Текст книги "Знаменщик и трубач"
Автор книги: Борис Заболотских
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
В этих словах весь Греков, беспредельно требовательный к себе, ставящий превыше всего жизненную правду.
НА ПОРОГЕ МЕЧТЫ
трудах и заботах незаметно пролетел 1928 год. Начался 1929-й. Этот год для Грекова был особенный – приближался десятилетний юбилей Первой Конной, который Страна Советов готовилась широко отметить. Многие художники темами для своих картин избрали боевые походы первоконников.
К юбилею готовился и Греков.
– Я предполагаю изобразить захват Ростова, – делился он планами с начальником Музея Красной Армии Трофимовым. – Эта операция не только важнейшая. В ней с наибольшей полнотой проявилась главная черта Первой Конной – ее ошеломляющая стремительность, приводившая противника в замешательство.
Трофимов согласно кивнул. Спросил про размеры картины.
– Четыре метра в высоту, восемь в длину.
– Таких больших полотен мы еще никому не заказывали, – забеспокоился начальник музея.
– Это будет не произведение станковой живописи, а диорама на манер Рубо. – И, видя, что Трофимов еще колеблется, художник пустил в ход свой последний аргумент: – Подвиги Первой Конной столь велики, что сами диктуют подобные размеры холста!..
Для работы над диорамой «Взятие Ростова» Греков намеревался привлечь сотоварищей по батальной мастерской Авилова и Добрынина. Но оба они были связаны спешными заказами. Тогда скрепя сердце он обратился за помощью к баталистам младшего поколения, кончившим мастерскую при Самокише, – Савицкому и Покаржевскому.
Георгий Константинович Савицкий, сын известного художника-передвижника, был автором крупных полотен на историко-революционные темы.
О Петре Дмитриевиче Покаржевском, друге Савицкого, Греков слышал, что он в 1915 году в составе группы учеников батальной мастерской выезжал на фронт, да на выставке, посвященной пятилетию Красной Армии, видел его небольшую картину «Дозор». Неплохую.
Беседа будущих соавторов состоялась в тихом Лаврушинском переулке, в доме, построенном по завещанию Третьякова для вдов и сирот русских художников. Здесь много лет назад после смерти главы семьи и обосновались Савицкие.
При встрече были определены общие принципы совместной работы, доля участия в ней каждого художника. На себя Греков взял разработку предварительных эскизов.
Антонина Леонидовна уже давно не видела мужа таким озабоченным, как в первые дни после его возвращения из Москвы. Долгие часы он проводил в мастерской, что-то рисовал, стирал, комкал бумагу, задумывался и снова покрывал поверхность листа быстрыми штрихами. Она догадывалась, что вызревает замысел новой картины, но расспрашивать не решалась. Придет время – сам скажет.
– Ну вот и все! – однажды донеслось облегченно от стола. – Тоня, взгляни!
Карандашный рисунок, намеченный твердыми, упругими линиями, изображал железнодорожную станцию: на путях застыли товарные и пассажирские составы, между вагонами мечутся с узлами и чемоданами люди. Несколько офицеров пытаются отстреливаться. На вершине бугра среди неказистых домишек взметнула клинки налетающая конница…
– Узнаешь? Эти пути и вагоны – железнодорожная станция Ростов-Главный, высокий холм – рабочий поселок Темерник!
И после некоторой паузы добавил торжествующе:
– Так что сбывается моя давнишняя мечта!
– Какая? – вскинула глаза Антонина Леонидовна.
– Вспомни-ка 1908 год, то время, когда я, Авилов, Добрынин и Безродный работали в Севастополе на панораме Рубо, а ты завернула с Кавказа в Крым, чтобы нас навестить?!
Антонина Леонидовна глубоко вздохнула: разве она могла забыть ту счастливую пору, когда оба они были молоды, полны сил и надежд!
– …В Севастополе тогда стояла не по-осеннему жаркая погода. Я вошла в темное помещение панорамы, смотрю – все в сборе, а тебя нет. У меня так сердце и упало. Потом глянула наверх, а ты под самым потолком стоишь не то на лесах, не то на перевозной тележке и малюешь небесный свод!
– Правильно. Ну и что было дальше?
Малеева улыбнулась своим воспоминаниям:
– Я спросила: «Ты чего так высоко забрался?» А ты по своему обыкновению отшутился, мол, набираюсь высоких мыслей.
– Теперь я могу сказать, о чем я тогда думал. О том времени, когда, подобно Рубо, примусь за свою панораму. И вот оно наступило!
– Тебе заказали панораму?
В ответ донеслось смущенное покашливание.
– Вообще-то Музей Красной Армии вел со мной переговоры о диораме. Но ведь диорама – это треть или даже половина панорамы!..
Весной 1929 года с предварительными набросками диорамы «Взятие Ростова» Греков выехал в Москву. Всю дорогу его тревожила мысль, как Савицкий и Покаржевский отнесутся к разработанной им композиции. Однако ничего доказывать не пришлось: замысел они одобрили. Тогда же совместно был сделан эскиз в цвете.
Немедленно приступить к созданию диорамы помешали непредвиденные обстоятельства. Сначала Грекову пришлось срочно выехать в Сальские степи в совхоз «Гигант» для сбора материала к диораме на тему коллективизации, а затем в Сталинград, так как встал вопрос о создании диорамы «Оборона Царицына». Оба замысла остались неосуществленными, но отняли немало времени и сил.
Впрочем, вздыхать да жаловаться было некогда – подпирали сроки сдачи диорамы «Взятие Ростова». До юбилейных торжеств Первой Конной оставалось совсем немного времени. Полный нетерпеливого желания поскорее приступить к работе, художник в конце лета появился в Москве. Здесь его ожидал удар – Савицкий и Покаржевский в самый последний момент отказались от участия в работе.
Приниматься за диораму в одиночку было безумием. По своей сути панорамное искусство – жанр, требующий коллективного творчества. Он заметался по Москве в поисках помощников. Однако все хлопоты были впустую – диорама отпугивала художников. Вернувшись в гостиничный номер, художник до утра не мог заснуть, не зная, на что решиться и что предпринять. Утром он принял решение… Едва только открылась почта, отбил срочную телеграмму в Новочеркасск, которой вызвал в Москву двух своих самых способных студийцев: учителя Сергея Королькова и еще школьника Толю Зеленского.
– Будет ли толк от этого мальчика? – засомневался начальник музея в разумности этого шага.
– Толя Зеленский – талант, – встал на защиту своего питомца Греков. – Дайте только время, и он заявит о себе.
Жизнь, однако, распорядилась по-своему: через несколько лет Зеленский погиб на этюдах в горах Памира.
Работа над диорамой «Взятие Ростова» развернулась в Центральном Доме Красной Армии, в старинном здании, где до революции помещался институт благородных девиц. В нем художникам предоставили просторный сводчатый зал.
С помощью Королькова и Зеленского был натянут огромный холст. На него с эскиза в натуральную величину перевели рисунок. Проложили общий тон. Молодым художникам Греков поручил роспись отдельных частей, сам следил за правильностью живописи, составлял краску и подавал ее в ведрах на стремянки.
Особенно много хлопот доставило «небо» – оно упорно сохраняло блеск. Виной тому была краска. Немало пришлось помучиться, прежде чем нашелся состав, придававший поверхности матовость.
Закончив живопись, перешли к натурному плану. На Белорусском вокзале Греков раздобыл несколько стенок и дверей от старых, отслуживших свой срок теплушек, а также рельсы и шпалы. На извозчике-ломовике доставил их в Дом Красной Армии. Из привезенных стенок и дверей в левой части натурного плана диорамы собрали настоящую теплушку. На полу ее разбросали солому, предметы солдатского обихода: винтовки, скатки, котелки. В правой части соорудили пакгауз. А в центре перед живописным полотном положили рельсы, обозначившие железнодорожные пути.
Начальник музея Трофимов долго и придирчиво осматривал диораму, безуспешно стараясь определить место, где настоящие рельсы смыкаются с рисованными.
– Мастерская работа! – признался он под конец.
Более строг к своему труду был сам Греков. Художника не устраивал вид рисованных теплушек.
На следующий день он вновь отправился на Белорусский вокзал. Пристроившись с этюдником возле пакгаузов, до темноты пробыл на торговом дворе, увлеченный спорой работой грузчиков, деловой суетой, царившей вокруг.
За напряженной работой – трудовой день художников длился с девяти часов утра до одиннадцати вечера – незаметно пролетели сентябрь, октябрь.
В последний день октября в Центральный Дом Красной Армии пожаловала ответственная комиссия из художников-ахровцев.
– Темновата живопись! – бросили ему набивший оскомину упрек.
Греков был готов к подобного рода нападкам.
– Ярче никак нельзя, – живо возразил он. – Первоконники ворвались в Ростов уже на исходе дня, в одиннадцатом часу.
Тогда последовало другое, не менее «ценное» замечание.
– Чтобы показать ожесточенность схватки, положите на рельсы несколько трупов!
Он только передернул плечом.
– В том-то и дело, что никакой схватки не было. Конармейцы застали белых врасплох. – И добавил: – В своих работах я всегда исхожу из исторической правды.
Сошлись на том, что художник увеличит число коп-ников на Темериикском холме и нарисует красный штандарт у них над головами…
Главный экзамен происходил несколькими днями позже, когда прибыла государственная комиссия во главе с Буденным.
– Ну, Ока Иванович, – лукаво глянул Буденный на своего соратника по Первой Конной, Городовикова, – тебе оценивать, ведь твоя дивизия первой ворвалась в Ростов!
Городовиков не спешил с ответом. Его по-калмыцки раскосые глаза остро впились в картину.
– А ведь это же Ростовский вокзал! – простодушно изумился он. – Вон там, выше, Садовая… Когда мои эскадроны растеклись по пей, по тротуарам бегали мальчишки с экстренными выпусками. Помню, прямо под копыта моей лошади сунулся газетчик, выкрикивая последние новости: «Красные далеко, граждане Ростова могут спать спокойно!..»
– Стало быть, диораму одобряешь? – перебил его Буденный.
– А как же!.. Все так оно и было!..
Большей похвалы художник и не желал.
Для публичного обозрения диорама «Взятие Ростова» открылась в ноябре 1929 года. Слух о диковинке мигом облетел Москву – в Центральный Дом Красной Армии потянулись люди.
Желающих взглянуть на первую советскую диораму было предостаточно, так что «хвост» далеко вытягивался по заснеженному скверу. Очередь подвигалась медленно – уж очень неохотно зрители отрывались от захватывающего зрелища. Порой она и вовсе застывала – это участники боев за Ростов горячо обсуждали увиденное.
– Как точно все схвачено! – восхищались они и удивленно спрашивали друг друга: – Кто же этот художник, что так правдиво и верно изобразил события? Не иначе наш брат, конармеец – кто же еще все это мог видеть!
– У нас в эскадроне служил Греков, отчаянный был рубака! – раздавался голос. – Может, он?..
Художник воодушевился. Раз первоконники признали его своим, то, значит, картина удалась.
Буквально до слез Грекова растрогал подарок, врученный ему в те дни, – золотые часы с выгравированной на крышке дарственной надписью:
Мастеру-художнику батального слова
Митрофану Борисовичу Грекову от
1-й Конной Армии. 17/XI-1919-1929 гг.
С этими часами художник никогда не расставался. Они служили для него вещественным доказательством правильности избранного пути.
Напряженная работа над диорамой, сомнения и волнения последнего времени отразились на здоровье – устало сердце художника. Однажды он почувствовал сильнейшую боль в левой стороне груди.
– Стенокардия, – определил врач. – Следствие сильного переутомления. Вам нужно хорошенько отдохнуть на природе. Поезжайте в свой Новочеркасск, погуляйте по степи, подышите свежим воздухом…
– А как же живопись?
– С ней придется подождать.
Живописью Греков не мог не заниматься. Всего несколько дней он вытерпел безделье, а затем взялся за кисти и сделал серию чудесных охотничьих картинок. О жестоком приступе стенокардии он даже не вспоминал, как не догадывался и о том, что следующий приступ окажется для него роковым…
Почти два года диорама демонстрировалась в Москве. Было принято решение перевезти картину в Ростов, поближе к месту событий, и разместить в местном Доме Красной Армии. Установкой диорамы занимался сам Греков. Им была подновлена живопись, заново обустроен натурный план.
В 1941 году, когда фашистские войска стали приближаться к Ростову, живописный холст диорамы скатали в рулон и вывезли из города, подальше от места боев. В Пятигорске эшелон попал под ожесточенную бомбежку. Под осколками бомб и пулями полегло немало раненых и беженцев. В пламени вспыхнувшего на станции пожара погибло и творение Грекова.
До наших дней дошел только эскиз диорамы. Естественно, он дает о ней лишь отдаленное представление. Однако такова сила подлинного произведения искусства, что даже после своей гибели оно не позволяет забыть о себе.
ПОЛОСА НЕУДАЧ
крыленный успехом диорамы «Взятие Ростова», Греков решил заинтересовать этим видом живописи широкий круг художников, чтобы в последующем, накопив достаточный опыт при работе над диорамами, приступить к созданию панорам.
Художники собрались в тесном помещении ахровской библиотеки.
– Дело это на десятилетии, и работа не одному или двум художникам, а целой «школе», – до срыва повышая голос, чтобы слышали дальние ряды, говорил Греков. – Уже осенью этого года мы имеем возможность приступить к созданию и постановке в Москве крупных диорам. Для диорамной мастерской с разрешения горсовета можно занять одну из закрытых церквей. После показа диорам в Москве будем направлять их в крупные центры страны, постепенно создавая там специальные павильоны…
Последние слова заглушил возбужденный шум. Говорили все разом, бурно обсуждая услышанное.
– Каково будет содержание диорам? – донесся вопрос.
– Крупные политические события. Уже намечены темы двух первых диорам: «Алтай» – борьба сибирских партизан и «Перекоп»… Однако предупреждаю – дело это непростое!..
Б глубине зала раздался густой голос Савицкого:
– Мы имеем высшее художественное образование и творческий опыт в области станковой живописи, так что панораму, а тем более диораму как-нибудь уж осилим, Я не думаю, чтобы этот вид живописи, – усмехнулся он, – был выше, чем станковая живопись!
– Диорамы – прошедший этап! – послышалось из рядов. – Архаика. Кому они сейчас нужны?
К говорившему резко обернулся Николай Котов, с некоторых пор ставший ярым приверженцем идей Грекова.
– Диорамы – это искусство для масс. Именно они надобны пробудившемуся и жадно тянущемуся к культуре народу!..
На шумной сходке в ахровской библиотеке было объявлено о создании бюро, которое будет руководить деятельностью панорамных бригад. Всего их было семь, в каждой по три человека. Кроме Грекова, в бюро вошли еще шесть опытных мастеров: Николай и Петр Котовы, Львов, Терпсихоров, Белянин, Савицкий – и четырнадцать молодых художников.
Но руководство АХР расценило деятельность Грекова как вредную, направленную на раскол организации.
Началась полоса неудач, длившаяся более двух лет. На каждом шагу художника подстерегали неприятности, все его благие начинания шли прахом. В довершение бед пошатнулось здоровье.
…Весной 1930 года в Новочеркасск, где находился Греков, медленно приходивший в себя после сердечного приступа, почта доставила письмо, заставившее его задуматься. Николай Котов сообщал о выходе из АХР большой группы художников, в том числе и всех членов бюро панорамных бригад, и о формировании нового объединения, названного Союзом советских художников.
– Как же ты поступишь? – волновалась Антонина Леонидовна.
– Как? Я без колебаний оставляю АХР. В последнее время в многолюдной и разрозненной ассоциации стало трудно работать, К тому же в ней слишком велик процент недобросовестных людей…
Тщательно взвешивая каждое слово, Греков взялся за ответное послание Котову. В нем он приветствовал решительный шаг товарищей. Завершил он свое обширное письмо весьма просветленно:
«…чувствую общий подъем, обещающий хорошую работу, которая даст нам удовлетворение и оправдает оказанное нам, художникам, внимание общества. Я тоже чувствую какое-то обновление и даже как будто начинаю лучше видеть краски!»
Вскоре и сам Греков отправился в Москву.
Неурядицы разом были забыты. Окрыленный Греков подписал один за другим два договора. Сроки сдачи диорам были чрезвычайно сжаты, но художник не терял веры в успех. В Новочеркасск полетела ликующая телеграмма. Через несколько дней в Москву приехала Антонина Леонидовна, доставившая «архив» – сотни этюдов прошлых лет, без которых нечего было и думать приступать к работе.
Нашлось и жилье. Николай Котов с семьей уезжал на лето в деревню – свою комнату на подворье Новодевичьего монастыря он предоставил в полное распоряжение Грековых.
И вдруг как удар грома – расторжение договоров.
В полном смысле этого слова художник оказался на мели. Создался порочный круг: чтобы иметь деньги – надо писать картины, но чтобы писать картины – нужны средства на приобретение красок и холстов. С просьбой о субсидии он обратился во «Всекохудожник». Однако по непонятной причине в помощи ему отказали.
Потерянно бродя по заросшим дорожкам пустынного Новодевичьего монастыря, Греков тоскливо вздыхал. Искоса глянув на сочувственно молчавшую жену, горестно посетовал:
– Я сам понимаю, что надежд никаких и надо уезжать из Москвы. Но не могу. Теперь во мн. е еще сильнее жажда работы над панорамами. Те мысли и стремления, которые раньше только зарождались в голове, окрепли и определились. Мне бы писать да писать!..
От тяжелых душевных переживаний он осунулся, сделался раздражительным. Возобновились боли в желудке, не оставлявшие его ни днем, ни ночью. Они выматывали и лишали последних сил. Обеспокоенные врачи стали настаивать на немедленной госпитализации.
По тут, словно бы в награду за долготерпение, судьба сжалилась над художником.
1 июля 1931 года в центральных газетах появилось постановление о создании к 15-летию Октября восьми диорам на историко-революционные темы. После бурных дебатов в бюро панорамных бригад Греков вошел в группу, взявшуюся за создание диорамы «Перекоп». Для работы над этюдами нужно было незамедлительно выезжать в Крым.
– А как же больница? – обеспокоенно спрашивала Антонина Леонидовна. – Тебе же нужно серьезно лечиться.
Греков только отмахивался от ее предостережений:
– О какой больнице может идти речь, если начинается то, о чем я так мечтал.
В октябре 1931 года после коротких сборов он выехал в Крым. Вместе с ним отправился и Савицкий.
На Перекопском перешейке уже властвовали холода. По утрам бурые травы на склонах Турецкого вала подергивал седой иней, в глубине рва колыхалась белесая пелена тумана. С лихорадочной поспешностью, стараясь полнее использовать немногие оставшиеся погожие дни, художники писали степь, старинный вал, полуразрушенные укрепления.
Радость работы над диорамой Грекову отравляла неутихающая боль в желудке. Вернувшись в Москву, он без всяких уговоров лег в больницу. Оперировал его знаменитый хирург, и удачно.
Огорчения, преследовавшие художника по пятам, и в больнице не оставили его в покое. Он узнал, что Савицкий, торопясь со сдачей эскиза диорамы «Перекоп», внес в него свои правки, существенно исказившие общий замысел. Раздосадованный и обиженный этим самоуправством, он решительно отказался от дальнейшего сотрудничества и отошел от работы над диорамой.
Ослабленный продолжительной и тяжелой болезнью, несколько месяцев Греков не брал в руки кисти. Рисовал, но мало. Пуще болезни его угнетало вынужденное безделье. И вдруг заказ на диораму «Оборона Царицына».
В бюро панорамных бригад состоялось шумное заседание. Обсуждались кандидатуры для работы над заказанной диорамой. Когда назвали фамилию Савицкого, Греков решительно поднялся.
– Я против! – заявил он, прямо глядя на побагровевшего Савицкого. – И вот почему. Георгий Константинович, несомненно, хороший мастер. По он не считает панорамное искусство полноценным и смотрит на него как на заработок, позволяющий ему заниматься станковой живописью. Это станковистское зазнайство!.. Я предлагаю вместо Савицкого Авилова!
В тот же день он отправил письмо в Ленинград, склоняя загруженного заказами Авилова взяться за диораму:
«Эта тема занимала и других художников. Но после некоторых споров остались ты, Шухмин и я. Тебе представляется возможность показать себя учеником Франца Алексеевича. Сейчас эта тема еще не уяснена, по на днях мы получим все сведения и консультанта и можно будет ехать на место. Мне хотелось, чтобы поехал ты – ради пейзажа. Нахожу, что ехать тебе необходимо!»
И Авилов согласился.
«ОБОРОНА ЦАРИЦЫНА»
сю зиму 1932 года Греков собирал исторический материал об обороне Царицына. Постепенно перед ним стала вырисовываться картина величественных и грозных событий. Трижды в течение 1918 и 1919 годов белые подступали к рабочему городу на Волге и всякий раз откатывались назад.
Размышляя о том, какой из трех штурмов отобразить в диораме, Греков остановил свой выбор на втором. Обосновывая свое решение, он говорил Авилову и Шухмину:
– Октябрьские бои под Царицыном отличались наибольшим напряжением. Чаша весов колебалась в обе стороны. И все же ярость наступающих разбилась о стойкость обороняющихся.
– Тут будет что показать, – поддержал его Шухмин. – И рукопашные схватки, и атакующие казачьи лавы. Кто-кто, а я имею представление о том, как лихо налетали казаки…
В гражданскую войну Шухмин воевал в знаменитой Богучарской дивизии, наводившей страх на донцов. В ее составе участвовал в освобождении Ростова.
– Опять, значит, будем писать разверстые в крике «ура!» рты и штыки наперевес? – саркастически обронил Авилов, намекая на панораму Рубо «Штурм аула Ахульго», жестоко раскритикованную Стасовым за батальный натурализм.
Грекову тоже не хотелось идти проторенным путем. Конечно, легче двигаться по чужому следу. Но впереди всегда маячит чужая спина. Немного помолчав, он начал раздумчиво:
– Наша задача – показать оборону. А ведь прочность обороны зависит не только от мужества сражающихся в окопах бойцов, но и от слаженности работы тыла. Другими словами, от своевременного подхода резервов, подачи боеприпасов, эвакуации раненых. Я предлагаю показать оборону Царицына как бы изнутри, то есть высветить все то, что подготавливало победу на передовой!..
На том и порешили.
Жизнь Грекова в Москве в начальные месяцы 1932 года не отличалась обилием событий. Почти весь день он проводил над книгами и военным журналами, посвященными обороне Царицына, пли же набрасывал фрагменты будущей диорамы. Уставал невероятно. Но все равно после ужина опять присаживался к столу с листом ватмана и карандашом.
Лишь в воскресные дни художник позволял себе ненадолго отвлечься и под вечер вместе с женой отправлялся в Померанцев переулок, где жил член бюро панорамных бригад Петр Иванович Котов, которого он знал еще по Петербургу.
Котов, как и Греков, любил поиграть в шахматы. И еще у Петра Ивановича в доме был радиоприемник. В начале 30-х годов радио еще только входило в быт.
…В бригаде, работавшей над диорамой «Перекоп», возникли трудности: был сделан большой эскиз в цвете, обозначены массы войск, по движения не ощущалось. Котов озабоченно советовался с Грековым.
– В чем же наш просчет? – недоумевал он.
Греков ответил не сразу. Помолчав, произнес, будто рассуждая с самим собой:
– Нужно взять справку у старых мастеров…
– Ты предлагаешь нам ориентироваться на Рубо? – вскинулся самолюбиво Котов. – Во-первых, это наложит рамки на наши искания, во-вторых, мы должны идти дальше Рубо!
– Создать новые формы панорамного искусства без исследовательской работы в этой области – утопия, пустое бахвальство. Конечно, можно и нужно перегнать Рубо. Но для этого сначала следует его догнать… А у Франца Алексеевича есть чему поучиться. Кстати, динамика войсковых масс им обозначалась очень простым, но эффективным приемом: сверху он бросал на дальнюю колонну холодный рефлекс – отражение неба, а снизу – теплый, являющийся отражением солнца от земли…
Через день сияющий Котов сообщил, что метод Рубо не без успеха был применен в диораме «Перекоп». Смущенно покашливая, сказал:
– Среди художников возникло мнение, что ты должен возглавить бюро панорамных бригад!.. И я так думаю…
Греков долго молчал.
– Ну какой я руководитель, – наконец выдавил он из себя. – Тут нужен человек, который бы по своей эрудиции и опыту походил на Франца Алексеевича. Однако среди нас такого маэстро нет. Поэтому во главе бюро должен стоять не один человек, а коллективный орган управления – художественный совет.
И, давая понять, что более не намерен возвращаться к этой теме, завел речь об охоте.
Весна 1932 года принесла много обнадеживающих перемен. Греков подал заявление о приеме его в Московское отделение Союза советских художников. Существенный сдвиг произошел и в панорамных делах. Во «Всеко-художнике», правда, пока что на словах, поддержали его идею о создании группы панорамомистов из молодежи…
Весной 1932 года Греков вместе с Авиловым и Шухминым выехал на Волгу для работы над диорамой «Оборона Царицына». Пока товарищи делали этюды, он снял план местности и набросал предварительный эскиз. На основе его разработали общую композицию.
Правую часть диорамы писал Шухмин. Он изобразил эшелон, разгружающуюся и строящуюся пехоту. Авилов в центре написал станционные постройки и стоящий под парами бронепоезд. На долю Грекова досталась левая часть: эвакуация раненых в глубокий тыл. Кроме того, он нарисовал на переднем плане бойца с лошадью в поводу, пересекающих железнодорожные пути. Эта фигура придала работе документальную убедительность.
Однако при просмотре диорамы государственной комиссией в августе 1932 года эскиз ее был забракован.
– Требуется героика, – доброжелательно, но твердо втолковывал председатель комиссии, – показ атак и ожесточенных схваток, рисующих мужество народа. А у нас военный бытовизм…
Бригада распалась.
Оставшись один на один с многочисленными набросками и эскизами, поразмыслив в спокойной обстановке. Греков все же решил довести свою часть работы до конца и взялся за составление нового эскиза. Первый эскиз художник сам же забраковал – подробности и детали заслонили главное.
В тот же день он взялся за второй эскиз. В карандаше. Он был одобрен комиссией.
Работать над эскизом в цвете Греков решил в Новочеркасске. Помогал ему бывший студиец Анатолий Зеленский. Уже в процессе перенесения рисунка на холст Греков внезапно опустил кисть, обернулся к своему трудолюбивому помощнику.
– Знаешь, какой первый признак совершенной композиции? Когда содержание картины читается с первого взгляда, когда от нее ничего нельзя отнять и ничего невозможно к ней прибавить. А здесь, – кивнул на холст, – кое-что можно и отнять и прибавить!
Была создана новая композиция. Белые наступают на батарею, от которой уцелело всего лишь одно орудие. На сыпучем песке разбросаны тела убитых артиллеристов. Белоказаки уже рядом. Прикрывая орудие своим телом, рабочий выбросил навстречу наступающим врагам руку с револьвером.
– А ведь фигура не получилась, безжизненная она какая-то! – отойдя от холста, заметил Зеленский.
– Я и сам это вижу, – озабоченно откликнулся Греков.
Пригласили натурщика. Однако сколько ни бились, но принять нужную позу он так и не смог. Пришлось Грекову облачаться в куртку рабочего и позировать Зеленскому.
С наполовину завершенной картиной сентябрьским ясным днем 1932 года Греков выехал в Москву.
НА ПУТИ К ПАНОРАМЕ
маленькой семиметровой комнатке на Кропоткинской нечего было и думать о продолжении работы. Пришлось идти на поклон к Мешкову. Василий Никитич не отказал, но выставил условие: колоть антрацит и топить печь.
Весь ноябрь, отогревая руки возле ненасытной «буржуйки», Греков бился над фрагментом диорамы «Оборона Царицына». Хотелось создать значительное полотно. Интересное по мыслям и по живописи. Нужно было передать со скрупулезной точностью ярость схваток, разлитый в воздухе зной, жаркую сухость песка…
Дело подвигалось вперед, но не так быстро, как бы хотелось. Неудивительно, что художника раздражил требовательный стук в дверь. С ворчанием «Ну кого еще несет нелегкая!» он отомкнул замок – на пороге стоял мужчина среднего роста, с энергичным выражением лица. Где было Грекову знать, что перед ним новый нарком просвещения Бубнов.
– Василия Никитича нет дома, – довольно сухо предупредил он, возвращаясь к прерванной работе.
Бубнов с любопытством оглядел обширное запущенное помещение. Через весь чердак тянулась коленчатая труба от чугунной печи, на полу валялись использованные тюбики из-под краски, у стен рядком выстроились этюды, на мольберте – огромный холст.
– Какие теплые воздушные тона! – похвалил он живопись.
– Я и сам вижу, что цвет, схвачен верно, – отозвался художник, по-прежнему думая, что имеет дело с одним из многочисленных знакомых Мешкова. – Впрочем, главное – передать настроение!
– По-вашему, главное – настроение! А как же тогда содержание? – с лукавинкой протянул Бубнов.
Греков встрепенулся: собеседник-то оказывается занятный. На вопрос ответил вопросом:
– Всякая картина имеет содержание, но далеко не всякая способна взволновать. А почему?
И сам же ответил:
– Да потому, что картина только тогда становится произведением искусства, когда она пропущена через себя. Неспроста о настоящем мастере говорят: «Его сердце трепещет на конце кисти». А это и есть… искренность, настроение!
– С подобной трактовкой «настроения» я сталкиваюсь впервые, – произнес Бубнов. – Но, пожалуй, согласен. Получается так, что вы говорите о пафосе вещи, об идейности… Что ж, в вашей картине «настроения» хоть отбавляй… Вон какие колоритные фигуры! Каждая западает в память… Вы, очевидно, участник тех событий?
– Нет. Все сделано «от себя». Но, конечно, все эти люди мне встречались. Кто в империалистическую войну, кто в гражданскую.
Плачевные условия, в которых трудился Греков да и многие московские живописцы, не могли не озаботить Бубнова. На ближайшей коллегии Наркомпроса он горячо говорил об необходимости бережного отношения к художникам. Но мастерских не хватало. Их просто неоткуда было взять. И все же выход нашелся. Художникам, работавшим над полотнами к выставке «XV лет Октября», предоставили пустующие залы в Музее народоведения на Воробьевых горах.
Переезд в новое помещение принес Грекову горькое разочарование – в светлом дворцовом зале картина потеряла половину своей колористической свежести. Кляня мешковский чердак, подстроивший такую каверзу, он стал грунтовать новый холст. Компенсируя потерю времени, одновременно «повел» и другую картину – «Тачанка. Выезд на позиции».
Зимний день короток. Дорожа каждой солнечной минуткой, художник приезжал на Воробьевы горы еще затемно. Чтобы не тратить времени на хождение в буфет, перекусывал в мастерской. Ровно в полдень привозила судки с обедом Антонида Леонидовна.
