Текст книги "Знаменщик и трубач"
Автор книги: Борис Заболотских
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)
Annotation
Книга об основоположнике советской батальной живописи, воспевшем в своих полотнах героизм защитников революции. К 100-летию со дня рождения. Книга рассчитана на школьников среднего возраста.
Б. Заболотских
ШАРПАЕВКА
БЕРЕЗОВАЯ РЕЧКА
НА ИСХОДЕ ВЕКА
ПЕРВЫЕ ШАГИ
ПОД СЕНЬЮ ДОРИЧЕСКИХ КОЛОНН
В МАСТЕРСКОЙ У РЕПИНА
НА ПЕРЕПУТЬЕ
В СВОЕЙ СТИХИИ
РОЖДЕНИЕ МЕЧТЫ
«ВОЛЫ В ПЛУГУ»
ПЕРВЫЕ БОЛЬШИЕ «БАТАЛИИ»
НАКАНУНЕ ВЕЛИКИХ ИСПЫТАНИИ
«ПОРТРЕТ» ВРЕМЕНИ
УДАР ВЕСЕННЕГО ГРОМА
В СТАНЕ БЕЛЫХ
«ПОЛК ИМЕНИ ВОЛОДАРСКОГО»
АХРР
НАЧАЛО
МАЛЕНЬКИЙ ШЕДЕВР
«ТАЧАНКА»
ПЕВЕЦ КРАСНОЙ АРМИИ
ПОД ЯРОСТНЫМ СТЕПНЫМ СОЛНЦЕМ…
X ВЫСТАВКА АХРР
МОЛОДЫЕ ГОЛОСА
НА ПОРОГЕ МЕЧТЫ
ПОЛОСА НЕУДАЧ
«ОБОРОНА ЦАРИЦЫНА»
НА ПУТИ К ПАНОРАМЕ
«ТРУБАЧИ ПЕРВОЙ КОПНОЙ»
«НА КУБАНЬ!»
ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ
ПОСЛЕСЛОВИЕ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
INFO
Б. Заболотских
ГРЕКОВ
*
ЗНАМЕНЩИК
И
ТРУБАЧ
ХРОНИКА ЖИЗНИ
*
© Издательство «Молодая гвардия», 1981 г.
О тех, кто первыми ступили на неизведанные земли,
О мужественных людях – революционерах,
Кто в мир пришел, чтоб сделать его лучше.
О тех, кто проторил пути в науке и искусстве.
Кто с детства был настойчивым в стремленьях
И беззаветно к цели шел своей.
Жизнь художника заключена в его картинах. А картины отраженно его личности.
«Чрезвычайно скромный в личной жизни художник Греков, – говорилось в приказе наркома обороны К. Е. Ворошилова, – оставался таким же в своем творчестве. Он старался показать только историческую правду, как он видел ее собственными глазами. И он знал, что эта правда настолько прекрасна, так насыщена недлинным героизмом восставших масс, что она не нуждается ни в каком искусственном приукрашивании, и потому полотна художника Грекова с их беспредельными южными степями, охваченными революционным пожаром, красными всадниками, в дыму кровавых схваток мчащимися навстречу смерти и победе, навсегда останутся ценнейшими живыми документами суровой и великой эпохи классовых битв…»
Картина, о которой хочется сказать особо, не исключение в общем ряду грековских работ. Это «Знаменщик и трубач». На фоне знойного индигового неба двое конников с развернутым знаменем и сверкающей медью трубой. Они просты, мужественны и одновременно приподнято-торжественны, как само воплощение Победы.
Может быть, в «Знаменщике и трубаче» Митрофан Борисович запечатлел и самого себя. Ведь и он, подобно знаменщику, вел за собой художников-баталистов и, как трубач, звал их к вдохновенному служению правде в искусство.
ШАРПАЕВКА
Петербурге уже после окончания Академии художеств, в 1911 году, а по другим сведениям в 1912-м, буквально за несколько дней, настолько хорошо прошлое запечатлелось в памяти, Греков написал небольшую картину. Среди степи на фоне выжженных солнцем желто-бурых холмов, напоминающих застывшие волны, раскинулся убогий хутор: тесно прижавшиеся друг к другу подслеповатые мазанки, хозяйственные постройки под ветхими соломенными кровлями, за ними могучие стога сена.
Показывая жене картину, художник вспоминал:
– Вот с такого же стога я свалился мальчишкой да так сильно ударился о землю, что меня в бессознательном состоянии принесли домой. Недели две после этого отлеживался…
Его юная жена, в своем беленьком кружевном фартучке походившая на гимназистку, недоуменно подняла глаза:
– Почему тебя не отправили в больницу?
– Ближайшая больница находилась в пятидесяти верстах от хутора. Да этого и не требовалось – отец прекрасно разбирался в медицине, выписывал различные учебники и справочники по врачебному делу. Вся округа лечилась у него.
Долго молодая женщина разглядывала картину и наконец взволнованно проговорила:
– В том, что Александр Бенуа стал художником, нет ничего удивительного: вся его родня поклонялась искусству, над его колыбелью висели полотна Гварди, вывезенные из дедовского палаццо в Венеции!.. А вот как ты сделался художникам – это непонятно!.. Ведь единственно, что ты видел в своем детстве, – степь да лошадей!..
Картина, которая вызвала эти воспоминания, изображала хутор Шарпаевку.
Здесь 3 июня 1882 года в семье отставного казачьего офицера Бориса Ивановича Грекова появился третий по счету ребенок – мальчик, которого нарекли Митрофаном.
Будущий художник-баталист происходил из древнего, известного на Дону казачьего рода. В хорошем расположении духа глава семьи нередко пускался в генеалогические розыски. При этом он не без гордости говаривал: «В нашем роду были и турки, и поляки, и греки. Оттого и фамилия наша – Грековы».
Представители обширного рода Грековых были по из робкого десятка. Многие из них прославились как отважные воины, дослужились до высоких чинов. Однако Борис Иванович не сделал военной карьеры. Вспыльчивый, независимый по характеру, он плохо ладил с начальством и вышел в отставку в первом офицерском звании хорунжим.
Согласно действовавшим на Дону законам офицеры имели право на увеличенный земельный надел. Выходя в отставку, они как бы становились помещиками. От настоящих помещиков их отличало то, что весь год они сами трудились в хозяйстве и лишь в страду приглашали наемных работников.
Оставив службу, Борис Иванович Греков поселился неподалеку от Морозовской. Обзавелся семьей. Вскоре жена его умерла, и тогда в усадьбе появилась молодая красивая крестьянка из Шарпасвки Ирина Алексеевна Мартыщенко, а в девичестве Адамова.
Церковь не одобрила этого союза, поскольку Ирина Алексеевна была замужем. Но и развода по дала. Пришлось Борису Ивановичу и Ирине Алексеевне жить в гражданском браке, невенчанными. За это они были отлучены от церкви.
Немало горя хлебнули отставной хорунжий и его молодая жена. Недобро косились на них хуторяне. Родственники Мартыщенко не упускали случая бросить вслед ехидное, а то и грязное словцо. Несмотря на атмосферу всеобщего недоброжелательства, семья жила дружно. Каждый год появлялись дети. Вначале шли мальчики: Ипполит, Терентий, Митрофан, Николай, Александр. Потом родилась девочка, ее назвали Евдокией.
Детям тоже пришлось несладко. Рожденные в гражданском браке, они с момента своего появления на свет были поставлены вне общества. Все шестеро считались незаконнорожденными. При оформлении метрического свидетельства они получали фамилию матери, а отчество по имени крестного. Вот почему долгое время, почти до тридцати лет, будущий художник-баталист во всех официальных документах значился как Мартыщенко, и по отчеству – Павловичем. Его крестным был шарпаевский крестьянин Павел Скоробогатов.
Эта история, порожденная казуистикой церковников и столь тягостная для ее участников, продолжалась до 1911 года, когда скончался первый муж Ирины Алексеевны – Мартыщенко и она обвенчалась с Борисом Ивановичем. Лишь после этого дети получили право носить фамилию отца. Тогда-то из официальных бумаг исчез Митрофан Павлович Мартыщенко и появился Митрофан Борисович Греков.
Мы имеем возможность много раньше, чем это произошло в действительности; восстановить попранную справедливость. Для нас с самых первых страниц повествования художник будет носить ту фамилию, под которой он вошел в историю живописи, – Греков.
…Нежаркое вечернее солнце опускалось за край земли. Длинные тени побежали от приземистых мазанок и плетней, от высоких тополей, упирающихся своими голенями в безоблачное небо. Скоро красный диск исчезнет за дальними буграми, и тогда на степную траву ляжет холодная роса. Над рекой поплывет, заклубится туман. Но пока что в воздухе разлита теплынь.
В такие ясные, спокойные вечера Борис Иванович Греков любил посидеть на крылечке. В ожидании рассказов да побывальщин вокруг него сбивалось многочисленное потомство. На коленях устраивалась самая младшая в семье, Дуняша, к правому плечу на правах любимца приникал Митя, как звали домашние Митрофана, остальные рассаживались кто где.
В один из таких вечеров, посасывая трубочку с обкусанным мундштуком, Борис Иванович негромко рассказывал:
– Сражение это произошло в 1813 году под Лейпцигом. Густыми колоннами пустил Наполеон свою кавалерию на русские войска, построившиеся на поле четырьмя линиями. Стремительна была атака кирасир-латников Понятовского. Будто туча саранчи налетела. Одну за другой пробили французы три линии войск, осталась последняя…
Плавно льется привычный рассказ, слово цепляется за слово, фраза за фразу. А мысли идут своим чередом…
«Как быстро бежит время, – думает отставной хорунжий, ласково придерживая крохотную дочку. – Давно ли я вот так же держал на коленях старших сыновей Ипполита и Терентия? А они теперь уже совсем взрослые – скоро будут поступать в училище… Да и средние догоняют… Как-то. сложится их жизнь?.. С Ипполитом и Терентием вроде все ясно. Оба они смышленые, понятливые, всякое слово ловят на– лету. Эти и в опасности не сробеют, и в беде не пропадут… Евдокия, как говорится, отрезанный ломоть. Подрастет, выйдет в девки, махнет подолом – и поминай как звали…»
В голубые колечки завивается дымок самосада над головами притихших детей.
– Тут выскочил вперед полковник Ефремов: «Братцы, умрем, а дальше француза не пустим!» Двинулись казаки рысью, размыкаясь в лаву, беря пики наперевес. Со страшным гиком устремились на неприятеля…
«С Николаем тоже понятно, – тянется нить размышлений. – Он хоть и мал, да не по возрасту ловкий и расторопный. На копе скачет – рубаха пузырем. Лихой, видно, будет казак… За меньшого Александра особо волноваться не приходится. Останется при родителях дома, будет помогать по хозяйству… С одним только Митрофаном неясно. Уже восьмой год Мите, а он тих и робок, словно красная девица. Лишнего слова не скажет. Все молчит да думает… О чем его думы?»
Отставной хорунжий искоса глянул на любимца. Глаза у того широко раскрыты, на щеках лихорадочный румянец. Кажется, крикни сейчас у него над ухом, ничего не услышит, так увлечен рассказом.
– Завидев казаков, заволновались французы, как вода в корыте. Стали осаживать коней, поворачивать назад. Ударились в бегство. На их плечах ворвались казаки в Лейпциг. Сам Понятовский, не желая сдаваться в плен, бросился в реку и утонул в своих тяжелых доспехах…
На крылечко вышла Ирина Алексеевна. Подхватив с коленей мужа заснувшую дочурку, недовольно попеняла:
– Ну кто рассказывает детям на ночь такие страшные истории? Опять Митя спать не будет!..
Докрасна раскаленный диск солнца нырнул за дальние бугры. В воздухе разлилась сиреневая мгла. «И в кого он такой уродился? – попыхивая трубкой, беспокойно размышляет отставной хорунжий. – Трудно ему придется в жизни!.. Может, оттого и люблю его больше других?!».
Чадолюбивые родители, предугадывая судьбу своих детей, мысленно взвешивая их способности и разбирая характеры, все же зачастую впадают в ошибку. Не явился исключением и Борис Иванович.
Он довольно точно определил жизненное место старших сыновей. Энергичные, смекалистые Ипполит и Терентий стали неплохими инженерами… А вот с Николаем случилась осечка. Несмотря на бойкость, военную карьеру он так и не сделал. Ему пришлось помогать отцу в хозяйстве… Напротив, младший, Александр, которому была предуготовлена роль землепашца, стал военным… И все же наибольшую промашку хорунжий допустил с Митрофаном. Даже в самых смелых своих предположениях он не видел Митю художником…
Куда большим прозорливцем оказался Андрей Алексеевич Адамов, родной брат Ирины Алексеевны. Малограмотный крестьянин, он отличался природной сообразительностью и художественным даром. Для своих малолетних племянников дядька Андрей частенько вырезал из дерева фигурки коней, быков.
– А у Мити быстрый глазок, – однажды доверительно сообщил он Борису Ивановичу, – Кому я только не делал лошадок, а никто не говорил, что ноги у них грубые – не гнутся. Только он один! Очень тонко чувствует мальчик красоту. Непростой ребенок растет! Непростой!..
Отставной хорунжий и сам замечал необычность поведения сына. Особенно переменился Митя с момента появления в доме большой и толстой книги – годового комплекта «Нивы». Над журналом он мог просиживать Часами, рассматривая картинки.
А потом мальчик стал неожиданно исчезать. Кричат, зовут его – никакого ответа. Борис Иванович дознался, куда он забивается с книгой, – за амбар, где вымахала высокая и густая трава. Здесь тайком от всех Митя рисовал. Однако и тут не обошлось без странности. Свои рисунки он никому не показывал. Нарисует и сразу же скомкает, порвет бумагу. Почему?
Где было простодушному хорунжему догадаться, что одновременно в душе сына рядом со страстью к рисованию поселилась творческая неудовлетворенность, взыскательность к себе. Собственные корявые рисунки доводили его до слез, заставляли безжалостно уничтожать сделанное.
В том же 1890 году, когда в Митины руки попала «Нива», на хутор вернулся отбывший воинскую повинность Мартыщенко. Он стал донимать Ирину Алексеевну попреками и угрозами. За полцены продав усадьбу, Борис Иванович поспешил покинуть хутор.
В одно прекрасное утро немудрящий скарб был погружен на повозки. На узлы посадили детей. Глава семейства хлопнул кнутом кряжистую лошадку, и повозка покатила по большаку.
Прижимая к груди «Ниву», Митя в последний раз окинул взглядом Шарпаевку. Мгновение – и пыльное облако заволокло убогие мазанки, покосившиеся плетни, стога сена.
БЕРЕЗОВАЯ РЕЧКА
утор Ивановка, куда переселилась семья, находился верстах в семидесяти от прежнего места жительства. На реке Березовой. Свое название эта неширокая, со спокойным течением река получила за то, что по-над ней росли тонкие березки, столь редкостные в безлесном степном-краю. Здесь на правом высоком берегу родители своими руками слепили простую мазанку, поставили хозяйственные службы, плетни. Позади дома насадили тополя, чтобы было где укрываться от летнего зноя.
Осенью Митю определили в приходскую школу, бывшую в Маньково-Березовской слободе. Способный мальчик легко усваивал науки, какие преподавал старый дьячок. С молчаливого разрешения своего нестрогого наставника, поощрявшего его страсть к искусству, Митя рисовал даже на уроках. Увлеченно перерисовывал картинки, изображавшие военные походы, всадников, лошадей.
Подслеповато сощуривая вечно красные, слезящиеся глаза, старый дьячок с умилением рассматривал рисунки. Положив руку на кудрявую голову мальчика, прочувствованно говорил:
– Счастлив человек, в коего заронена божья искра!.. Старайся, глядишь, со временем из тебя выйдет художник. Станешь писать божественные картины, возвышающие человеческие души, очищающие людей от житейской скверны. Подрастешь, отправлю тебя в Афонский монастырь, будешь работать в иконописной мастерской…
Наивный старик и не подозревал, что иконы со штампом «Афонский монастырь» на обороте кипарисовых досок писались не в далекой Греции, а в Одессе и отсюда целыми возами отправлялись по всей Руси.
Сыновнее увлечение рисованием не на шутку встревожило Ирину Алексеевну. Выросшая в лишениях и нужде, она больше всего боялась, что и ее дети хлебнут горя. Застав сына склоненным над бумагой, она сердито налетала на него:
– Смотри, станешь маляром, какие красят по станицам крыши да заборы у богатых казаков. Умрешь в нищете!
– Пусть рисует, – успокаивал жену Борис Иванович. – Кто в детстве не калякал на бумаге… Подрастет немного, сам бросит пустые забавы…
В 1894 году отставной хорунжий определил двенадцатилетнего сына в училище. Поездка в окружную станицу Каменскую, где находилось училище, была для Мити целым событием. Впервые он надолго оставлял родной дом. Впервые ехал по железной дороге.
Каменская, расположенная на возвышенном берегу полноводного Северского Донца, произвела на мальчика огромное впечатление. В центре станицы стояли красивые двухэтажные дома, доселе им невиданные. И что совсем было удивительно: главная улица была замощена, и посередине ее тянулся сквер.
– Каменская, – рассказывал Борис Иванович сыну, – самая большая из донских станиц. По числу жителей она уступает лишь Новочеркасску. Одних только церквей здесь семь…
При виде огромного, вытянувшегося почти на квартал каменного дома с затейливой кладкой по фасаду и железными жалюзи зеленого цвета отставной хорунжий почтительно понизил голос:
– Это хоромы обувного короля Шевкоплясова. У него под началом сотни рабочих. Вся Донщина щеголяет в его сапогах…
Истинный облик Каменской открылся Мите позднее. Оказалось, что каменные дома стоят лишь в центре. Основная же масса жителей обитает в мазанках да хибарках. Большую часть населения богатой станицы составляли бедняки. Не случайно, что именно в Каменской в октябрьские дни 1917 года возник первый на Дону Военно-революционный комитет… Глядя на детей, играющих на пыльных задворках станицы, Митя и не догадывался, что в недалеком будущем они, бойцы революции, станут героями его батальных картин.
В училище, вдали от дома, страсть к рисованию вспыхнула у юного художника с новой силой. Копирование картинок из «Нивы» было забыто. Он начал рисовать «от себя». Придумывал какое-нибудь захватывающее путешествие и иллюстрировал его. «Как ловко у тебя получается!» – восхищались, разглядывая его работы, ученики. Некоторые откровенно завидовали.
Самым способным рисовальщиком в училище до сей поры считался Туроверов, умело перерисовывавший олеографии, изображавшие Киево-Печерскую лавру, Афонскую гору, море с кораблями. Он с пристрастием допытывался, откуда Митя копирует свои «баталии» и «охоты на диких зверей». Когда же узнал, что тот выдумывает сюжеты сам, потрясенно ахнул:
– Да ты же прирожденный талант!
Такого же мнения придерживался и директор училища. И вот юный художник закончил курс обучения. Борис Иванович приехал в Каменскую за сыном, директор пригласил его к себе в кабинет для беседы.
Долго они перебирали Митины рисунки. Большой поклонник Каразина, помещавшего свои блестящие композиции на страницах «Нивы», директор убежденно произнес…
– Ему непременно надо учиться. Из него вырастет второй Каразин!..
На это Борис Иванович хмуро возразил:
– Не казацкое дело возиться с красками! Где это видано, чтобы казаки были художниками!..
Директор сделал несколько быстрых шагов и указал на олеографию на стене кабинета:
– Видите?
Картина изображала дубраву, над которой нависла тяжелая грозовая туча. Работа была мастерская. Художник чутко уловил тревожное состояние природы, напряженно притихшей в ожидании первого раската грома.
– Автор ее Дубовской. Донской казак. Известнейший пейзажист!
Однако Борис Иванович не думал сдаваться:
– Многие из художников добиваются известности? Единицы. А остальные влачат жалкое существование… Тут мало одного таланта, еще нужна и поддержка. А чем я могу помочь?
– Вы знаете, как Дубовской стал художником? – перебил его директор, решивший во что бы то ни стало уломать несговорчивого казака. – В военном училище, куда мальчика отдали родители, он поднимался на два часа раньше своих товарищей, чтобы заняться рисованием… Такую же целеустремленность я вижу и в вашем сыне!..
Всю обратную дорогу Борис Иванович обдумывал слова директора. «Конечно, у Мити талант, – говорил он сам себе, припоминая виденные рисунки. – С другой стороны… А ну как дело не пойдет, что тогда?» Глянув на сосредоточенно молчавшего сына, понимавшего, что решается его судьба, сочувственно подумал: «Впрочем, отчего не попробовать?»
– Ладно, учись! – обронил он коротко.
Решение отправить Митю в Одесскую рисовальную школу больше всех обрадовало дядьку Андрея. Обнимая племянника, он весело шумел:
– Учись, пока молод! Упущенного не наверстаешь. Жизнь что вода, не успеешь заметить, как она пробежит между пальцами!..
Однако поехать в Одессу в том же, 1897 году не удалось. Семья испытывала материальные затруднения. Борис Иванович рассчитывал, что Ипполит после окончания технического училища будет помогать. Ио его забрали на военную службу. Не порадовал и урожай – год выдался засушливым.
Поездку отложили до следующего года.
НА ИСХОДЕ ВЕКА
арким августовским днем 1898 года небольшой колесный пароход, курсировавший по Азовско-Черноморской линии, вошел в Одесский порт. Перед глазами Мити уступами поднимались веселые домики под краевыми, желтыми и оранжевыми крышами. Над ними на самом верху обрыва возвышались величественные здания с торжественными фронтонами и колоннами. Невольно он почувствовал себя путником, остановившимся у подножия Олимпа.
Оставим на миг юного Грекова с его тревожными мыслями и окинем взглядом художественный Олимп, на который он вознамерился взойти.
Русская живопись на исходе века переживала непростое время.
Художники-академисты еще четверть века назад окончательно уступили пальму первенства передвижникам. Даже в своей альма-матер – Академии художеств – они перешли на вторые роли.
Передвижничество, наоборот, процветало. Заявив о себе в 1871 году картинами «Грачи прилетели» Саврасова, «Сосновый бор» Шишкина, «Охотники на привале» Перова, «Майская ночь» Крамского, «Петр и Алексей» Ге, передвижники год от года упрочняли свои позиции. Они сделались властителями дум. Имена корифеев передвижничества знала вся Россия. Подлинным кумиром публики стал Репин, прогремевший своими полотнами «Бурлаки на Волге», «Не ждали», «Крестный ход в Курской губернии», «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», «Иван Грозный и сын его Иван». В 1894 году ведущие художники-передвижники Репин, Владимир Маковский, Шишкин были приглашены профессорами в Академию художеств.
Товарищество художественных передвижных выставок с первых дней существования видело свою главную цель в приобщении народа к искусству. Свои выставки, не случайно именовавшиеся передвижными, оно устраивало не только в Петербурге и Москве, но и в других городах.
Выставочная деятельность Товарищества достигла своего расцвета в 90-х годах при Николае Никаноровиче Дубовском, ведавшем всеми хозяйственными и финансово-расчетными делами организации. Прекрасно сознавая высокую просветительскую миссию передвижных выставок, он старался направлять их в отдаленные губернские города и чтобы пробудить интерес к искусству, и чтобы вызвать к жизни новые художественные таланты.
К несчастью, не все передвижники разделяли воззрения Дубовского. Со временем в Товариществе заботы о доходах начали затмевать творческие и идейные искания.
Обстановка кастовости, недоброжелательства и зависти к молодым художникам, ко всему новому разлагала организацию изнутри, Новичков с великой неохотой допускали в Товарищество. Даже Валентина Серова передвижники старшего поколения встретили в штыки. И здесь объективность изменила принципиальному и доброжелательному Ярошенко. Поддавшись общему брюзжащему настроению, он писал Касаткину в Москву:
«Подожду поздравлять вас с выбором Серова. Я его не знаю. Он хороший художник, но, мне кажется, без увлечения и без хороших творческих задатков…»
И это говорилось об авторе картины «Девушка с персиками»…
Неудивительно, что в среде передвижников начались серьезные разногласия. Первым возмутился Репин, обладавший обостренным чувством справедливости. При встрече с Савицким, занявшим место председателя Товарищества после смерти Крамского в 1887 году, он заявил:
– Мне невыносима бюрократическая атмосфера, царящая в Товариществе. К сожалению, о товарищеских отношениях здесь и помину нет. Организация превратилась в какой-то чиновничий департамент. Чтобы перевесить на выставке картину, надо подавать прошение! А эта скупость приема новых членов! Эта вечная игра втемную при приеме экспонентов!..
Репин вышел из Товарищества.
Самое же неприятное было то, что передвижники старшего поколения упорно не желали признавать исканий молодых художников в области цвета… Осенний пейзаж Левитана – речку, деревья, смутно виднеющиеся в тумане серого дня, – обозвали «разноцветными штанами», а коровинский портрет женщины в белой шляпе и голубом корсаже удостоился клички «антимония».
Среди молодых передвижников нарастал протест… В это же время заявляют о себе новые художественные группировки.
Провозвестницей крутых перемен явилась скромная «Выставка русских и финляндских художников», открывшаяся в Петербурге в январе 1898 года. Ее устроителем выступил Сергей Дягилев, человек кипучей энергии и тонкого художественного вкуса, чутко улавливавший дух времени.
Публика, приглашенная на вернисаж, была приятно удивлена многими нововведениями. В фойе выставки играл оркестр. Картины помещались не на голых стенах, а на затянутых цветной тканью стендах, образовавших небольшие ниши. Перед полотнами на полу стояли горшки с гиацицтами. Но главным «новшеством» были, конечно, сами картины – вызывающе яркие, обескураживающие по своим сюжетам.
Петербург встрепенулся.
Когда осенью того же, 1898 года вышел богато иллюстрированный журнал «Мир искусства», на титульном листе которого значилась фамилия Дягилева, все уже знали, кто это такой.
В следующем, 1899 году Дягилев потряс любителей искусства международной выставкой. Да еще какой! В ней приняли участие «гранды» европейской живописи: Ренуар, Дега, Бенар, Уистлер, Ленбах; из русских – Репин, Нестеров, Врубель, Левитан, Коровин, Бенуа, Серов…
С этой выставки в русской живописи начался разлад. Старые мастера встретили свистом «зловредные» новации, а молодые художники оживились, почувствовав свежую струю… Народилась новая художественная группировка, одинаково неприемлющая искусство академической школы и передвижничества. В историю русской живописи молодые новаторы, ставившие в картинах превыше всего живописность, вошли под именем мирискусников. Все сии группировались вокруг дягилевского журнала «Мир искусства»…
О многих переменах в художественной жизни Петербурга Кириак Константинович Костанди, педагог Одесской рисовальной школы, узнал от Репипа, который летом 1898 года сделал краткую остановку в Одессе на своем пути в Палестину, где намеревался писать этюды для новой картины «Иди за мной, сатано».
Рассказав о нашумевшей «Выставке русских и финляндских художников», Илья Ефимович убежденно заметил:
– И Александр Бенуа, и Сомов, и Бакст – все это небесталанные художники. Несомненно, что они ярые поклонники французских импрессионистов и в своем творчестве копируют известные образцы. Но несомненно и другое – все они искренне увлечены живописью. При благоприятных условиях деятельность этих художников может принести богатые плоды!
Разговор этот происходил в степах Одесской рисовальной школы, куда Репина пригласил Костанди, желавший похвастаться своими усовершенствованиями.
Илья Ефимович мелкими шажками прошелся по просторным, светлым классам, вслух восхищаясь увиденным. На стенах висели хорошие картины, в том числе и полотна Айвазовского, на подставках стояли античные скульптуры и вазы. Сиденья для учеников были расположены ярусами.
– Превосходно! – забравшись на самый верхний, третий ярус, восклицал он. – Отсюда натурщик виден как на ладони… Теперь понятно, почему работы «одесситов» столь безупречны в техническом отношении.
Его радовало то, что в школе имеются все условия для развитая художественного дарования. Это особенно важно!.. Теперь с каждым годом поступающих будет все больше и больше. В народе пробудился невиданный доселе интерес к живописи. И это обещает уже в скором времени появление новых замечательных талантов!..
Из рисовальной школы художники направились в порт. Репин, посетивший Одессу восемь лет назад в дни работы над картиной «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» и сделавший тогда в местном музее ряд этюдов оружия и предметов быта запорожцев, на каждом шагу встречал разительные перемены. Город похорошел. На улицах поднялись огромные здания.
С высоты обрыва открылся живописный вид на бухту. Будто густой лес, стояли мачты. Между кораблями сновало бесчисленное множество лодок и фелюг. Внимание Репина привлекла баржа с камнями, которую разгружали рабочие. Один из них в красной рубахе и фуражке с изломанным лакированным козырьком, другой – в картузе и домотканых портках.
– Какие колоритные типы! Если бы не поездка, непременно бы их написал…
Воспользовавшись удобным моментом, Костанди спросил про задуманную картину. Репин словно бы омрачился, но тут же улыбнулся, стал словоохотливо объяснять:
– Внешне она будет совсем простая. На фоне скалистых неприютных гор по каменистой дороге идет Христос, а за ним плетется странное женоподобное существо. Христос олицетворяет все возвышенное, что есть в людях, а бредущее за ним существо – все низменное, с чем человечество борется испокон веку…
Он вдруг замолк, наблюдая, как рабочие понесли носилки с тяжелой ношей, с грохотом ссыпали камни на землю. Убежденно проговорил:
– Вон тот, в красном, несомненно, из мастеровых, а другой только недавно из деревни…
Обернулся к Костанди.
– Вы говорите, будто Одесса растет на доходы от хлебного торга. Нет! Она поднимается трудом вот этих людей… Вернусь из Палестины, непременно напишу картину из жизни трудового люда!..
Задумке великого мастера не суждено было сбыться. Его отвлекла и измучила работа над картиной «Иди за мной, сатано». Художник-реалист, прекрасно воплощавший жизненно правдивые сюжеты, становился беспомощным, когда сталкивался с надуманными, далекими от реальности темами. В 1901 году он уничтожил картину. И разом испытал облегчение.
ПЕРВЫЕ ШАГИ
Одесской рисовальной школе, одной из старейших в России, ведущей свое летосчисление с 1865 года, шел прием документов. Запись абитуриентов велась сразу на четыре отделения: архитектурное, скульптурное, живописное и гравировальное. Больше всего поступающих было на живописное отделение. Вокруг стола, за которым восседал Костанди, кипела толпа. Мелькали студенческие тужурки, офицерские мундиры.
Абитуриенты жадно ловили каждое слово художника. Несмотря на свой сравнительно молодой возраст, ему но было еще и пятидесяти, Костанди был популярен. Известность пришла к нему еще в 1884 году, когда после окончания Академии художеств он дебютировал на ХИ передвижной выставке картиной «У больного товарища». Ее заметил Стасов. Тогда же картину купил для своей галереи Третьяков. Высокую репутацию топкого художника-жанриста Костанди подкрепил в 1885 году поэтической картиной «В люди», изображавшей девушку-крестьянку у вагонного окна.
Наплыв был невиданный. Высокой была и подготовленность поступающих. Будущие художники несли уже готовые картины. Костанди обратился к чернявому пареньку, примостившемуся перед ним на краешке стула:
– Ну-с! Показывайте, что принесли…
Не дожидаясь, пока дрожащие пальцы справятся с непокорными тесемками, притянул папку к себе. Нахмурился – в папке лежали только карандашные рисунки.
– Очевидно, вы другими материалами не работаете?.. Нет… Боюсь, что вам будет трудно поступить в школу, – решительно произнес он. Однако постепенно суровые складки на лице художника разгладились, когда он внимательно стал рассматривать рисунки с всадниками. Кони нарисованы были мастерски.
