Текст книги "Знаменщик и трубач"

Автор книги: Борис Заболотских

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Собираясь в Крым для работы над реставрацией панорамы, Греков подал руководству КУККС заявление об увольнении в запас. Начальник курсов не удерживал его, понимая, как трудно совмещать службу в армии с напряженным творчеством. Спросил лишь о планах.

– Задуманного много, – коротко ответил художник. – Нужно время да время.

– Ничего, вернетесь из Крыма и возьметесь за картины, – провожая его до дверей, сказал начальник курсов. – Помните, что мы всегда поможем вам в работе.

В Крым Греков отправился вместе с Авиловым и группой молодых художников-ахрровцев.

При обследовании живописного полотна панорамы «Оборона Севастополя» обнаружилось, что краска потрескалась во многих местах и уже начала осыпаться. «Диагноз», поставленный Грековым, был профессионально точен:

– Виной всему отсутствие надлежащей вентиляции. Пар от дыхания зрителей, оседая на картину, разрушает красочный слой.

Пребывание художников в Севастополе затянулось. Помимо реставрации, они осуществили и дописку картины. Вновь на башне Малахова кургана появилась сутулая фигура адмирала Нахимова, а на переднем плане – группа атакующих севастопольцев, когда-то записанная по монаршему повелению.

Когда работа была завершена, с удовлетворением оглядев сделанное, Греков бросил устало присевшему Авилову:

– Какая грандиозная, впечатляющая картина… А ведь гражданская война тоже дает немало тем для панорам. Вот только писать их надо по-другому… Старые баталисты Лаигруа, Филиппото, Детайль изображали в основном густые массы войск. Франц Алексеевич пошел дальше, его интересовала личность. Мы должны следовать этим путем. Наступила пора батального психологизма. Паша задача – показать народ на войне, по не как массу, а как одушевленную силу.

И твердо добавил:

– Буду в Москве, обязательно заведу разговор о панораме!

К сожалению, серьезного разговора не получилось – правление АХРР было занято подготовкой к открытию очередной выставки.

VIII выставка АХРР, имевшая девиз «Жизнь и быт народов СССР», должна была стать ярким явлением в художественной жизни молодого Советского государства. Ассоциация готовилась к пей очень серьезно. Десятки художников-ахрровцев получили творческие командировки и разъехались по стране, чтобы запечатлеть перемены в жизни советского народа.

В Москву художники возвратились нагруженные огромным количеством живописных работ: жанровых полотен, портретов, пейзажей. Руководство АХРР предвидело такой оборот событий и загодя начало возводить двухэтажный выставочный павильон на территории Центрального парка культуры и отдыха.

Устроители выставки припасли для публики и еще один сюрприз. Предполагалось участие в ней Репина.

После провозглашения Финляндии независимым государством репинский дом-мастерская в Куоккале оказался по другую сторону границы, В течение восьми лет великий художник не бывал в России, и вот теперь с согласия Советского правительства к Репину отправилась полномочная делегация.

Посланцев Советской страны Репин встретил чрезвычайно радушно. Старого художника интересовало все, связанное с новой Россией, о жизни которой он знал крайне мало; советские газеты до него не доходили, а окружение представляло ему события за кордоном в искаженном свете. Услышанное удивило и обрадовало Илью Ефимовича. Он порывался сам поехать в Москву. Но в последний момент заколебался, боясь, что у него не хватит сил для такого утомительного путешествия. Как-никак ему уже было за восемьдесят.

Вернисаж VIII выставки АХРР, состоявшийся 3 мая 1926 года, собрал невиданное количество посетителей – десять тысяч. Возле павильона кипело людское море. День был по-весеннему яркий, солнечный. Настроение у зрителей и у художников было приподнятое. Все терпеливо ожидали прибытия наркома просвещения, по традиции открывавшего все крупные художественные мероприятия. Наконец послышался хриплый автомобильный гудок.

G небольшого балкончика, специально обустроенного для этой цели на втором этаже павильона, Луначарский произнес речь. Он говорил о торжестве реализма, о необходимости откликаться на запросы жизни.

А потом начался осмотр экспозиции. Наибольшее внимание привлекли работы Кустодиева. Он дал на выставку четырнадцать больших жанровых картин и десять портретов. Главное место занимала огромная «Русская Венера» – обнаженная с золотистыми волосами красавица, моющаяся в бане. Картина поражала свежестью красок, мажорностью звучания. Глядя на нее, не верилось, что она написана глубоко больным художником, вот уже десять лет прикованным к постели.

Греков, захваченный хлопотами по спасению панорамы «Оборона Севастополя», к выставке написал лишь две картины: «Боевой конь тов. Ворошилова Маузер» и Взятие Новочеркасска в 1920 году». Тема второй вещи была сугубо батальной. Картина изображала отряд красных конников, врывающийся в столицу Всевеликого войска Донского.

Наряду с грековскими картинами на ахрровской выставке было немало батальных полотен. Греков сразу же выделил несколько «баталий», понравившихся ему оригинальной трактовкой темы. А вот работы маститого Самокиша решительно забраковал.

– Ничего не скажешь, в них сеть большое мастерство, высокий уровень знаний, добросовестность, – отведя Авилова в сторону, убежденно говорил он. – Однако Самокиш рисует бой и атаку так же, как рисовал японскую и империалистическую войны. Но ведь художник не должен, бесстрастно изображать. Он обязан дать свое понимание события, подчеркнуть смысл происходящего, сделать вывод. Если хочешь, сгустить краски, Быть тенденциозным!

– А Гро, Верпе, Жерико – разве они тенденциозны?

– Во всяком случае, они не были сторонними наблюдателями, откровенно признавались во французском национализме… Наши помыслы масштабнее и возвышеннее. На наших полотнах сражающийся парод, воодушевленный великими идеями!.. Под стать этим идеям должны быть и сами полотна – грандиозные, величественные.

Потом Греков рассказал Авилову о своих планах:

– Задумал я одну большую вещь – «Бой за Ростов под Большими Салами». На горизонте, где город, нависла темная, тяжелая туча. Сквозь прорывы видна потухающая вечерняя заря, которая освещает легким, скользящим розовым светом снег, ожесточенную битву. Среди снеговой степи, будто два метельных крыла, схлестнулись летучие массы конницы.

– Да это же тема для целой панорамы! – восторженно ахнул Авилов.

Греков дипломатично промолчал. Он-то знал, что задумываться о панорамах еще преждевременно – дело это большое, сложное и к тому же дорогостоящее.

VIII выставка АХРР закрылась лишь в середине августа 1926 года. Наиболее интересные картины государство приобрело для общественных галерей. Были куплены и обе грековские работы. Впервые за последнее время у художника завелись кое-какие деньги. На радостях он подарил пианино жене, очень страдавшей из-за отсутствия инструмента. Оправдывая свою расточительность, смущенно говорил:

– Музыка нужна, Тоня, не только тебе, но и мне. Она помогает творить.

На самом же деле ему очень хотелось доставить приятное жене, другу.

Теперь в скромном домике на Песчаной дотемна звучала музыка. Изящные прелюдии Шопена сменяли нежные напевы из григовского «Пер Гюнта», а потом тишину взрывали бурные половецкие пляски из «Князя Игоря» Бородина.

Должно быть, музыка в самом деле помогает творить, потому что картина «Бой за Ростов под Большими Салами», над которой Греков работал в те дни, рождалась чрезвычайно быстро.

ПОД ЯРОСТНЫМ СТЕПНЫМ СОЛНЦЕМ…

есной 1927 года на Дону была разрешена охота на пролетных дупелей. Для «ружейного» охотника нет большего удовольствия, чем охота на эту небольшую луговую птицу.

Ясным и теплым весенним днем Греков охотился в Татарском Куте, и довольно удачно. На обратном пути ему повстречался знакомый охотник. При виде подстреленных птиц на подвесках ягдташа у художника тот обрадованно воскликнул:

– Стало быть, есть в лугах дупеля?

– Есть, по негусто… Сколько поднял – столько и взял. Впрочем, одного отпустил без выстрела. Он перелетел на другую сторону Тузлова.

Угощая табачком собеседника, лирически заметил:

– Хорошая птичка дупель. И стрелять их легко, и погода сегодня такая чудесная! Я не выдержал – три часа пропутешествовал – совершенно не чувствую усталости, даже, наоборот, испытываю какой-то прилив сил…

На прощание посоветовал:

– Вы идите в Норкинский луг, там нынче никто не стрелял.

– Давайте сходим как-нибудь вместе?

– Боюсь, не получится. Я ведь ухожу на охоту экспромтом, как почувствую, что пришла крайняя необходимость освежиться… Ну не будем терять драгоценного времени!..

С возрастом Греков все более дорожил своим временем. Это и понятно: творческие задачи, которые художник ставил перед собой, становились все сложнее, объемнее и, естественно, требовали все большей затраты сил и времени.

В период 1926–1927 годов он продолжал интенсивно работать над живописной эпопеей о Первой Конной. Создавались полотна: «Вступление частей Первой Конной армии в Шаблиевку», «Замерзшие казаки генерала Павлова», «Бой за Ростов под Большими Салами», «Бой за Ростов у села Генеральский Мост». Две последние вещи имели такие внушительные размеры – два на четыре метра, – что пришлось заказывать дополнительный мольберт.

На эти картины возлагались особые надежды. Они должны были показать, насколько выигрывают батальные полотна при увеличении их площади. В то же время художник хотел испытать свои силы в крупной работе.

Собирая к ним материал, Греков выехал на место событий.

Была зима. Над заснеженной равниной с торчащими из-под снега сухими стеблями чертополоха – будяка да полыни догорали закатные краски. Поеживаясь на прожигающем до костей степном ветру, он внимательно вслушивался в пояснения участника боев.

– При составлении плана операции, – рассказывал тот, – Буденный руководствовался проверенным планом: бить противника но частям, во фланг и в тыл. А главное, стремительно развивать атаку. Впервые это правило было с успехом применено в Воронежской, операции, а затем под Ростовом. 6-я кавдивизия и 31-я стрелковая наносили удар прямо, а 4-я кавдивизия – во фланг… Вон оттуда!

Бывший первоконник указал на дальние крыши селения Генеральский Мост.

– Наступление началось рано утром. По земле мела сердитая поземка, забивая прицелы. Белые не ожидали атаки, и потому их пехота сразу же была смята. Командир пластунов послал генералу Мамонтову слезную записку: «Помогите, красные обходят с фланга!» На обороте Мамонтов написал: «Все вижу. Помогать вам поздно. Мертвому припарки не помогут» – и увел свою конницу на левый берег Дона…

Прав был Рубо, когда говорил, что пейзаж подсказывает баталисту композицию. Безлесные равнины у селения Генеральский Мост многое поведали художнику. Его Творческая фантазия нарисовала яркую, захватывающую картину боя…

Свистит ветер. Метет поземка. Из метельного вихря вырываются сплоченной массой красные конники. Навстречу им разрозненной группой устремляются старики станичники – последний резерв белого командования. Передовые схлестнулись в жестокой сече. С невозмутимым спокойствием взирают обозные верблюды на солдат, мечущихся с безумными глазами среди брошенных орудий и повозок.

Картина «Бой за Ростов у села Генеральский Мост» (.тала центральной на персональной выставке Грекова, открывшейся 1 мая 1927 года в новочеркасском клубе совторгслужащих.

Публика, да и то немногочисленная, была лишь на открытии. А потом все остальные дни зал пустовал. Напрасно на дверях клуба призывно белел плакат, собственноручно выполненный художником:

«Выставка 19-й – 20-й годы

«Бой буденновцев

под Ростовом (7 января 1920 года)»

«Бегство белых из Новочеркасска»

«На Перекопе»

«Отверженные» (корниловцы)

И 8 других картин художника М. Б. Грекова».

– Всеобщая апатия, равнодушие! – возмущался Иван Иванович Крылов.

– Этому нечего удивляться, – спокойно отвечал Греков. – С победой революции с художественной сцены ушел буржуазный зритель, а рабочие еще не привыкли к живописи. Главная же причина отсутствия публики в том, что мы, художники, ничего не делаем для ее привлечения. Зрителя нужно воспитывать…

– Как воспитывать?

– Прежде всего организовать клуб любителей живописи со студией. Конечно, в клуб запишется десяток-другой людей, не больше. Именно они и станут распространителями культуры, том ядром, вокруг которого сплотится масса зрителей…

Тогда же был составлен устав клуба. Организовать его, к сожалению, не удалось. А вот студия была открыта. И довольно скоро. Но об этом речь впереди.

В десятых числах мая на выставку заглянул расторопный корреспондент ростовской газеты «Молот». Наибольшее внимание он, естественно, уделил картине «Бой за Ростов у села Генеральский Мост». В его статье говорилось:

«Морозный туман, окутывающий картину, разрывается бурным порывом атакующей красной конницы. Еще держатся старики казаки – один в яростной сече с красноармейцами, другой, угрюмо насупив седые брови, подводит копя раненому офицеру. Лицо раненого искажено не столько страданиями боли, сколько ужасом предсмертного предвидения неизбежного конца… С этой картиной т. Греков выехал вчера, по письменному приглашению т. Ворошилова, в Москву, В галерее, иллюстрирующей 10-летие Октябрьской революции, она займет не последнее место».

Корреспондент ошибался. Грековская картина не попала на IX выставку АХРР. Ворошилов, знавший о ней от художника, обнаружил «Бой за Ростов у села Генеральский Мост» в запаснике.

– Почему эта вещь здесь? – удивился он, оглядывая огромную «баталию».

– Картина не доработана, – последовал ответ. – Она имеет один существенный недостаток, которым страдала старая школа батальной живописи и от которой художник еще не вполне освободился: он стремится к красивым позам и внешним эффектам за счет содержания…

У Ворошилова брови удивленно поползли вверх.

– Вот уж кого меньше всего можно упрекнуть в нарочитой парадности и красивости, так это Грекова!

– Да и по цвету она нехороша…

Упрек в бедности колорита, брошенный руководителями ассоциации, был доведен до сведения художника и очень его огорчил. Ведь после VIII выставки АХРР Греков значительно осветлил свою палитру. Поразмыслив на спокойную голову, он пришел к выводу, что следует прислушаться к дружескому совету и поработать над красками.

Летом 1927 года в компании молодых новочеркасских художников он отправился в станицу Раздорскую, славную тем, что в свое время здесь побывал Суриков, собиравший материал для знаменитой картины «Покорение Сибири Ермаком».

В Раздорской жили в просторном курене, стоявшем на обрывистом берегу Дона. Поднимались рано. Наскоро перекусив, отправлялись на этюды.

Приучая глаз к ярким, контрастным сочетаниям цветов, Греков с увлечением писал глубокие, с глинистыми отвесами овраги, пышущие зноем крутояры, выжженные до белизны песчаные отмели.

– Какая интенсивность света! – восторгался он. – Такая светоносность свойственна лишь Кавказу… Одно время Дубовской для работы на пленэре зачастил во Францию, в Бретань. Тогда-то и, а его картинах появился коричневый, словно бы пыльный налет. А вот избавиться от этого дефекта Николаю Пиканоровичу помог Кавказ с его ярчайшими красками!

Здесь у Грекова сложилась одна из лучших его картин – «Кавалерийская атака». С крутой возвышенности, подернутой редкой жесткой травой, взметая пыльное облако, устремилась конница. Дрогнула земля. Застонал встречный воздух, смятый могучим порывом.

Чуткий взгляд Антонины Леонидовны уловил сходство «Кавалерийской атаки» с конкурсной картиной «Казачий полк в Бородинском сражении».

– Пожалуй, ты права! – согласился Греков. – Только в этой «баталии» больше динамики ну и, конечно, солнца. Солнца Раздорской!

X ВЫСТАВКА АХРР

1928 году Москва украсилась новым зданием. Серо-бетонное, с широкими зеркальными окнами-витринами, оно поднялось и самом начале Тверской улицы. Предполагалось разместить в нем телеграф. Но пока что здание пустовало.

Узнав об этом, энергичнейший председатель АХРР Григорьев предложил Наркомпросу организовать здесь выставку, посвященную десятилетнему юбилею Красной Армии.

Решено было пригласить для участия в выставке представителей всех художественных объединений. Пусть каждый покажет, на что он способен.

Открытие X выставки АХРР, должной как бы притушить борьбу группировок, направить их творческие искания в единое русло, состоялось 24 февраля 1928 года. В залах висели картины ахрровцев, станковистов, художников из «Четырех искусств», «Бытия», «Цеха живописцев»: «Стихийная демобилизация царской армии в 1918 году» Савицкого, «Узловая железнодорожная станция» Иогансона, «Смерть комиссара» Петрова-Водкина, «Оборона Петрограда» Дейнеки… Многие из них очень скоро были признаны шедеврами.

Расхаживая вместе с Бродским по залам, полупустынным из-за раннего часа, Греков взволнованно повторял:

– Прекрасные работы, прекрасные! Очень, очень полезная выставка! И вообще всякие выставки очень нужны – сразу видишь, кто в каком направлении работает, Они показывают и паши слабости, и нашу творческую зрелость. Выставки и итог и школа!

Бродский в модном бархатном костюме, с длинными волосами – живое воплощение преуспевающего живописца – утвердительно кивал. Перед своей картиной «Заседание Реввоенсовета», огромной многофигурной композицией, приостановился. Вливающийся в широкие окна бледный свет разгорающегося утра играл на суровых лицах командиров.

– Я же говорил, что твое призвание – портрет! – напомнил Греков давнишний разговор.

– Ты бы знал, как мне далась эта картина! – вздохнул Бродский. – Не так-то просто разместить двадцать девять человек на холсте, чтобы они действительно были в реальных условиях, добиться портретной схожести каждого лица и не засушить вещи…

У грековских полотен друзья задержались.

– Хорошая вещь! – похвалил Бродский картину «Отверженные».

В ответ послышался приглушенный вздох: официальная критика не особенно жаловала Грекова.

Однако на сей раз традиция была нарушена. В журнальных отчетах о выставке упоминалось его имя. А газета «Известия» посвятила грековскому творчеству даже целый абзац, правда, состоящий всего из одной фразы: «Взволнованным языком-лирической поэмы говорит Греков в своих батальных полотнах, где стихия снежных метелей борется с неукротимой волей бойцов». Вот и все. Но для художника, не избалованного вниманием рецензентов, и этого было достаточно, чтобы почувствовать удовлетворение.

Вскоре произошло еще одно волнительное событие – начался отбор картин для международной выставки в Венеции. При этом борьба между группировками вспыхнула с удесятеренной силой. Масла в огонь подлили сотрудники Наркомата иностранных дел, ответственные за экспозицию картин в Италии.

– Ну кому на Западе нужны этакие страсти! – решительно отвергли они грековские картины. – Революция представляет интерес лишь для нас. Европейца такие сюжеты не только не заинтересуют, а даже оттолкнут. Ему подавай импрессионистскую живопись, к которой он привык… Да и на таможнях картины с революционным содержанием неизбежно вызовут осложнения – начнут говорить, что мы экспортируем революцию!

Все же ахрровцам удалось отстоять несколько десятков своих полотен. Получилось так, что именно они пользовались наибольшим успехом у итальянской публики, жаждавшей узнать о жизни «загадочного» государства рабочих и крестьян.

– Где здесь большевистские картины? – появляясь на выставке, прежде всего интересовались итальянцы.

1928 год стал для АХРР не только временем первого крупного успеха на международной арене, но и первых серьезных внутренних разногласий. Приход в ассоциацию бывших бубнововалетовцев и молодых художников-вхутемасовцев породил «борьбу творческих, различий», как иронически Греков именовал далекие от искусства распри в среде художников. С «кулачными» приемами этой борьбы ахрровцы-реалисты познакомились очень скоро – на первом съезде АХРР, состоявшемся в мае того же года.

Бродского, прибывшего на съезд делегатом от ленинградского филиала организации, очень удивило отсутствие Грекова, о чем он не замедлил справиться у членов правления.

– В Новочеркасске нет отделения ассоциации, поэтому ему не послали приглашения, – последовал сухой ответ.

Умудренного жизнью Бродского этот факт насторожил. Дальнейший ход событий полностью подтвердил его наихудшие опасения. В ассоциации начались гонения на художников-реалистов. Перемены наметились уже со смены вывески: АХРР переиначили в АХР. Название расшифровывалось как Ассоциация художников революции.

– Раз мы объявили себя художниками Революции, то и искусство наше должно быть революционным, смелым! – декларировали леваки, почувствовавшие свою силу. – Долой ретроградов! Очистим АХР от элементов, чуждых пролетариату!

Под категорию «элементов, чуждых пролетариату» подпали многие художники, в том числе Авилов, Бродский.

– Ваш пейзаж «Осенние листья», – с нехорошей интонацией заявили Бродскому, – классовая вылазка дворянской реакции. Мы никому не позволим протаскивать в живопись мотивчики увядания, идейно разоружающие рабочий класс!

Авилова исключили из АХР лишь за то, что он в свое время работал в иконописной мастерской. Тогда же кто-то из членов правления обронил едкую фразу:

– Жаль, что Греков не писал икон, а то бы и его удалили в два счета!

Действия нового правления АХР не вызвали особого удивления у Грекова, давно замечавшего, как «левеет» ассоциация.

– Что можно ожидать от людей, глаз которых подернут «катарактой» ходячего модернизма! – вздыхал он, складывая и пряча горестное письмо друга. – В АХР сейчас велик процент недобросовестной и некультурной публики. Опа то и мешает прогрессивной и честной группе молодежи, искренне революционно ищущей. Возможно, мы, старики, за ними не успеваем…

Пытливым взглядом окинул большой холст на мольберте «Отступление ставропольских крестьян на Царицын».

– Но наше неуспевание – сдерживающий импульс законной зрелости!

Да, к художнику давно пришла зрелость. И творческая и житейская. Не ввязываясь в никчемную борьбу самолюбий и амбиций, он упорно работает над эпопеей о Первой Конной. Создаются два варианта картины «Бой под Егорлыкской станицей», «Удар Первой Конной под Воронежем», два варианта «Отступления ставропольских крестьян на Царицын». В немногие свободные часы Греков передает свой опыт молодежи – энтузиастам из художественной студии.

МОЛОДЫЕ ГОЛОСА

ассказ о художественной студии в Новочеркасске следует начать с лирического отступления.

Летом 1924 года дом на Песчаной наполнился молодыми голосами. К Грекову приехали племянницы Лена и Таня, дочери старшего брата Терентия. Невысокие, черноволосые, с характерным «грековским» разрезом глаз, они внесли свежую струю в жизнь бездетной четы. Повелись долгие разговоры об искусстве, о литературе, об общественном долге, о предназначении человека на Земле.

Однажды, заметив, какими жадными глазами девушки следят за его работой, художник предложил:

– Хотите рисовать?

Сняв с полки подшивку бережно сохранявшейся «Нивы», указал на портрет старого солдата:

– Рисуйте!

Через мгновение уверенно объявил:

– Лена будет художницей!

Теперь в мастерской трудились два человека.

Расставляя предметы для натюрморта, Лена старалась создать видимость естественного беспорядка.

Летом каждый день выбирались на этюды. Иногда уходили в степь за Тузлов. Но чаще писали неподалеку от дома, расположившись в саду, на огороде, а то и прямо у ворот на улице, где в теплой пыли копошились куры.

– Будь раскрепощенней! – наставлял Греков свою усердную ученицу. – Помни, суть этюда вызвать художника на непосредственное, искреннее отношение к натуре. Ну и конечно, для накопления художественных впечатлений. Мудрый Дюрер не случайно говаривал своим ученикам: «Внимательно изучайте природу, руководствуйтесь ею, не отклоняйтесь от нее. Не воображайте, будто вы сами собою достигнете лучшего. Это было бы иллюзией!»

Переходя от жанра к жанру, удалось выяснить, что наибольшие способности у Лены к портретной живописи. Она легко схватывала выражение лица, умела передать его характерные особенности, уловить настроение. Юная художница делала быстрые успехи. Подправляя ее работу или указывая на неточность в рисунке, Греков всякий раз говорил себе: «Как много есть одаренных людей, которые, не имея доброго советчика и не встречая поддержки, бесцельно топчутся на месте, теряя веру в свой талант, а то и попросту оставляют искусство!» Исподволь у него возникла мысль о создании художественном студии.

Однако в то сложное, бурное время его разумную идею не поддержали. Как это ни странно, но в начале 20-х годов среди художников бытовало «революционное» мнение, будто в творческой практике можно обойтись без глубоких знаний, штудирование натуры – никчемное занятие, овладевать мастерством рисунка ни к чему. Бывшая Академия художеств, переименованная в Государственные свободные художественно-учебные мастерские, деградировала. Гипсы были разбиты и выброшены на помойку. Обучение велось схоластически, кое-как. В довершение бед ввели порочный, так называемый бригадный, метод обучения, когда над курсовыми работами ученики трудились сообща. Естественно, пользы от такой системы было немного.

Грекова огорчали все эти нововведения.

– В искусстве недостаточно одного революционного порыва, – говорил он, – нужны знания. Врубель оформил свою мечту благодаря знанию. Гениальный Гоген жизнью был поставлен вне «школы». По, понимая нужность знаний, он ходил за советами к Коро… Если бы Гоген имел «школу», то он бы стал еще больше, чем он есть!..

В 1925 году в Новочеркасск пришла новость, очень обрадовавшая Грекова. Во главе бывшей Академии художеств встал коммунист Эссен. Понимая всю важность знаний, Эссен решил возродить старые традиции преподавания. Запущенные Тициановский и Рафаэлевский залы отремонтировали. В них вновь появились скульптуры и бюсты. В учебных классах началось изучение натуры…

Не скрывая своего ликования, Греков говорил Крылову:

– Сейчас время освоения техники. Не случайно на повестку дня поставлен вопрос «школы»… Я убежден, что путь к совершенствованию мастерства лежит только через знания…

В один прекрасный день на степах новочеркасских домов, на оградах забелели объявления, извещавшие об открытии художественной студии и о приеме в нее всех желающих. На этот призыв откликнулись двадцать восемь человек: рабочие городских предприятий, учителя, учащиеся школ.

Студийцы собирались дважды в неделю в городской библиотеке, в той самой комнате, где в начале 20-х годов Греков занимался с бывшими беспризорниками. По детским домам Новочеркасска набралось тогда человек тридцать художественно одаренных детей, мальчишек и девчонок. Он прививал им любовь к натуре, воспитывал чувство прекрасного. С доброй улыбкой припоминая своих юных учеников, художник терпеливо втолковывал студийцам:

– Нужно хорошенько усвоить грамматику искусства. Больше рисуйте. Когда сделаете подряд несколько десятков рисунков одного и того же предмета, тогда и красками писать будет легко…

С недоумением и недоверием воспринял Греков известие о снятии Эссена с поста ректора Высшего художественно-технического института, как стали именоваться художественные мастерские. Вместо него назначили Маслова, круто повернувшего руль управления влево. Опять на помойку полетели многострадальные гипсы. Скульптуры безжалостно разбивались и прямо из окон «циркуля» выбрасывались на круглый двор. Тщательно собираемая коллекция картин музея Академии художеств была пущена на ветер. Часть работ передали в Эрмитаж и Русский музей, остальные уничтожены. Печальная участь постигла и огромное панно Рериха «Взятие Казани», сохранявшееся в музее. Холст просто-напросто разрезали на части и куски раздали ученикам, чтобы они писали на них классные этюды.

Греков отказывался верить этим невероятным слухам. Однако факты подтвердились. К счастью, действия ретивого администратора были пресечены.

Пока же художнику приходилось переживать удар за ударом. В самые горькие раздумья его погрузили «новшества», увиденные в Ростовском художественном техникуме. На его глазах ученики зло издевались над натурой. Грубо ее искажали.

– Кто же так пишет лоб! – не выдержал Греков, когда при нем ученик стал громоздить на холсте тяжелые мазки. – Он у тебя словно чугунный?!.

– Я специально его утяжеляю, – последовал невозмутимый ответ. – Чтобы показать величину массы мозга за лобной костью.

– Но ведь этого нет в натуре! Разве старые мастера так писали человека?

Подошедший педагог пренебрежительно бросил:

– Старые мастера – это живописный хлам!

В тот день художник долго не мог успокоиться. «Великие мастера – хлам! – с возмущением повторял он слова надутого «мазилки», как по-репински окрестил невежественного педагога. – Чему он может научить молодежь? Огульное отрицание наследия прошлого никому еще не приносило пользы!»

В своей педагогической практике Греков всецело опирался на опыт художников прошлого. На самом видном месте в студии всегда лежал альбом с репродукциями. Их рассматривали на занятиях. Обсуждали. По ним учились. Количество репродукций постоянно увеличивалось. Все студийцы участвовали в пополнении альбома – приносили цветные вырезки из журналов, рисунки из книг.

Под конец занятий неизменно произносилась фраза, ставшая сакраментальной:

– А теперь поучимся у трех Р!

Все знали, что три Р – это любимые живописцы Грекова: Рембрандт, Рубенс и Репин. Пуская альбом с репродукциями по рукам, художник раскрывал секреты их вечно молодой живописи.

Летом 1928 года в жизни студии произошло важное событие – была организована выставка. Помимо студийцев, на нее дали свои работы и опытные мастера: Крылов, Богатырев, сам Греков.

Больше всех экспонировал картин Иван Иванович Крылов. Исполнялось сорок лет его творческой деятельности.

Греков, памятуя, как важно выставиться молодым, ограничился показом всего лишь нескольких небольших вещей – эскизов и этюдов.

На вернисаже, окруженный своими учениками, он произнес краткую взволнованную речь, в которой говорил о важности знаний и труда, о необходимости серьезного, ответственного отношения к искусству.

Бурю восторгов вызвало его сообщение об организации в Новочеркасске на базе студии филиала Московского общества молодых художников революции.

– А следующий этап, – послышался задорный голос, – создание батального класса!

Раздались аплодисменты. Многие студийцы под влиянием успеха грековских картин всерьез стали подумывать о профессии художника-баталиста. Пресекая шум, Греков требовательно поднял руку.

– Ваше желание мне понятно. Но, увы, баталистом может быть далеко не каждый. Мало быть одаренным живописцем и рисовальщиком. Надо очень хорошо изучить военное дело, знать его тайны, уметь точно представить действия войсковых масс, их подразделений, отдельных офицеров и солдат. Короче говоря, надо непременно побывать в шкуре военного человека, понюхать пороху, испытать ружейный, пулеметный и артиллерийский обстрел. А самое главное, – обвел строгим взглядом лица студийцев, – надо узнать народ на войне, почувствовать его дух!