Текст книги "Знаменщик и трубач"
Автор книги: Борис Заболотских
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
Прервав рассказ, Франц Алексеевич сердито захлопал в ладоши:
– Сильней натянуть полотно!
Прежним ласково-добродушным голосом объяснил ученикам:
– Когда ослабляется натяжение живописного полотна, то возникают ненужные тени, и в конечном итоге страдает эффект перспективы.
…На Петербургскую сторону Греков возвращался поздно ночью. Над пустынным Невским в туманной мгле реяли расплывчатые пятна электрических фонарей. Рядом постукивали быстрые каблучки Малеевой. Заново переживая увиденное, она говорила взахлеб:
– Невероятно, непостижимо! Для меня это совсем новый мир, неведомый и прекрасный. Панорама – это грандиозное зрелище! Удивительно, как Францу Алексеевичу удалось изобразить такое грандиозное событие? Одних солдат сколько!
– Положим, солдат не так уж много, – возразил Греков, поворачиваясь к девушке и любуясь ее похорошевшим от душевного волнения лицом.
Она даже приостановилась от удивления.
– Как немного? Да там целые марширующие колонны!
– Колонны действительно есть. Но фигуры в них выписаны лишь по краю: вся же остальная масса обозначена общим цветовым пятном…
Малеева восприняла его слова как откровение.
– Ничего подобного я не заметила! – огорченно протянула она и экспансивно воскликнула: – Теперь я понимаю, почему Франц Алексеевич так высоко ставит ваш талант!
– Ну какой я баталист! – усмехнулся Митрофан. – Баталист должен уметь изображать большие массы людей и лошадей, перепутанных в одну кучу и затянутых клубами пыли и дыма. А я пыль и дым рисовать не умею!..
Прогулка по ночному Петербургу еще больше укрепила дружбу молодых людей. В последующие дни они старались вместе уходить из мастерской. По дороге домой вели долгие оживленные беседы об искусстве, живописи и очень радовались, видя, что во многом их взгляды совпадают. Ни Греков, ни Малеева даже не подозревали, что в недалеком будущем эти дружеские отношения перерастут в нежное глубокое чувство.
Волнительные дни переживал и Рубо. Ему было доверительно сообщено время царского визита на Марсово поле.
В назначенный час вся обширная площадь была оцеплена гвардейцами. Когда показался автомобиль с царствующими особами, грянуло верноподданническое «ура».
Николай II, невысокого роста, с красивым, несколько помятым от ночных кутежей лицом, легким шагом взбежал на смотровую площадку. Живопись панорамы ему понравилась. Чего нельзя было сказать о содержании…
– Прежде всего, – распорядился монарх, – нужно убрать Нахимова с башни Малахова кургана. Достаточно того, что в Севастополе уже имеется памятник адмиралу. Его заменит Горчаков, командующий русскими войсками в Крымскую кампанию.
– Но Горчакова в день штурма не было на Малаховой кургане, – осторожно возразил Рубо. – При работе над панорамой я пользовался самыми достоверными источниками и материалами.
Царь нахмурился. Будто не расслышав слов художника, продолжал:
– Кроме того, надо убрать с переднего плана атакующих севастопольцев. Их присутствие может создать кое у кого превратное представление, будто главная движущая сила истории – народ. В свете недавних событий это было бы нежелательно…
После царского визита на Марсово поле Рубо вернулся в мастерскую чернее тучи. Он долго молчал, рассеянно постукивая пальцами по доскам стола. А потом велел приготовить себе кисть и краски. Всю ночь он провел в павильоне, в одиночку внося в живопись царские коррективы.
На следующий день зрители, валом повалившие на Марсово поле, уже не увидели адмирала Нахимова на башне Малахова кургана, не нашли они и атакующих севастопольцев, с ружьями наперевес бросившихся навстречу неприятелю, – их сокрыл мощный взрыв. Впрочем, было бы напрасно искать и фигуру Горчакова. Даже монаршая воля не заставила принципиального Рубо поступиться правдой жизни.
Успех панорамы «Обороны Севастополя» был огромен. Несмотря на то что входная плата была довольно высокая, люди шли и шли. Некоторые подходили к художнику, благодарили его. Особенно растрогала Рубо похвала знаменитого профессора Академии художеств Павла Петровича Чистякова. Со слезами на глазах старый профессор обнял создателя панорамы:
– Какое мастерство!.. Я восхищен!.. Панорамное искусство большое, сильное и красивое. Это искусство будущего!..
Воспользовавшись тем, что здание панорамы «Оборона Севастополя» пустовало, предприимчивый и деятельный Рубо решил выставить здесь свою первую панораму – «Штурм аула Ахульго».
Когда панораму привезли в Севастополь и распаковали рулоны, Рубо пришел в отчаяние: весь низ картины был безнадежно испорчен. Кроме того, пришли в негодность еще двадцать два метра живописного полотна!
Речь шла уже не о реставрации, а о реконструкции.
Несколько недель Греков, Авилов и Безродный под руководством прибывшего из Мюнхена Фроша восстанавливали поврежденную панораму.
В один из осенних дней в здание панорамы «Оборона Севастополя» заглянула Малеева. Она отдыхала в Ессентуках у родителей и по пути в Петербург сделала «небольшой» крюк, чтобы навестить коллег.
– А где Греков? – был ее первый вопрос.
– Здесь я! – донеслось из темной высоты. Художник находился на передвижных мостках и голубой краской подновлял «небо».
– Что ты там делаешь?
– Набираюсь высоких мыслей, – последовал шутливый ответ.
Что это были за «высокие мысли», Малеева узнала лишь много лет спустя. Но от себя Греков не таился. Он мечтал о «своей» панораме. Однако делиться своими планами ни с кем не решался – тогда даже ему самому они казались слишком дерзкими.
Поздней осенью, завершив реставрацию панорамы «Штурм аула Ахульго», молодые художники вернулись в Петербург.
Едва они переступили порог Академии художеств, как их оглушил шум восторженных голосов. Все наперебой превозносили дипломные работы Бродского и Фешина. Бродский на конкурс представил портрет своей жены. Картина была отлично скомпонована, полна чарующих настроений.
Бурно переживая триумф друга, Греков в то же время сознавал, что ему тоже пора выходить на конкурс. Работа на панорамах не прошла даром – он чувствовал в своих руках мастерство.
Рубо словно бы прочел затаенные мысли ученика. Однажды, рассматривая его новые работы «Степная речка весной», «Мастерская», «На Выборгской стороне», Франц Алексеевич удовлетворенно отметил:
– Хороши пейзажи. В них точно передано состояние природы. Для баталиста весьма важно уметь изображать пейзаж. Без него нет батальной живописи. К тому же пейзаж зачастую подсказывает очень многое, в том числе и композицию… – И без всякой связи с предыдущим осведомился: – Скажите, как долго вы в академии?
Узнав, что с 1903 года, нахмурился:
– Затянулось ваше ученичество! Хватит растрачивать свои силы на никому не нужные этюды. Сейчас вы в таком возрасте, когда голова полна замыслов, а руки тянутся к работе. Выбирайте-ка тему для дипломной картины и выходите на конкурс!
Распорядившись таким образом, Рубо отбыл из Петербурга в Москву собирать материал для заказанной ему панорамы «Бородино». Приближался столетний юбилей Отечественной войны 1812 года.
«ВОЛЫ В ПЛУГУ»
крыленный словами своего наставника, Греков поспешил к Малеевой. Молодой художник уже видел себя работающим над грандиозным полотном.
– Я думаю, – остудила Малеева его энтузиазм, – тебе не следует браться за особо сложную композицию. Главное, чтобы в картине была «изюминка», имелось нечто привлекающее внимание.
В ответ послышалось раздраженное:
– У меня нет времени для эстетских изысков. Да и какая «изюминка» может быть в батальной картине!.. Впрочем, это будет не чисто батальное полотно. Выбранный мною сюжет скорее относится к историческому жанру. Я решил обратиться к предмету, который хорошо знаю и люблю, – к донской истории!..
Малеева насторожилась.
– Какой именно период ты задумал взять?
– Эпоху Степана Разина. Разин – личность яркая и колоритная. В нем воплотилась вся сила народного гнева и народных чаяний…
– Такую тему ни за что не утвердят! – решительно заявила она. – Ты даже не представляешь, какая буря поднимется в совете, когда профессора услышат про Степана Разина. Ты должен взять другую тему!
– Тогда Емельян Пугачев!
К этой теме Греков присматривался давно, сделал даже эскиз: по коричнево-бурой степи в сопровождении казаков-сподвижников скачет Пугачев. Его лицо хмуро, как и сам вечер, опускающийся на землю. Мрачны и думы. Крестьянское воинство разбито, царские генералы проследуют его по пятам, а вчерашние боевые соратники готовят черную измену, надеясь ценой головы атамана спасти от плахи собственные головы.
– О каком Пугачеве может сейчас идти речь, когда реакция душит всякое свободное слово. Нужно реально смотреть на вещи. Пойми, решается твоя судьба! – настаивала на своем Малеева.
– Какой же выход ты предлагаешь?
– Приближается столетний юбилей Отечественной войны 1812 года. Вот где надо искать тему!.. Сколько выразительных сюжетов таят в себе Смоленское и Бородинское сражения, знаменитый пожар Москвы, бой под Красным, после которого Наполеон повернул на разоренную Смоленскую дорогу, наконец, разгром остатков французской армии на Березине! Да мне ли тебе объяснять!..
Девушке удалось его убедить.
Оставив незавершенным эскиз «Степан Разин», Греков с жаром принимается за поиски новой темы. Он скрупулезно штудирует историю войны 1812 года, воспоминания современников. Заново перечитывает роман Л. Н. Толстого «Война и мир».
– Нашел! – объявил он однажды Малеевой. – Речь идет о знаменитой атаке кавалергардов под Аустерлицем, из которой живыми-невредимыми вышли всего восемнадцать человек.
– Опять, значит, сеча, кровь! – поморщилась она.
– Никакой крови не будет. Я покажу начало атаки. Кавалеристы сошлись грудь о грудь, но занесенные клинки еще не опустились… Для меня главное – одухотворенность бойцов!
«Атака кавалергардов» не была даже начата. Выяснилось, что на эту же тему написал картину Николай Семенович Самокриш, сравнительно молодой, но уже известный баталист, несколько лет стажировавшийся в Париже в мастерской знаменитого Детайля.
Мучительные поиски темы продолжались. Кто знает, к какому результату они привели бы, если б из поездки на Бородинское поле не вернулся Рубо. Замысел новой панорамы у него уже окончательно созрел. Выкладывая перед своим молчаливым гостем многочисленные зарисовки и этюды местности, схемы, испещренные красными и синими стрелами, показывающими направление ударов русской и французской армий, он доверительно сообщил:
– Я намериваюсь изобразить события, которые произошли во второй половине дня 26 августа 1812 года. К этому моменту накал битвы достиг своего апогея. Обе стороны ввели в дело свежие силы: Наполеон двинул свои резервы, а Кутузов приказал павловским гренадерам ударить по атакующим французам. В это же время казаки Платова и Уварова предприняли свой знаменитый рейд в тыл наполеоновской армии…
Грекова захватил рассказ, и он понял, что искомое найдено. Темой своей дипломной работы он решил избрать атаку казаков Платова. Рубо пылко благословил ученика на подвижнический труд. Более того, он пообещал помочь всеми необходимыми историческими материалами.
В ноябре 1910 года совет профессоров рассмотрел эскиз дипломной работы Грекова.
– Не слишком ли вы увлеклись красным и желтым цветом? – спросил, поморщившись, Маковский, разглядывая в пенсне чересчур яркий, на его взгляд, набросок будущей картины.
– Лейб-гвардейский казачий полк, – послышался быстрый, уверенный ответ, – носил красные цвета. В окраске же самой местности преобладали желтые топа – в конце августа под Бородином крестьяне только приступали к уборке хлебов, на многих полях еще стояла спелая рожь…
Других вопросов не последовало.
Так Греков вошел в число соискателей звания классного художника и заграничной командировки. В нижнем этаже академического здания ему предоставили конкурсную мастерскую с окнами в сквер.
В дни работы над дипломной картиной, получившей название «Лейб-гвардейский казачий полк в Бородинском сражении», произошло событие, которое надолго лишило художника столь необходимого для творчества душевного равновесия.
После того как эскиз панорамы «Бородино» был утвержден, Рубо, испросив для работы полуторагодичный отпуск, отбыл в Мюнхен, где по обыкновению писал все свои крупные картины. Замешать его стал Самокиш, к которому благоволил двор и в первую очередь Николай II. Вот тогда-то в верхах и родилась идея поставить во главе батальной мастерской Самокиша. Против отсутствующего Рубо развернулась шумная кампания.
Занятый работой над «Казачьим полком в Бородинском сражении», Греков не особо прислушивался к пересудам в академической столовой и, по правде говоря, не верил вздорным слухам. Но Малеева разволновалась не на шутку.
Однажды она ворвалась в конкурсную мастерскую и протянула Грекову свежий номер газеты «Биржевые ведомости»:
– На, читай!
Статья, направленная против Рубо, носила хлесткий заголовок «Мнимый профессор». Бойкий репортер писал:
«Франц Алексеевич Рубо как художник величина реальная, осязаемая: мы видим его картины, его панорамы. Но как профессор, руководитель батального класса Рубо – фигура мифическая. Здесь уже нет ничего осязаемого. Это сплошная легенда. Плачевное положение батального класса сделалось прямо трагическим. В самом деле: официально мастерская значится. Студия батальною класса великолепная, вся из стекла – чистейший пленэр. Но профессора нет…»
Греков медленно сложил газету. Вопросительно глянул на кипящую негодованием Малееву.
– Высказанные упреки мне непонятны. Франц Алексеевич получил официальный отпуск для работы над панорамой. В мастерской его замещают…
Малеева сердито дернула плечом.
– Что здесь непонятного: с Рубо сводят счеты. Я уверена, что на конкурсе все ополчатся против тебя как ученика Франца Алексеевича. Смотри, как бы не повторилась та же история, что и с Бродским!
История Бродского в свое время изрядно нашумела. Он вышел на конкурс уже после ухода Репина из Академии художеств. Совет профессоров воспользовался этим обстоятельством и лишил «бесхозного» ученика заграничной командировки. Спасибо, вмешался принципиальный Куинджи и восстановил попранную справедливость.
– Но теперь Куинджи нет, – мрачно напомнила Малеева. – За тебя некому будет вступиться!
Ее угнетенное состояние передалось Грекову. Иными глазами он начинает смотреть на свою почти завершенную картину и находит в ней массу слабостей. Ему уже не нравится и композиция – стремительно развернувшаяся для атаки казачья лава и общий тон – чересчур желтый.
К измученному сомнениями художнику заглянул Самокиш. Оглядел сделанное. Однако ни хвалить, ни бранить не стал, лишь заметил неопределенно:
– Создание батального полотна дело сложное. Обращаясь к какому-либо историческому событию или битве, живописец должен прежде всего ознакомиться с соответствующей литературой, вжиться в дух времени и познать характеры героев, написать с музейных экспонатов оружие, которое употреблялось в данную эпоху. Ну и, конечно, побывать на месте действия для изучения местности… Впрочем, у вас еще есть время, чтобы кардинально улучшить работу.
От предчувствия, что картина не удалась и на совете профессоров его ожидает провал, Греков потерял уверенность. Кисти буквально валились из рук. Исподволь у него созревает решение взяться за другую тему. Он объявил Малеевой, что уезжает домой, на Дон.
– А как же картина? – всполошилась она.
– Не получилась. Надо браться за другую.
– Берись. Времени у тебя предостаточно. Но для чего уезжать?
– По-настоящему я могу работать только дома…
Ранней весной 1911 года, так и не завершив «Казачий полк в Бородинском сражении», Греков выехал на Дон. Он спешил застать начало пахоты, тот момент, когда парные упряжки медлительных и неповоротливых волов тяжким плугом принимаются взламывать степную целину.
Все лето художник провел на хуторе, перемежая работу на этюдах в поле с работой в мастерской.
Сюжет новой конкурсной картины был совсем прост: по выжженному солнцем бугру, по прошлогодней стерне движутся в плугу две пары волов, тяжелое ярмо пригибает их головы к земле. Жарко. Душно. Но борозда ложится за бороздой.
Свою картину Греков замыслил как гимн труду. Так ее и писал, в мажорном ключе. Весь остаток лета он работал как одержимый.
В конце лета с готовой картиной художник вернулся в Петербург. В батальной мастерской «Волы в плугу» произвели сенсацию. Все хвалили экспозицию, внутреннюю экспрессию работы.
– Сильная вещь! – было единодушное мнение.
И все же, показывая картину Малеевой, вкусу которой он очень доверял, Греков нервно поеживался.
– Ну как? – прервал затянувшуюся паузу.
– Мне кажется, картина удалась.
– Можно было сделать и лучше, – облегченно перевел он дух, – но уж слишком много сил было отдано «Казакам в Бородинском сражении». Впрочем, в картине есть главное – настроение. Глядишь, «Волы» и вывезут – ведь они символ святого Луки, покровителя художников!
«Волы» вывезли. 1 ноября 1911 года совет профессоров присвоил Грекову звание классного художника, однако заграничной командировки лишил. Это решение было принято вопреки всякой логике, ведь как лучший ученик он получал в продолжение четырех лет стипендию имени Сокурова, его эскизы на академических конкурсах отмечались высокими наградами.
Итак, ученичество осталось позади. Греков вступил в самостоятельную творческую жизнь. Ему шел тридцатый год.
ПЕРВЫЕ БОЛЬШИЕ «БАТАЛИИ»
последние месяцы 1911 года весь Петербург жил слухами об успехе выставки русской живописи в Риме. На ней были представлены все художественные группы и общества, за исключением крайне левого «Бубнового валета». Репину и Серову на выставке были отведены целые залы. Картины остальных художников висели вместе: возле «Степана Разина» Сурикова располагались нестеровские «Послушники», пейзаж Дубовского «Родина».
Илья Ефимович, бывший в те дни в Италии, прислал Дубовскому восторженное письмо:
«АХ, какая это вещь! Лучший пейзаж всей выставки, всемирной, римской! Вас, Николай Никанорович, я особенно поздравляю! Еще никогда Вы де были так великолепны и могущественны. Оригинальная, живая и красивейшая картина!»
Об успехе русских художников в Италии Греков узнал от Горелова. Сияющий и возбужденный, с железнодорожным билетом до Рима, Горелов буквально влетел к нему в мастерскую. На конкурсе в Академии художеств, окончившемся для Грекова полууспехом, а точнее, полупровалом, Горелов, напротив, был обласкан. Его картину «Чудо при погребении Александра Невского» – для нее позировал сам Репин – превозносили на все лады. Автору предрекали лавры великого исторического живописца, чуть ли не второго Александра Иванова, создателя гениальной картины «Явление Христа народу».
В возбужденном состоянии расхаживая по мастерской, Горелов говорил без умолку:
– Даже не верится, что через несколько дней я буду в Италии, на родине Рафаэля и Леонардо да Винчи, увижу великие творения великих мастеров, все эти огромные полотна, от которых захватывает дух… А ты все бьешься над своими «Казаками»? – спросил он, скользнув взглядом по холсту на мольберте.
Греков хмуро кивнул. Не любивший оставлять свои работы незавершенными, он сразу же после конкурса взялся за неудавшуюся картину.
– Хочу понять, в чем моя ошибка. Взгляни, может, что-нибудь подметишь свежим глазом?
Со вздохом Горелов уставился на полотно, на красномундирных казаков, развернувшихся лавой. Поразмыслив, одобрительно заметил:
– Ты правильно поступил, что не показал неприятеля, – незримая опасность всегда страшнее реальной. Картина от этого только выиграла.
– Ты не хвали, а делай замечания, – невесело откликнулся художник и вопросительно протянул: – Тебе не кажется, что в атакующем бою присутствует лишь динамика, а одухотворенности маловато?
Неопределенно хмыкнув, Горелов спросил, в свою очередь:
– Ты помнишь картину Куинджи «Закат в лесу» – тяжелые багровые блики на заснеженных елях? Попробуй такие же разбросать по стерне и крупам лошадей. Это добавит экспрессии…
Горелов явно торопился – нужно было собираться в дорогу.
Греков опять остался один на один с «Казачьим полком в Бородинском сражении». Конечно, гореловский совет был разумен. Но он понимал, что картина требовала не исправлений, а коренной переделки. Художник продолжал поиски.
Лишь 20 ноября Греков сделал перерыв в работе. В этот день он навсегда связал свою судьбу с Антониной Леонидовной Малеевой, ставшей для него преданным другом и помощником. Молодожены поселились на Большой Монетной улице в том же доме, где жили родители жены. В четырехкомнатной квартире они заняли две комнаты. Одну из них отвели под спальню, а другую, побольше, – под мастерскую.
На Монетной художник продолжил работу над «Казачьим полком». Далеко не сразу ему открылась причина неудачи. Увлеченный панорамным искусством с его тяготением к изображению крупных войсковых масс, он как-то упустил из виду, что в картине должен быть герой.
Облик его и место в общей композиции нашлись одновременно. Казак мчится на буланом коне сбоку и несколько впереди общей массы всадников, поперек глубоких борозд, оставленных в мягком грунте снявшейся с позиций французской батареей. Близкий разрыв снаряда вздыбил испуганного скакуна и смертельно ранил казака. Выпустив из рук поводья, он безжизненно склонился в седле.
Уже после этой дописки, следуя совету Горелова, разбросал по жнивью и конским крупам багровые отсветы.
Преображенная картина очень понравилась соседу по лестничной площадке, полковнику Кирасирского полка Александру Николаевичу Коленкину, ставшему большим почитателем таланта Грекова после конкурсной выставки в Академии художеств, где он увидел «Волов в плугу». Стоя перед «Казачьим полком в Бородинском сражении», Коленкин восхищался:
– Вы превзошли самого Мейсонье, этого признанного короля баталистов. Его картины, безусловно, блестящи по технике, но они холодны и рассудочны! У вас же, па-оборот, властвует порыв, во всем ощущается стихия боя!
Коленкину очень хотелось заполучить понравившуюся картину, но Греков оставил ее у себя – уже слишком тяжело она ему далась. Тогда-то Коленкиным были произнесены слова, заставившие сердце художника учащенно забиться:
– В таком случае я вам делаю заказ. Напишите для Кирасирского полка точно такую же «баталию» и с таким же настроением. Если картина удастся, то все гвардейские полки будут у ваших ног!
Подкрепленный опытом работы над картиной «Казачий полк в Бородинском сражении», Греков приступил к своей второй «баталии». Однако как он ни торопился, но завершить «Атаку кирасир» не успел – его призвали на военную службу. Предстояла поездка на Дон, в 44-ю казачью сотню, к которой художник был приписан.
Отчаянью Грекова не было предела – все планы его рушились. Стараясь не смотреть на огромный холст, перегородивший мастерскую, он с ожесточением говорил Коленкину, пришедшему взглянуть на «Кирасир»:
– Нужно кончать картину, а вместо этого приходится все бросать на полпути!.. Даже не знаю, вернусь ли к ней когда-нибудь. Ведь для живописца день, проведенный без работы красками, шаг назад в своем творчестве, год вне искусства равносилен самоубийству!..
Жестокий удар судьбы смягчил Коленкин. По его ходатайству художника зачислили вольноопределяющимся в Атаманский полк, стоявший в Петербурге на Обводном канале. Пришлось Грекову облачиться в голубой традиционный для казаков-атаманцев мундир. Унылой чередой потянулись дни, заполненные бессмысленной шагистикой, зубрежкой воинских уставов, утомительной джигитовкой.
Лишь через два месяца после зачисления в полк ему позволили взять в руки кисти и продолжить работу над «Кирасирами».
1912 год оказался для Грекова на редкость удачным. Новая заказная «баталия» – «Атака французской батареи гвардейской пехотой при Бородино 26 августа 1812 года» – пришлась ко двору в Павловском полку. Ее поместили на видном месте в офицерском собрании. Успешным было его участие и на весенней выставке. Помимо «Атаки кирасир», художник показал две ученические работы: «На Выборгской стороне» и «Дворик. Весенний мотив». Оба пейзажа жюри отобрало для показа на международной выставке в Мюнхене, являвшемся в те годы крупнейшим художественным центром Европы. Судьба этих картин сложилась счастливо. Пейзаж «На Выборгской стороне» остался в Мюнхене, купленный местным музеем, а другой приобрела Лондонская картинная галерея.
Апрель преподнес художнику еще один приятный сюрприз. Журнал «Нива» на обложке очередного номера воспроизвел его картину «Волы в плугу». В аннотации к ней говорилось:
«Медленно тянутся по пыльной дороге в знойный летний полдень волы. Идут они шаг за шагом, в меланхолическом раздумье, напрягая крутые шеи под тяжелым ярмом. И нет конца их томительному пути, а солнце посылает им свои жестокие лучи, и из-под тяжелых шагов взметается пыль и мутит им дыхание. Художник М. Греков ярко изобразил это тяжкое шествие «воловьего труда», в котором так много покорности и молчаливого сострадания».
Рецензент несколько напутал: волы двигались не по дороге, а по прошлогодней стерне. Однако Греков простил ему эту маленькую неточность, ведь краткая заметка в «Ниве» была первым печатным отзывом о его творчестве.
В тот же день он отправил помер «Нивы» со своими «Волами» на Березовую – отцу. Борис Иванович Греков тяжело болел. Хотелось порадовать его успехом, показать, что сын выбивается в люди, обретает признание.
НАКАНУНЕ ВЕЛИКИХ ИСПЫТАНИИ
годы, предшествовавшие первой мировой войне, русская живопись переживала пору идейного брожения. Возникало множество течений, обществ и группировок с вызывающе-броскими названиями: «Бубновый валет», «Ослиный хвост», «Голубая роза». Смена тенденций, моды происходит настолько быстро, что искусство не успевает что-то оставить, что-то отсеять, что-то переосмыслить. На бесчисленных «левых» выставках появляются картины с нарочито искаженной перспективой, пропорциями, с беспредельно яркими, словно бы «кричащими», красками. В творениях молодых художников было много надуманного, призванного всего лишь ошеломить публику. Кое-кто из них наклеивал на свои холсты свежеиспеченные булки и калачи. И в то же время нельзя не признать, что искания увлекали живопись вперед.
Пестрота художественной жизни, пожалуй, ярче всего проявилась в дни II Всероссийского съезда художников, проходившего в январе 1912 года в Петербурге. Выступления делегатов, представлявших все наиболее крупные объединения и союзы, невольно вызвали в памяти басню Крылова «Лебедь, рак и щука». Всяк тянул воз в свою сторону. Кандинский с трибуны съезда обратился с горячей проповедью абстракционизма, представитель ультралевого объединения «Ослиный хвост», обличая Врубеля в консерватизме, ратовал за смелый творческий поиск в области чистой формы, мирискусник Александр Бенуа превозносил неоклассицизм.
В этом разноголосом хоре выступление Репина, призывавшего к творческому горению, воспринималось как откровение.
– Я счастлив, – говорил Илья Ефимович, – что могу сказать несколько слов о дорогом нам предмете в таком блестящем обществе и в таком большом количестве собравшихся здесь сотоварищей… Кто-то говорил, что слово «искусство» происходит от слова «искус», то есть в переводе – «как можно лучше». Отсюда видно, что все дело в труде!..
Греков, находившийся в эти дни на военной службе, не мог присутствовать на съезде. Но он внимательно следил по газетным отчетам за ходом съезда, читал в прессе выступления делегатов. Слова Репина о труде, призыв великого художника беззаветно служить искусству нашли живой отклик в его душе. Ведь и для самого Грекова труд и живопись были неразделимы.
В конце 1912 года художник наконец-то покидает Атаманский полк и возвращается к творческой жизни. Год, проведенный в казачьих казармах, не прошел для него даром. Каждый день он старался провести с пользой – работал над композициями, делал эскизы, рисовал «от себя» и виденное много раз, стараясь передать трепет жизни.
Захваченный работой, художник лишь изредка выбирался из дома. Порой зимним вечером отправлялся вместе с женой в оперетту, благо не нужно было далеко ехать – театр оперетты находился на Петербургской стороне. Посещал выставки.
На одном из вернисажей он повстречался с Давидом Бурлюком. Тот выскочил из толпы, огромный и шумный, ослепляя блеском своего «золотого» жилета.
– Слышал, ты заделался баталистом? – обнимая сотоварища по Одесской рисовальной школе, басил он. – Поверь мне, все это ерунда!
– Что ерунда?
– Не бойся, я не тебя браню, а батальную живопись вообще. Никому она не нужна. Все это мусор!
– И Верещагин? II Суриков?
– Суриков? – скроил презрительную физиономию Бурлюк. – «Переход Суворова через Альпы»?.. Вот уж картина, начисто лишенная правды, недаром ее купил сам царь. Иди-ка ты лучше к нам, в футуристы! – И Бурлюк начал энергично и сумбурно излагать программу футуризма. Греков только сокрушенно вздыхал и отмалчивался.
Вечером, перебирая в памяти перипетии этого разговора, он, тяжело вздохнув, сказал жене:
– А ведь какой из Бурдюка мог выйти живописец! В Золотой Балке он написал дивный «Яблоневый сад». До сих пор не могу забыть ощущения прозрачности и свежести, которым дышала картина.
За 1913 год и зиму 1914-го, работая с огромной самоотдачей, Греков завершил еще три батальные картины: «Атака лейб-гвардейского Кирасирского Ея величества полка на французскую батарею под Кульмом. 18 августа 1813 года», «Атака шведов ярославскими драгунами» и «Атака лейб-гвардейского Гренадерского полка на турецкие позиции под Горным Дубняком».
Будучи весной 1914 года на Березовой, он показал брату Николаю снимки своих последних батальных полотен.
– Совсем как в «Ниве», – неуклюже похвалил тот.
Художник насупился. Он и сам видел, что в его картинах много от старой батальной живописи. Примирительно буркнул:
– Заказчики желали видеть марширующие колонны и стремительные атаки. Однако кое-что мне удалось. Посмотри-ка на эти, – придвинул снимки «Кирасир» и «Атака шведов ярославскими драгунами»? – В них есть жизнь, характеры, настроение!..
Долгие годы судьба ранних «баталий» Грекова оставалась неизвестной. Более того, считалось, что после окончания Академии художеств он мало работал, медленно нащупывая свой путь. Велико же было удивление исследователей-искусствоведов, когда вдруг обнаружились эти большие полотна, выполненные твердой рукой мастера.
Ныне все шесть «баталий» находятся в Ленинграде в Артиллерийском историческом музее, куда они поступили в первый год революции из офицерских собраний гвардейских полков. Здесь, в Кронверке, в суровом здании с саженной толщины стенами и грозными бойницами – форт строился в дни Крымской войны для отражения курсировавшей в Балтийское море английской эскадры, – сохраняются многие реликвии русской боевой славы. Почетное место среди экспонатов музея занимают работы Грекова.
