Текст книги "Знаменщик и трубач"

Автор книги: Борис Заболотских

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

– У кого вы учились? – уже другим тоном осведомился Костанди и, услышав про дядю Андрея, по-настоящему разволновался: сидевший перед ним робкий паренек был самородком, своим умом дошедшим до многих тайн рисования. По сюжетам рисунков Костанди понял, что все они сделаны «от себя». Ну где можно увидеть яростно рубящихся всадников? Или бредущий по пескам верблюжий караван? Способность рисовать «от себя» – редкостный дар. Порой даже опытные художники, умело рисующие с натуры, пасуют, когда приходится работать, полагаясь только на свою фантазию.

Открыл Костанди и еще один «секрет» начинающего художника.

– Ваш кумир, конечно, Каразин? – с улыбкой поинтересовался он, догадываясь, где автор понравившихся ему «баталий» черпал свое вдохновение. Юноша мгновенно вспыхнул до корней волос.

Костанди успокаивающе поднял руку.

– Напрасно вы так смущаетесь. В начале творческого пути все художники непременно кому-то подражают. Кумиром Репина был Рембрандт, Васнецова – Микеланджело, Левитана – барбизонцы… Каразин – прекрасный рисовальщик. У него есть чему поучиться…

У Каразина, – продолжал Костанди, адресуясь уже ко всем поступающим, – есть еще одно ценное качество, которое не грех перенять. Он всегда верен жизненной правде… Как-то Каразин исполнял в Академии художеств курсовую работу «Посещение Авраама тремя ангелами». Своих ангелов он изобразил как стражников, беседующих с Авраамом. «Почему вы лишили ангелов подобающего им украшения?» – рассердился профессор. «Потому, – отвечал Каразин, – что считаю Авраама догадливее академиков, увидел бы он ангелов с крыльями и тотчас бы понял, кто перед ним!»

Улыбку Костанди с готовностью подхватили молодые художники. Но он Тут же ее погасил.

– Естественно, за дерзкий ответ Каразина исключили из академии. Впрочем, это не помешало ему стать большим мастером… Но вообще-то без «школы» нельзя. Она да природа – вот наши учителя!..

Экзамен по рисунку Греков выдержал с легкостью. Однако его радость была преждевременной. Для зачисления в рисовальную школу требовалось знание французского языка. В Каменском окружном училище иностранные языки не изучались.

– Разве юноша виноват, что петербургское начальство посчитало излишнюю образованность вредной Для казаков! – гремел Костанди на педагогическом совете.

Директор школы Попов судорожно сцепил пальцы. Он был осторожным человеком. Ему не хотелось обострять отношений со своим лучшим педагогом. В то же время он не желал нарушать устав.

– Что вы предлагаете? – наконец выдавил он из себя, не придя ни к какому решению.

Костанди только и ждал этого вопроса.

– Зачислить, с условием сдачи экзамена по французскому языку в течение года… Однако не в первый, а сразу во второй, орнаментальный класс. В элементарном ему нечего делать, только впустую потеряет год…

Предложение Костанди неожиданно поддержал другой педагог школы, Геннадий Александрович Ладыженский. Обычно он отмалчивался на педагогических советах, болезненно стыдясь своего заикания, а тут выступил, настолько его тронули рисунки юного художника с Дона.

Судьба Грекова была решена. В августе 1898 года он стал учеником Одесской рисовальной школы, в которой провел пять долгих лет. Особенно тяжело ему пришлось на первых порах. В школе приучали работать с натуры, воспитывая привычку строго следовать модели. Культивировалась поэтапность в работе. Сначала обязательно строилась общая форма, после прорисовывались отдельные детали, а там уж прокладывались тени…

Ладыженский, преподававший в орнаментальном классе, строго следовал этим принципам. Так учил его Клодт в Академии художеств, так учил и он. Даже малейшие отступления от правил не допускались. На первом занятии, усмотрев неточность в рисунке Грекова, сердито фыркнув, Ладыженский решительно перечеркнул лист крест-накрест красным карандашом. Пришлось начинать все заново. И опять от зорких глаз педагога не укрылась погрешность. Митя едва не расплакался над вторым «перекрещенным» рисунком. Закусив губу, в третий раз взялся за работу.

– Это еще что, – влажно поблескивая карими глазами, говорил ему, насупленному и хмурому, Исаак Бродский, – в элементарном классе некоторые по месяцу бились над контурным рисунком куриного яйца… Я сам справился с заданием лишь к концу второго дня… Один только Степан нарисовал яйцо с первого раза.

Степан Колесников, добродушный силач, молодецки потряхивал кудрями. Ему все давалось шутя. Легкость, с какой он работал, привычка достигать всего без усилий оказали Колесникову дурную услугу. Одаренный сверх меры, он так и не вырос в крупного художника.

Митя ходил на занятия без охоты. Все наставления он скрупулезно выполнял, но радости и удовлетворения никакого при этом не испытывал. Его отвращение к орнаментам не укрылось от опытного педагога.

– Формальное отношение к делу еще никогда не приносило желаемых результатов! – жаловался на него Ладыженский Костанди. И запальчиво присовокупил: – Между прочим, Верещагин потому и стал Верещагиным, что даже в карцере рисовал орнаменты!

Мудрый Костанди не стал торопить события. Подождал, когда улягутся страсти. Он знал, что в конечном итоге любовь к рисованию возьмет верх, юноша втянется в скучную, но необходимую работу над орнаментами. И он оказался прав. Постепенно юный художник стал сознавать нужность их рисования. На эту мысль прежде всего его наводили картины. В степной глухомани, где даже книги были редкостью, юноша не видел картин.

Висевшие в классах живописные полотна будоражили его воображение. Не верилось, что и он когда-то сможет писать большие картины.

Особенно часто юноша останавливался перед морским пейзажем Айвазовского. «Сколько, должно быть, потребовалось времени и усилий, – думалось ему, – чтобы изобразить игру волн, кружево пены на их гребнях, стремительный полет облаков над морской пучиной!» Каково же было его изумление, когда он узнал, что Айвазовский написал эту картину всего за два часа, прямо на глазах учеников школы. «Как художник достиг такого мастерства?» – не оставлял его мучительный вопрос.

Еще большее впечатление на юного Грекова произвела живопись Левитана.

Существовавшее в Одессе с 1890 года Товарищество южнорусских художников – его учредителями являлись Костанди и Ладыженский – ежегодно устраивало выставки, на которых экспонировались работы самых видных русских мастеров.

Очередная выставка по традиции открылась в октябре 1898 года в здании городской картинной галереи – красивейшей постройке классического стиля, с шестиколонным портиком и широко распахнутыми боковыми «крыльями», образующими просторный двор.

Несколько подавленный дворцовой роскошью, лепными украшениями потолков, узорным паркетом, Митя в компании молодых художников переходил от картины к картине и вдруг замер, словно бы наткнувшись на невидимую стену. Поначалу он даже не поверил, что это картина. Ему показалось, будто он смотрит в открытое окно, за которым виднеются дышащий сыростью лес, подернутая мелкой рябью река, над ней пламенеющие березки и русские избы. Заметив, в каком смятении он находится, Костанди ласково обнял юношу за плечи.

– Нравится?.. Такое не может не нравиться… Левитан – огромнейший мастер!

– Как ему удается изобразить все так правдиво?.. Ведь это сама жизнь!

– Как?.. Путем глубокого изучения натуры… Она наш главный учитель. Ну и, конечно, трудом.

– А говорят, Левитан работает без всякого напряжения? – недоверчиво спросил кто-то из учеников.

Костанди даже рассердился:

– Действительно, Левитан творит по-рафаэлевски легко. Но и ему ведомы бессонные ночи у холста. Нет искусства без усилий. Великий художник – это великий труженик!

Желание писать картины заставило Грекова как следует взяться за рисование орнаментов.

– Давно бы так! – радовался Ладыженский успехам своего ученика.

Иногда, проверяя, насколько возросло его умение, Митя принимался за гипсовые фигуры, какие рисовали старшие ученики, и с горечью убеждался, что его работы много слабее. Повздыхав, он еще с большим усердием налегал на орнаменты.

В упорных трудах незаметно пролетел год. В гипсофигурном классе натура была посложнее: рисовали торсы и головы античных героев и богов. И снова Митя шел среди лучших учеников.

На третьем году пребывания в Одессе восемнадцатилетний художник наконец соприкоснулся с настоящей живописью. В натюрмортном классе Ладыженского он узнал, как смешивать краски, наносить их на холст, тайны соотношения и взаимодействия красок. Тогда же началась работа над этюдами.

На этюды ученики отправлялись большой группой. Писали степь, расстилавшуюся за городом ровной скатертью, тихие улочки с обветшалыми строениями и зелеными зарослями акации, взморье, где на песчаных отмелях лежали перевернутые вверх днищем баркасы и сохли на кольях рыбацкие сети.

Импрессионистические веянья не обошли стороной Одесскую рисовальную школу. Ладыженский и Костанди придавали большое значение колориту. Для учеников образцом служили полотна Костанди, стремившегося писать прозрачно, умевшего мастерски передавать и блеск красок полудня, и рассеянным предвечерний свет.

Педагоги рисовальной школы прививали ученикам и высокую требовательность к себе. Пример опять-таки подавал Костанди. Он беспощадно выскабливал на холсте всякую деталь, над которой проработал много часов, если ему казалось, что она в картине диссонирует.

С большим волнением Греков переступил порог натурного класса, завершавшего курс обучения, Костанди, оправдывая прозвище Капитанчик, решительно взялся за штурвал управления классом и предложил ученикам попробовать свои силы в работе над эскизами.

Все, конечно, знают, что это такое? – обвел вопрошающим взглядом лица учеников. – Эскиз – предварительный набросок картины… В программу эскизы не входят. Но без опыта работы над ними нечего мечтать об Академии художеств!

Об Академии художеств мечтали все. Началась лихорадочная работа над эскизами. Прекрасные эскизы делали Исаак Бродский, Степан Колесников, Давид Бурлюк. Но всех их затмевал Греков, выделявшийся своим композиционным даром. Поражала его неисчерпаемая фантазия в выборе сюжетов, оригинальность и совершенство компоновки, быстрота, с какой создавались эскизы. Показывая Ладыженскому очередную композицию своего ученика, Костанди сиял.

– Это уже не робкая поделка, а создание зрелое, со своим почерком. Я считаю, что эскиз должен быть выставлен как образец. Здесь есть чему поучиться!

За успехи в работе над эскизами в начале 1902 года Грекову была присуждена стипендия имени Судковского как «наиболее одаренному и нуждающемуся ученику живописного отделения».

Радость от этого события была омрачена неудачами со «штудиями» – классными работами обнаженной натуры.

Костанди пригласил его к себе домой, на Пересыпь, для серьезного разговора.

– Не понимаю, что с вами происходит? – удрученно разводил он руками, разглядывая принесенный юношей этюд. – Шли так хорошо – и пате!.. Я же прекрасно помню ваши натюрморты, серьезные, выразительные. А это что? – кивнул он на холст. – Какие-то безжизненные, анемичные существа!.. Я уже вам говорил, что живопись обнаженной натуры ничем не отличается от живописи натюрморта, и тут и там действуют одни и те же законы… Нельзя писать человеческое тело какой-то особой, «теплой» краской… Вот взгляните!

Костанди резко сдернул ткань, покрывавшую большое полотно на мольберте. Открылась чудесная картина, изображавшая монастырь. На куполах церквей, на зубцах стены лежали мягкие краски опускающегося солнца, в воздухе реяла сиреневая предвечерняя дымка. Умиротворенность, разлитая в природе, еще более подчеркивала напряженность позы молодого послушника на лавочке у ворот обители… Он застыл, трагически обхватив голову руками, отвернувшись от кустов буйно цветущей сирени.

Нетрудно было догадаться, что это та самая «Цветущая сирень», о которой среди учеников велось столько разговоров.

– Видите, как написаны у послушника руки и лицо? – вернул молодого художника к действительности требовательный голос. – Не одной краской. Старайтесь еще больше понять, увидеть, что происходит с цветом на свету и в тени.

Глянув на понурившегося ученика, Костанди ободряюще заключил:

– Нечего голову вешать… Флавицкий, вернувшись из командировки в Италию, привез написанную там картину «Христианские мученики в Колизее». Стасов не оставил от нее камня на камне. А через год с небольшим тот же Флавицкий создал свой шедевр – «Княжну Тараканову»… Так что неудачи бывают у всех. А за неудачей придет и удача…

В июне 1902 года в Одесском училище – к этому времени школа была реорганизована в училище – состоялся очередной выпуск учеников. Как это ни странно, но среди экзаменующихся Грекова не было. Некоторый свет на действия Костанди, взявшего судьбу ученика в свои руки, проливает краткая фраза в грековской автобиографии: «…но живопись тела отставала».

Чтобы побыстрее ликвидировать это досадное отставанне, Костанди отправил своего питомца в Крым на этюды. Обосновывая свое решение, он говорил ему в порту при прощании:

– Работа на ярком крымском солнышке целительна для всякого художника. В Крыму такое обилие рефлексов – отсветов от зелени, камней, самого неба, что невольно проникаешься мыслью – природа не терпит одноцветности!

В то лето Греков писал как никогда много. Из Крыма вместе с Бродским и Колесниковым он поехал на Херсонщину, в имение Золотая Балка. Остаток каникул работал в Березовой.

Рассматривал его летние этюды, Костанди удовлетворенно отмечал:

– Хорошо потрудились!.. Вот теперь вы на правильном пути!

7 июня 1903 года на торжественном акте Грекову был вручен аттестат об окончании училища и сверх того выдана рекомендация, позволявшая без экзаменов поступить в Высшее художественное училище в Петербурге при Академии художеств.

Итак, окончился первый этап его ученичества. Начинался другой, еще более сложный и ответственный.

ПОД СЕНЬЮ ДОРИЧЕСКИХ КОЛОНН

сенью 1903 года Греков приехал в Петербург.

С высокого империала конки, медленно двигавшейся по нарядному и оживленному Невскому проспекту, он жадно рассматривал город. По обе стороны широкой улицы тянулись здания с обильной лепниной и зеркальными витринами. Проносились щегольские коляски, пролетки. На тротуарах густо двигались люди. Чиновники. Офицеры. Лицеисты в треуголках и при шпагах. При виде величественной колоннады Казанского собора спазма волнения сдавила ему горло, на глаза навернулись слезы восторга…

Возле Дворцовой площади юноша покинул удобный империал. Конка покатилась дальше, а он поспешил к Неве. На другом берегу ее, охраняемое сфинксами, высилось здание, хорошо знакомое ему по фотографиям, о котором столько говорилось и мечталось в Одессе. То была Академия художеств.

Здание академии, воздвигнутое в середине XVIII века зодчими Кокориновыми и Деламотом, мыслилось его создателями как храм искусства, где все должно напоминать о великих творениях прошлого. Сводчатый вестибюль со строгими дорическими колоннами воскрешал эпоху античности; богато украшенный скульптурами и изящными балюстрадами верхний вестибюль, копирующий римский дворик, – искусство древней Италии; залы с копиями фресок великих мастеров – эпоху Возрождения. Даже круглый академический двор таил намек – его диаметр равнялся диаметру купола собора св. Петра в Риме, вызванного к жизни гением Микеланджело и Браманте.

Не без душевной робости молодой художник отворил тяжелую дубовую дверь и вступил в гулкий вестибюль – ротонду. В глубине помещения виднелись торжественные беломраморные лестницы. Сердце дрогнуло при мыс ли, что по ним поднимались самые блистательные таланты русского искусства: великий Карл Брюллов, прогремевший на всю Европу своей картиной «Последний день Помпеи», создатель знаменитой колоннады Казанского собора Воронихин, расписавший своды Исаакия Басин…

В канцелярии юноше объяснили, что он лишь формально считается учеником Высшего художественного училища. На самом же деле зачисление состоится позднее, в декабре, после просмотра контрольных работ по рисунку, живописи и композиции. Ученики, полнившие первые разряды по этим дисциплинам, будут переведены в мастерские профессоров руководителей, а остальные продолжат занятия в головном классе, пока не наберут необходимой суммы баллов.

Из училища Греков поспешил на Малый проспект, где жили многие «одесситы». Бродского он нашел в небольшой комнатке, оклеенной светлыми обоями в мелкий цветочек. Все ее убранство составляли простой платяной шкаф, стол, две железные кровати.

– Это твоя, – указал Исаак на кровать подле окна и тоном, не терпящим возражений, продолжал: – Будем жить вместе. Так и удобнее и дешевле. А то, что комната под самой крышей, так это даже хорошо – больше света, работаешь почти как на пленэре…

Греков потянулся к мольберту, на котором стоял крохотный холстик. Пейзаж изображал парк со старыми липами. На глянцевитой поверхности лужи плавали желтые листья.

– Хороший этюд, – похвалил он.

– Это не этюд, а картина. Теперь большие полотна никому не нужны. «Московский дворик» Поленова и «Зеленый шум» Рылова – вещи совсем небольшие, а сколько в них нового!

Рассуждал Бродский о живописи вольно, имена знаменитых художников произносил запросто, будто сталкивался с ними каждый день. Впрочем, так оно и было. За последний год Исаак сделал большие успехи. Головной класс он буквально «пролетел». Получив первые разряды по всем трем дисциплинам, был принят в репинскую мастерскую. Стал бывать в доме у Ильи Ефимовича.

– Ты должен поскорее отрешиться от своих прежних провинциальных взглядов на искусство, – наставлял он друга. – В Петербурге есть чему поучиться. Это тебе не Одесса. Тут столько выставок, что глаза разбегаются: и академические, и передвижные, и Общество акварелистов, и «Мир искусства»…

Греков слушал бойкую речь товарища и невольно завидовал ему: обогнал на целый год.

– «Гвоздем» нынешнего сезона будет, конечно, картина Репина «Торжественное заседание Государственного Совета», – продолжал Бродский. – Илья Ефимович работает над ней уже более двух лет. Эта вещь обещает превзойти все ранее им сделанное!

В те дни о репинской картине говорили все в Петербурге, и, естественно, больше всего в Академии художеств. Ученики стремились хотя бы одним глазком взглянуть на рождающийся шедевр. Но в мастерскую, где Репин работал со своими помощниками Кустодиевым и Куликовым, никого не пускали.

Острое любопытство, вызванное завесой таинственности, окутывающей картины, несколько притупилось, когда начались занятия. Появились новые интересы и заботы. Поскольку первая лекция читалась в восемь, то приходилось подниматься затемно. Сначала шли теоретические дисциплины. В одиннадцатом часу, как только светлело, переключались на живопись. После обеда занимались рисунком и композицией.

В головном классе преподавали малоизвестные, но опытные художники-профессора: Творожников, Ционглинский, Залеман, Мясоедов.

Творожников слыл чудаком. Разбирая рисунок ученика, он изрекал замысловатые афоризмы. Ционглинский почитался импрессионистом. Он любил яркие, чистые краски, ратовал за работу на пленэре. Скульптор Залеман приучал к строгому, точному рисунку, выявлявшему все особенности натуры.

Из педагогов Греков более других выделял Петра Евгеньевича Мясоедова, отличавшегося спокойствием и благожелательностью. Ученик Репина, автор известной картины «Сожжение протопопа Аввакума», Мясоедов с вниманием относился к ученикам, умел направить работу в нужное русло, сделать ценное замечание, а то и внести в этюд поправку.

В первые месяцы пребывания в училище дела у Грекова шли неважно. Правда, его эскизы хвалили, но по рисунку и живописи оценки не поднимались выше третьего разряда. Для зачисления в академию этого оказалось достаточно, но о переводе в мастерскую приходилось только мечтать.

– Больше ходите в Эрмитаж, – советовал ему Мясоедов, искренне переживавший неудачи своего подопечного. – Присматривайтесь к работам великих мастеров, изучайте их стиль. По слепо им не подражайте. Помните: каждый художник должен идти своим путем. Прав Павел Петрович Чистяков, когда говорит: «Справку бери у мастера, а делай по-своему!»

Знаменитого профессора Чистякова знала вся академия. Иногда из любопытства он заглядывал и в головной класс. Невысокого роста, с язвительной улыбкой на тонких губах, крючковатым носом, он напоминал мудрого сатира. Мудрыми были и его изречения, которыми он так и сыпал:

– Простота не дается просто! Вполсилы в искусстве не поднять!

Последняя фраза поразила Грекова своим глубоким смыслом. Вполсилы, щадя себя, действительно немного создашь.

В январе 1904 года всю академию взбудоражил слух о том, что в Мариинском дворце выставлена репинская картина «Торжественное заседание Государственного Совета». Принесший эту весть Бродский торопил друга:

– Нельзя медлить, – через четыре дня доступ к ней будет закрыт!

В Мариинском дворце перед огромным полотном колыхалось море голов. Восхищаясь мастерством великого учителя, Бродский то и дело толкал своего спутника в бок.

– Обрати внимание, сколько персонажей – почти около ста! Чудо, чудо! – вздыхал потрясенно Бродский. – Ах, какой бы урон понесло искусство, если бы Илья Ефимович не создал этот шедевр! А ведь он хотел отказаться от работы, поскольку не терпит официальных наказов!

Раздавались и другие голоса. Кое-кто упрекнул великого художника за пресмыкательство перед царским двором, за измену идеалам передвижничества.

– После «Ивана Грозного» и «Не ждали», сильных своей социальной заостренностью, эта картина воспринимается как предательство! – кипела негодованием часть публики.

– Да, он взял заказ, но ни в чем не поступился художнической совестью, – горячо защищал художника Стасов. – Он смело показал чванство и тупость правителей России!..

Горячие споры о картине «Торжественное заседание Государственного Совета» утихли лишь тогда, когда вспыхнула русско-японская война. Все ждали побед, а приходили сообщения о поражениях. Много разговоров вызвало известие о гибели художника-баталиста Верещагина при взрыве броненосца «Петропавловск».

Орудийная канонада, гремевшая на полях Маньчжурии, не повлияла на жизнь столицы. В Академии художеств все так же шли занятия. Вечера Греков проводил в библиотеке, где имелась отличная подборка книг по искусству. В воскресные дни молодой художник спешил к Горелову, учившемуся вместе с Бродским в репинской мастерской.

На рисовальных вечерах у Горелова собиралось много пароду. Писали обнаженную натуру. Сам хозяин, по-крестьянски кряжистый, малоулыбчивый, увлекался композицией на исторические темы. Его эскизы высоко ставил Репин.

Уже за полночь, когда рука уставала держать карандаш, начинали петь песни. Как правило, заводил Греков своим мягким баритоном:

Уехал казак далеко на чужбину

На верном коне вороном…

Колебля густую завесу табачного дыма, молодые голоса подхватывали:

Навек он покинул родную Вкраину,

Ему уж не видеть отеческий дом.

Сначала Греков получил первый разряд по эскизу. Потом выправились этюды. Для желанного перехода в мастерскую оставалось сделать совсем немного – получить первый разряд по рисунку у Залемана. Но тут планы молодого художника нарушили грозные события.

Военный конфликт на Дальнем Востоке, должный, по мысли вершителей судеб России, окончиться блистательной победой, принес неожиданные поражения армии и флота. Пала крепость Порт-Артур. В водах Желтого моря погибли лучшие броненосцы. Эхо неудачного сражения под Мукденом отозвалось в самых глухих углах страны. Быстро нарастало недовольство, грозившее вылиться в революцию. И тогда царизм решил упредить события – показать всем недовольным свою твердую руку. Готовилось Кровавое воскресенье.

9 января 1905 года Греков поднялся, как всегда, рано. По воскресным дням занятий в Академии художеств не было, но ученикам позволяли работать в классах. Не дожидаясь, пока встанет Бродский, накануне засидевшийся за мольбертом, вышел на улицу.

Подмораживало. Сыпался мелкий снежок. Впереди возле рабочего клуба чернела толпа. На Большом проспекте встретил Колесникова, тот торопливо сообщил:

– Вчера в круглом академическом дворе расположился уланский полк. Совет старост потребовал, чтобы уланы удалились. Те отъехали, но недалеко. Неспроста все это. Ей-ей, что-то затевается!..

Главные события в тот день разворачивались возле Зимнего дворца. Здесь царские войска, выстроившиеся шеренгами по периметру площади, встретили мирную демонстрацию рабочих ружейными залпами. Известие о зверском преступлении всколыхнуло весь трудовой Петербург. Забастовали заводы. На улицы города вышел пролетариат.

После событий на Дворцовой площади занятия в Академии художеств почти прекратились. Президент Академии художеств вынес постановление закрыть Высшее художественное училище, а учеников распустить на бессрочные каникулы.

В МАСТЕРСКОЙ У РЕПИНА

олее года Академия художеств была закрыта. Занятия возобновились лишь в начале 1906 года.

Россия переживала бурный политический подъем. Революционные события, 1905 года заставили царизм обнародовать манифест, даровавший демократические свободы. Стали выпускать на волю бывших в заточении революционеров. Их встречали как героев. Греков присутствовал на вечере-встрече с народовольцем Морозовым, просидевшим в одиночке двадцать лет. В честь него произносились громкие речи, читались восторженные стихи. Для этого вечера художники подготовили красиво оформленные программы, которые продавались очень дорого. Собранные деньги перечислялись в фонд помощи борцам за свободу.

В Петербурге началось повальное увлечение сатирическими журналами, помещавшими острополитические материалы и рисунки на злобу дня. В них сотрудничали почти все друзья Грекова: Бродский, Горелов, Добрынин. Широко известным сделался смелый рисунок Бродского «Пахарь»: по усеянному черепами полю за тощей лошаденкой, запряженной в деревянную соху, влачится изможденный крестьянин. За крамольные рисунки цензура немедля закрывала журналы. Но тут же возникали новые.

Греков всецело разделял революционные воззрения своих товарищей, но в сатирических журналах не сотрудничал, считая себя недостаточно опытным рисовальщиком. Зато много занимался, совершенствовал свое мастерство. Долгие часы проводил в Эрмитаже, копируя картины известных мастеров. Времени для самостоятельных упражнений было предостаточно, поскольку занятия в Академии художеств, втянутой в круговерть политических событий, шли с перебоями.

Наступило лето. По приглашению Давида Бурлюка неразлучная троица: Бродский, Греков и Колесников – отправилась на каникулы в Козырщину, имение на Полтавщине.

Каждый день художники поднимались чуть свет. Приглушенно дребезжало стекло отворяемой балконной двери. Нагруженные этюдниками, холстами молодые живописцы спускались в парк, из глубины которого тянуло утренней свежестью.

– Передний план надо тщательно выписывать, – наставлял друзей Колесников. – Обыватель любит, чтобы веточка была отделена от веточки, чтобы просматривался каждый листок…

Обладавший практической сметкой, Колесников тонко уловил, что требует посетитель выставок, что обеспечивает коммерческий успех. Изо дня в день он писал пейзажи с броскими группами дубов либо изображал одно разлапистое дерево, выросшее на пригорке, где свирепые ветры искривили его ствол, искромсали кору. Расчет Колесникова оказался безошибочен. Уже в скором времени он сделался модным, «покупаемым» живописцем. На его пейзажах с дубами, экспонировавшихся на различных выставках, неизменно красовались таблички: «Продано», «Продано», «Продано». Это означало, что художнику предстоит копировать удавшуюся вещь во множестве экземпляров. Острые на язык художники дали Колесникову хлесткое прозвище «Паганини дубовых веток».

Осенью 1906 года Греков вернулся в Петербург, нагруженный множеством этюдов. Рассматривая их, Петр Евгеньевич Мясоедов довольно басил:

– Хорошо, очень хорошо. Что ж, пришла пора выбирать профессора-руководителя… Вы небось мечтаете учиться у Репина?.. И правильно! Идите к Илье Ефимовичу. У него вы научитесь мыслить масштабно, решать сложные художественные проблемы.

В тот день, когда требовательный Залеман оценил его рисунок высшим баллом, с прошением о переводе в репинскую мастерскую Греков явился к ректору Высшего художественного училища Беклемишеву.

– К сожалению, ничем не могу помочь, – развел тот руками. – В мастерской у Репина яблоку негде упасть – вместо положенных тридцати учеников занимается более девяноста. Впрочем, если вы беретесь уговорить Илью Ефимовича, то я не возражаю! – И на прошение легла размашистая подпись.

Теперь надлежало отобрать работы для показа Репину. Прохаживаясь перед строем картин, расставленных вдоль стены, Бродский озабоченно хмурился.

– Нужно показать всего одну вещь, но самую лучшую. Чтобы она была с настроением, с острым сюжетом и с хорошо выписанным пейзажем.

Свой выбор он остановил на небольшой картинке «Охота на лисицу», сделанной Грековым прошлым летом на Березовой. Борзые, захваченные азартом погони, неотступно преследуют лисицу. Следом за собаками по бурой степи скачут охотники. Их кони перешли в вихревой намет – из-под копыт летят крупные комья земли.

– Вот эта обязательно понравится Илье Ефимовичу! Даю голову на отсечение!

Репин посещал Академию художеств один раз в педелю, в понедельник. Приезжал он рано утром.

Несмотря на то, что друзья появились в академическом вестибюле много загодя до начала занятий, здесь уже прохаживалось несколько учеников, жаждавших поступить в репинскую мастерскую. Настроение у Грекова совсем упало. Он нервно вздрагивал при каждом стуке входной двери.

– Будь посмелее! – нашептывал ему Бродский. – Напирай на то, что согласен работать в любых условиях. Скажи, что примостишься где-нибудь в уголке!

В половине девятого массивная дверь распахнулась и вошел Репин. Невысокий, кудлатый, с бородкой клинышком. За руку поздоровался со швейцаром, потом с художниками. Удивленно осведомился:

– Вы все ко мне? В таком случае прошу не отставать! – И побежал рысцой вверх по лестнице, охраняемой каменным львом.

Первым показывал эскизы высокий юноша. Мельком осмотрев их, Илья Ефимович покачал головой:

– Вы еще мало подготовлены. Вам нужно еще очень много работать. Пока не могу вас принять!..

Работы другого ученика вызвали на лице у Репина гневную краску. Он сердито отодвинул их от себя:

– Я посоветовал бы вам, пока не поздно, заняться другой какой-нибудь профессией, более полезной для вас и общества!

Все еще сердито хмурясь, Репин глянул на грековскую картинку. У того душа ушла в пятки. Несколько мгновений длилось тягостное молчание, а затем послышался повеселевший голос: