все диорамы, создадут у зрителя впечатление единства действия…
Воистину Грекову летом 1934 года везло. Прощаясь с ним, Озолинь сказал как о вполне решенном:
– Закончите работу над панорамой «Штурм Перекопа», возьмитесь за другую – «Первая Конная под Батайском»… Бои под Батайском были ничуть не легче, чем на Перекопе. Даже тяжелее. Трижды в течение недели Первая Конная переходила в наступление, и каждый раз полки откатывались назад. Никогда еще мы не несли таких потерь! Свыше трех тысяч бойцов навсегда остались на берегах Дона!
Озолинь уехал, а художники, очарованные им, еще долго обсуждали детали разговора.
– Какой умница! – восторгался Горелов.
– А какой скромный! – вторил ему Греков. – Ты обратил внимание, ни разу не выпятил себя, а все говорил о бойцах. А ведь под Батайском Озолинь возглавил атаку бригады и был тяжело ранен. Однако нашел в себе силы, чтобы переправиться на льдине через Дон… Знаешь, я, пожалуй, возьмусь за картину «Тяжелая атака под Батайском». А ты, – положил руку на плечо друга, – сделай для меня портрет Озолиня. С него я напишу комиссара во главе атакующей лавы!..
Не сразу Озолинь дал согласие позировать. Он был очень занят: шло оснащение Красной Армии новыми средствами связи – радио. И ему часто приходилось выезжать в воинские части, на заводы. Договорились, что Горелов будет писать портрет в мастерской у Грекова. В самом радужном настроении рано утром Горелов явился к другу. Но Озолинь не приехал. И на следующий день он подвел. Горелов нервничал, хмурился.
– Озолинь – государственный человек! – успокаивал его Греков. – Он не принадлежит себе… Однако и тебе я сочувствую. Обидно, когда проходит рабочий запал… Знаешь что, напиши-ка ты мой портрет Тоне на память!..
Он надел прорезиненный плащ, в каком обыкновенно отправлялся на охоту, высокие болотные сапоги, опоясался патронташем, в руки взял двухстволку. Пока Горелов и Антонина Леонидовна натягивали на стене фон – белую простыню, достал откуда-то несколько тюбиков. С улыбкой протянул их Горелову.
– Для своего портрета не пожалею самых лучших заграничных красок!.
Работал Горелов быстро – сказывался тридцатилетний стаж. Ужо к концу сеанса портрет почти был готов.
– Вот что значит хорошо изученная натура! – убирая кисти, удовлетворенно констатировал он.
Не без тревоги глянул Греков на свое изображение и огорченно вздохнул. Не пощадила его кисть Горелова: у человека в охотничьем костюме во всей фигуре чувствовалась непреходящая усталость, лицо осунувшееся, под глазами набухли нездоровые мешки, лоб прорезали резкие морщины. Только взгляд хорош – пристально-внимательный…
– Веласкес, да и только! – тяжело вздохнув, сказал Греков, намекая на то, что великий испанский живописец тоже никогда не льстил своим моделям.
Портрет, сделанный Гореловым, оказался последним прижизненным изображением «мастера батального слова». Оброненная Грековым с шутливой усмешкой фраза «Сделай портрет Тоне на память» была пророческой…
ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ
ного раз в военно-историческом отделе Наркомата обороны, взявшем на себя субсидирование панорамы «Штурм Перекопа», назначали срок отъезда художников в Крым на этюды и по непонятным причинам отменяли его. А время не ждало!
Наконец Совнарком РСФСР принял постановление, предписывавшее завершить панораму к пятнадцатой годовщине со дня победы над Врангелем, то есть к ноябрю 1935 года. Официально был принят проект Грекова, предусматривающий создание комплексной панорамы. Его утвердили главным руководителем.
По своим размерам – сто пятьдесят метров в длину и двадцать в высоту – панорама «Штурм Перекопа» превосходила картины Рубо. Она была сложнее и по своей композиции.
Неудивительно, что подготовка к ее созданию велась очень серьезно.
Прежде всего начался скрупулезный сбор исторического материала. Газета «Красная звезда» опубликовала на своих страницах обращение ко всем ветеранам боев на крымской земле с просьбой поделиться своими воспоминаниями. В редакцию хлынул поток писем.
В те же дни для художников, отъезжающих в Крым, в Академии имени Фрунзе был организован специальный семинар, где лекции читались самыми маститыми профессорами и видными военачальниками.
Первым на трибуну поднялся Семей Михайлович Буденный. В Красной Армии он занимал видный пост. Был главным инспектором кавалерии. Но все же выделил время, чтобы побеседовать с художниками.
– Когда в Северной Таврии, – рассказывал он, – Врангель стал теснить наши войска, командование перебросило Первую Конную с Западного фронта на Южный – нужно было до наступления зимы ликвидировать «крымскую занозу». В конце октября 1920 года Первая Конная переправилась через Днепр у Каховки и вышла в район озера Молочное. Штаб армии и Первый кавполк расположились в селе Отрада. Неожиданно днем раздались близкие орудийные выстрелы. Оказывается, противник подходил к Отраде и его передовые части уже ворвались на улицы села. Началась сеча. Звякали клинки, сухо щелкали револьверные выстрелы… Словом, 2 ноября главные силы белых пробились в Крым…
Сменивший Буденного профессор Карбышев обозначил мелком на аспидной доске контуры Крымского полуострова с пересекающим Перекопский перешеек Турецким валом, Литовский полуостров, расположенный правее Чонгарский мост. С трудом поспевая за его быстрой рукой, художники переносили в свои тетради схему…
Из академии Греков поспешил на Кузнецкий мост, где в залах «Всекохудожника» должна была развернуться его персональная выставка. Здесь его ожидало очередное объяснение.
– Поскольку юбилей Первой Конной – мероприятие общесоюзного значения, – объявили ему, – то неудобно, чтобы были выставлены только ваши картины. Поэтому экспозицию решено дополнить работами еще нескольких мастеров.
Болезненное честолюбие никогда не было свойственно Грекову. Он немедленно дал согласие на это.
Началась перевеска картин. К грековским полотнам добавлялись известные картины на историко-революционную тему. К произведениям станковой живописи присоединили скульптурные работы. В углах залов встали мраморные бюсты – портреты конармейцев.
Уже в ходе перевески у ретивых администраторов возникло мнение, будто некоторые грековские полотна «устарели». Случайно оказавшийся в залах «Всекохудожника» секретарь из бюро панорамных бригад пресек самоуправство.
– На одной выставке, – начал он как бы между прочим, – тоже испробовали снять картины Грекова, и тогда за него вступилась одна влиятельная дама.
– Кто такая? – последовал недоуменный вопрос.
– Красная Армия.
Ответственные товарищи из «Всекохудожника» сочли за благо не спорить с этой «дамой». Картины остались на своих местах. На вернисаже Греков держал импровизированную речь. Не привыкший к публичным выступлениям, он говорил, запинаясь и комкая слова:
– В течение четырнадцати лет я работаю над темой Первой Конной. Около половины моих произведений сделано за это время. Теперь я ставлю себе задачей перенести эту тему из форм камерного искусства в форму, которая подойдет ближе к рабочей среде, – к величественному искусству панорамы… Товарищи, когда дул из Наркомпроса, до появления там товарища Бубнова, жестокий левацкий тайфун, разрушая художественную школу, уродуя нашу талантливую молодежь, кто укреплял «школу трех Р?»
Тут художник сбился с мысли, и получилось так, будто заслуга в этом принадлежит исключительно Первой Конной…
Все присутствующие сдержанно заулыбались, зааплодировали подчеркнуто горячо. Следом за посмеивающимся Ворошиловым публика хлынула в зал.
– Ты хорошо говорил, – успокоительно шепнула разволновавшемуся мужу Антонина Леонидовна. И добавила с торжествующей улыбкой при виде знакомых полотен: – А выставка-то все равно персональная. Из сорока шести работ тридцать девять твои!
Супругов подозвал Ворошилов. Громко, на весь зал похвалил картину «На Кубань!»:
– Хороши кони, совсем как живые!.. На своем пути я встретил только двух настоящих конников: Семена Буденного, лучше которого, наверно, никто не знал и не любил коня, и Митрофана Грекова, вернее которого никто пока не изображал.
Хвалебные слова наркома подхватила пресса, раньше не баловавшая художника своим вниманием. Газета «Советское искусство», самая влиятельная в мире живописи, писала: «Лавина всадников, несущихся в атаку, ободранные полушубки, мохнатые шапки, бурки, загорелые разгоряченные лица, взрывы снарядов, боевые крики и команды, холод и нестерпимый зной, развевающиеся красные знамена, несокрушимая сила и беспредельная энергия людей – это Первая Конная, ее бои и победы, ее герои и руководители, правдиво отображенные на картинах, портретах и эскизах на выставке 15-летия Конармии… Центральное место на выставке занимают картины художника Грекова…»
Долго переносившуюся со дня на день поездку в Крым наконец утвердили. Выезд был назначен на 24 ноября. Произошли и некоторые внутренние перестановки в группе отъезжающих художников. Ее разбили на две бригады. Одну возглавил Савицкий, другую – Греков.
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ
Симферополь художники прибыли рано утром 26 ноября. Здесь их уже ждали и прямо с вокзала повезли на официальную встречу. Оттуда они отправились к Николаю Семеновичу Самокишу, еще в революцию перебравшемуся из Петрограда в Крым да так и оставшемуся здесь.
Самокишу перевалило далеко за семьдесят. Но он был по-прежнему бодр, энергичен, много работал. Старый художник завершал картину «Переход через Сиваш», за которую в 1941 году удостоился Государственной премии.
Разговор, естественно, зашел о будущей панораме. Самокиша интересовало, какие эпизоды борьбы за Крым будут изображены, с каких точек показано направление атак. Его очень удивило, что среди них будет так мало чисто батальных, из пяти – три.
– Мы хотим показать не только бои, но и выявить сущность Красной Армии, – отвечал Греков. – Крупным планом показать бойцов и командиров – героев Перекопа!
Вечером того же дня состоялась встреча художников с общественностью Симферополя. Перед собравшимися выступил Греков.
– Товарищи, план предстоящих работ по созданию панорамы «Штурм Перекопа» грандиозен. Над ней будут работать двадцать – двадцать пять лучших художников-баталистов. Ее создание ознаменует появление в советском изобразительном искусстве «тяжелой индустрии» – панорамного искусства. Две наши бригады сравнительно малы по составу, наша цель – разведка. Мы объездим все места боев, осмотрим, зафиксируем, набросаем этюды тонов земли, особенности освещенности в этих районах, красочность местности. Главная же работа развернется в Москве. Она будет осуществляться на основе материалов экспедиции….
Б зале воцарилась напряженная тишина.
– Мы должны добиться того, чтобы панорама «Штурм Перекопа» вышла не. наглядным пособием, а волнующим художественным произведением. Каждый зритель при взгляде на нее должен сказать: «Все происходило именно так!»
Не имея опыта общения с большой аудиторией, Греков очень волновался. Да и после выступления еще долго не мог прийти в себя. Почти всю ночь он провел без сна. Утром, усаживаясь в автобус, Горелов участливо обронил:
– Что-то ты неважно выглядишь?
– Ночью плохо спал, сильно сжимало грудь, и холодели руки. Но под утро все прошло…
Из Симферополя автобусы с художниками двинулись в Бахчисарай. Здесь осмотрели музей – знаменитый ханский дворец. В книге отзывов Греков сделал запись, ставшую его последним автографом. Поехали дальше. Глядя на проплывающие за окном степные пространства, он предался воспоминаниям юности, стал рассказывать, как с Бродским путешествовал по Крыму.
При упоминании имени Бродского все оживились. В 1932 году Бродский возглавил Ленинградский институт искусств, размещавшийся в здании бывшей Академии художеств. Среди художников было много разговоров о его крутых реформах.
– Он начал с того, – внес ясность Авилов. – что провел общий экзамен. Итоги оказались самыми удручающими. Большую часть студентов пришлось. оставить на второй год, других понизить на курс, а некоторых вовсе исключить!
– Без «школы» нельзя, – удовлетворенный действиями друга, откликнулся Греков. – Многие ли из нынешних художников знают анатомию? В совершенстве ли владеют перспективой? То же самое приходится сказать и о рисунке… Неудивительно, что для большинства молодых художников страшен переход от этюда к картине…
Все в автобусе как по команде заговорили. Стали дружно вспоминать, каким гонениям подвергалось реалистическое искусство.»
Внезапно лицо у Грекова сделалось неестественно бледным.
– Тебе плохо? – забеспокоился Авилов.
– Что-то стеснилось в груди.
– Может, остановить машину и ты прогуляешься?
– Что ты! Время и так позднее, а планы у нас обширные…
Шел десятый час. Автобус достиг окраины города. Замелькали беленькие домики Севастополя. В 10.15 художники вошли в здание панорамы. Поднялись на смотровую площадку. Вспыхнул яркий свет. Перед глазами у Грекова развернулась знакомая до боли картина: зеленые холмы с надвигающимися красно-мундирными колоннами, фашинные брустверы Малахова кургана, орудия, прислуга…
– Вечная вещь! – невольно вырвалось у него.
Тогда никто из присутствующих не подозревал, что в скором времени великому творению Рубо будет грозить смертельная опасность. Фашистские летчики изберут для себя мишенью здание панорамы. От зажигательных бомб вспыхнет пожар. С трудом ориентируясь в густом дыму, бойцы охраны штыками и ножами разрежут на части огромное живописное полотно и вынесут его наружу. Ввернутый в тюки холст погрузят на лидер «Ташкент», и тот под непрерывными бомбежками с трюмами, полными забортной воды, проникшей через многочисленные пробоины, все же дойдет до Новороссийска.
– Петр Семенович! – вдруг послышалось над плечом у завороженно застывшего Добрынина.
Греков говорил тихо, чтобы не привлекать внимания остальных:
– Мне плохо. Помоги выйти на воздух…
В ближайшем медицинском учреждении – Институте имени Сеченова – врач прописал больному полный покой и лекарства, снимающие сердечные спазмы. Художники вышли на улицу. Греков обессиленно опустился на лавочку на сквере, а Добрынин побежал в ближайшую гостиницу. В «Интуристе» свободных номеров не оказалось. Не зная, что предпринять, он поспешил обратно. На скамье сидел Греков, безжизненно уронив голову на грудь. Добрынин подбежал к нему и торопливо рванул ворот рубашки, чтобы дать приток свежему воздуху. Приложил ухо к груди – сердце не билось. Именные часы, бывшие при художнике – подарок Первой Конной, – показывали два часа дня… Художники отправили поездом тело покойного в столицу, а сами, молчаливые и подавленные, двинулись дальше – на Перекоп.
Последние дни ноября на Перекопском перешейке выдались ветреными и холодными. Зябко поеживаясь от утреннего морозца, нагруженные этюдниками, ящиками с красками, складными стульчиками, художники длинной вереницей растягивались по скату Турецкого вала. На гребне свирепствовал ветер. Согревались тем, что бегали перед своими холстами да подталкивали друг друга в бока. Костров не разжигали – поблизости не было никакого горючего материала, лишь торчали жесткие стебли полыни. Работали до трех часов, а там начинались сборы…
