Текст книги "Знаменщик и трубач"

Автор книги: Борис Заболотских

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

– Хорошо. Честное слово, хорошо! – И, будто находясь на выставке перед понравившейся ему картиной, Илья Ефимович присовокупил: – Ах, если бы я занимался коллекционированием картин, то непременно бы купил вашу «Охоту»!

Бродский ликовал.

Словно не желая расставаться с поэтической картинкой, Репин еще раз поднес ее к глазам.

– Весьма выразительная вещь и с большим настроением. Сколько в пей жизни! А как чудесно передан колорит осенней степи… Скажите, а как вы относитесь к мирискусникам? – без перехода спросил Илья Ефимович.

В Академии художеств каждый знал, что Репин в свое время публично отмежевался от этой художественной группировки, когда идеологи «Мира искусства» потребовали убрать из Русского музея картины Айвазовского, Флавицкого и других известных мастеров как низкопробные, позорящие русское искусство. В ответ он опубликовал в «Ниве» открытое письмо с гневной отповедью в адрес распоясавшихся эстетов и вышел из редколлегии журнала «Мир искусства».

Мирискусники нравились Грекову. Его восхищали изящные композиции Бенуа в стиле барокко, одухотворенные пасторали Сомова, остропсихологические портреты Бакста. Не умея и не желая кривить душой, он так и сказал об этом. Бродский слабо застонал. Так хорошо начатое дело было загублено одним неосторожным словом.

– Вот как? – удивленно протянул Репин. В глубине его глаз зажглись любопытные огоньки. – И что же вам симпатично в их творениях?

Выслушав сбивчивое объяснение, сухо заметил:

– А я их живопись не приемлю.

Пареведя взгляд на эскиз, протянул с лукавинкой:

– Говорите, любите мирискусников, а тем не менее и краски и образы свои. Вот это похвально!.. Я вижу, у вас твердые взгляды на жизнь и искусство. Что ж, приходите в мастерскую!

Благосклонные слова Репина еще не означали, что зачисление состоялось. Грекову вскоре пришлось выдержать экзамен, обязательный для всех поступающих в мастерскую: он сделал этюд обнаженной натуры. Лишь после этого, 21 декабря 1906 года, молодой художник стал репинцем, как именовали себя счастливцы, заслужившие честь учиться у Ильи Ефимовича.

Репинская мастерская находилась на третьем этаже академического здания. Это была большая зала с верхним светом. Запыленные стекла плохо пропускали дневной свет, поэтому в мастерской даже в солнечные часы плавала сероватая дымка.

Ко времени поступления Грекова в мастерскую Илья Ефимович окончательно перебрался на жительство в Куоккалу, живописную местность под Петербургом. Здесь было спокойно, хорошо работалось. Ежедневные поездки из Куоккалы в Петербург его очень утомляли: путешествие на паровичке только в один конец занимало полтора часа. Сказывался и преклонный возраст – художнику было уже за шестьдесят. А главное, Репин считал день, проведенный в академии, потерянным для творчества. В его глазах это было величайшим расточительством.

Неудивительно, что, появившись в мастерской, Репин уже не присаживался, как в прежние годы, вместе с учениками писать натуру. Усталой походкой он продвигался вдоль строя мольбертов, заученно повторяя:

– Смотрите дольше, пишите проще!

Если же находил ошибку в работе, то, как правило, говорил:

– Больше рисуйте. Нужно проесть зубы на рисунке!

Нет, не о таких занятиях мечтал Греков. Он хотел видеть мастерскую похожей на те, что существовали в Италии в эпоху Возрождения, когда опытные и молодые художники работали под одной крышей и из рук в руки мастер передавал ученику великое искусство.

Репин несколько воодушевлялся, когда занятия подходили к концу и все ученики собирались в «чайной» – небольшой комнате при мастерской, где стоял длинный дощатый стол с самоваром. За стаканом чаю Илья Ефимович начинал рассуждать о художниках, живописи.

– Искусство – великая вещь! – растревожено вздыхал он. – Я его люблю больше добродетели, больше, чем близких, чем друзей, больше, чем всякое счастье и радости жизни. Где бы я ни был, чем бы ни развлекался, кем бы ни восхищался, оно всегда и везде в моей голове, в моем сердце. Лучшие часы моей жизни – это те часы, которые я посвящаю ему!..

Эти недолгие беседы невероятно воодушевляли, Хотелось работать и работать, чтобы услышать из его уст слова одобрения. Репин знал об этом и не скупился на похвалы.

В репинской мастерской к Грекову пришел первый настоящий успех. На очередном конкурсе эскизов его картина «Охота на лисицу» произвела фурор..

– Какая совершенная, динамичная композиция! – восхищались члены жюри.

Поправившуюся работу отметили первой премией и наградой в сто рублей. В один день Греков сделался знаменит. Немногие ученики Академии художеств, даже самые талантливые, получали такую награду!

Должно быть, под влиянием этого успеха Горелов предложил ему принять участие в крупной заказной работе для Народного дома в Петербурге.

– Речь идет о диораме, – объяснял он. – Предложение заманчивое. Представляется возможность попробовать свои силы в интересном виде живописи…

– Я знаком с панорамным искусством, – отвечал Греков. – В «Ниве» я видел снимок с диорамы «Голгофа» польского художника Яна Стыки. Черно-белое изображение, правда, не позволяло судить о живописи, но даже в таком виде диорама поражает мощью массовых сцен.

– Заказанная диорама тоже на библейский сюжет, – обрадованно продолжал Горелов, видя, что имеет дело с человеком, которому ясна суть предстоящей задачи. – Мотив известнейший – поклонение волхвов. На эту тему создано великое множество картин самыми блестящими талантами…

Сравнительно быстро художники нашли композиционное решение диорамы.

Руководство Народного дома одобрило предварительный эскиз.

Затем началась работа над эскизами в натуральную величину. Затруднения возникли при переводе рисунка на загрунтованный холст. С подобной задачей Грекову никогда не приходилось сталкиваться.

– Дело это несложное, – успокоил его Горелов. Вооружившись гвоздем, он просверлил отверстия на эскизе по контору фигур. После этого приложил картон к свежезагрунтованному холсту и начал легонько постукивать по нему мешочком с мелко дробленным древесным углем. Угольная пыль набилась в отверстия, и на холсте четко обозначился рисунок.

У Грекова, внимательно следившего за его действиями, вырвался восхищенный возглас:

– Откуда у тебя это умение?

– Позаимствовал у богомазов. Так в иконописных мастерских переводят рисунок с оригинала на новую доску, покрытую свежим грунтом – левкасом…

При работе над диорамой Греков сильно простудился – сказалось длительное пребывание в промозглом помещении, на пронизывающем до костей сквозняке. Последние мазки он клал как в тумане. Голова горела. Тело ломило от внутреннего жара. Началось воспаление легких…

Измученный болезнью, Греков вдруг почувствовал, как истосковался по родному целебному воздуху степей. Уехать, уехать домой| Дома, говорят, и стены помогают.

Ранней весной 1907 года, исхудалый и бледный, он появился в кабинете Беклемишева. Тот не спеша повернул к просителю свое красивое одухотворенное лицо, которое так любили рисовать художники. Ренин писал с него Христа для картины «Иди за мной, сатано». Молча пробежал глазами поданную бумагу:

«Чувствуя себя крайне нездорово, покорнейше прошу выдать мне отпускной билет, дабы я мог немедленно поехать на Дон».

Холодно поинтересовался, как смотрит Репин на отъезд своего ученика.

Илья Ефимович, естественно, не возражал. На полях прошения своим быстрым, неразборчивым почерком он сделал краткую приписку: «Ничего не имею против отпуска… Профессор И. Репин».

4 апреля 1907 года в канцелярии училища Греков получил отпускной билет. А на следующий день он уже ехал в поезде на юг. За окном вагона тянулись унылые «заснеженные равнины, зимние безжизненные леса.

НА ПЕРЕПУТЬЕ

атерый волк долго уходил от погони… Наконец силы оставили зверя. На вершине бугра усталый волк осел на задние лапы, злобно оскалился на окруживших его борзых. Подскакавший охотник бросился на него. Ловко заложил рукоять арапника между челюстями и ременной плетью стянул пасть.

Показались другие охотники. Медленно спешились. Волк пойман. Он их больше не интересовал. Отвернувшись от связанного зверя, словно впитывая в себя красоту осеннего дня, один стал сворачивать цигарку, другой опустился в сухую траву. Подле его ног тотчас сбились тяжело дышащие собаки. Лишь белая с рыжими подпалинами борзая подошла к поверженному врагу…

Греков решил изобразить финал охоты.

Несколько дней художник не выходил из мастерской. Положив последний мазок, надолго застыл перед картиной, переживая радость творческой удачи. И кони и охотники были как живые. Удался и пейзаж. Работа, несомненно, понравится Репину.

К сожалению, показать картину Илье Ефимовичу не удалось.

Заканчивая «Охотников», Греков задержался на хуторе. Когда же появился в мастерской, его ошеломила новость: Репин ушел из Академии художеств!

Уже несколько раз он порывался оставить преподавание – должность руководителя тяготила его. Последний конфликт лишь ускорил неминуемое. Повод возник неожиданно: раздосадованный слабыми, невыразительными работами молодых художников, Илья Ефимович упрекнул их в нежелании трудиться.

– А где нам писать картины, – с вызовом отпарировал его замечание один из учеников, – если в Академии художеств нет помещений, хотя профессора занимают огромные апартаменты?!

Самолюбивый и вспыльчивый Репин принял это заявление на свой счет: в академическом здании как профессор-руководитель он имел восьмикомнатную квартиру.

– Помещение для занятий композицией найдется. Через месяц-полтора очистится моя квартира. Там места порядочно! – быстро проговорил он и гневно хлопнул дверью.

На следующий день ректор Беклемишев получил от Репина записку, в которой он сообщал об освобождении своей квартиры и об уходе из академии. Перепуганные ученики бросились к Беклемишеву, слезно умоляли его упросить Илью Ефимовича вернуться.

– Гроза собиралась давно, – со вздохом отозвался Беклемишев. – И вот ударил гром!

Все же с депутацией учеников он отправился в Куоккалу. Здесь им сообщили, что 20 сентября Репин выехал в Москву.

Ученики бросились за ним следом. В Москве выяснилось, что Илья Ефимович уехал в Тулу и сейчас гостит у Льва Толстого. На покаянную телеграмму, отправленную в Ясную Поляну, пришел ответ: Илья Ефимович выехал на родину в Чугуев, а оттуда отправится в Крым. Тут даже самые большие оптимисты поняли, что Репин больше не вернется в Академию художеств.

Перед академическим начальством встала проблема: кем заменить Репина, кого поставить во главе мастерской? Сам Илья Ефимович в письме к президенту Академии художеств предлагал разбить учащихся на три группы и во главе их поставить Кардовского, Кустодиева и Малявина – своих самых лучших учеников, ставших уже признанными мастерами.

Содержание письма стало известно в мастерской. Ученики предприняли еще одну попытку вернуть Репина. Их длинное сбивчивое послание заканчивалось словами: «Одно мы только чувствуем и знаем, что не можем оставаться без Вас, не желаем никаких заместителей (так как никто Вас заместить не может) и просим Вас об этом вполне искренне, сознавая всю глубину той потери, которую мы понесем в случае Вашего ухода».

Репин на письмо не откликнулся, считая свой уход из мастерской делом решенным…

На первых порах Илью Ефимовича замещал престарелый профессор Чистяков. Затем его сменил Франц Алексеевич Рубо, глава батальной мастерской, видный художник, автор многих полотен из истории Кавказской войны.

С уходом Репина из Академии художеств жизнь мастерской окончательно нарушилась. День от дня все большее число мольбертов пустовало. Некоторые ученики подались к Владимиру Маковскому, другие – к Киселеву, в пейзажную мастерскую. Гуда же Грекова тянул Колесников.

«Что делать, как быть? – мучительно раздумывал художник, прогуливаясь по влажным дорожкам академического сквера. – Может, в самом деле переключиться на пейзажную живопись? Писать степь, коней да охотничьи сценки?»

В обнаженных кронах могучих деревьев посвистывал стылый ноябрьский ветер, обрывая последние листья с черных намокших ветвей. В дальнем конце пустынной аллеи мелькнула фигура под большим черным зонтом.

– Вот вы где! А я-то вас повсюду ищу! – обрадованно протянул Мясоедов, приближаясь и беря молодого художника под руку. – У меня приятная новость: на совете профессоров очень хвалили ваших «Охотников». Должен признаться, что и на меня картина произвела впечатление… Сильная вещь! Вам удалось передать мудрую обыденность жизни, ее грубую простоту. Немногие из ныне здравствующих художников способны на такой глубинный охват действительности!

Заметив, в какое смущение привели его слова молчаливого спутника, торопливо проговорил:

– Я не льщу, а говорю правду. По моему твердому убеждению, существуют две категории художников: одни – бунтари, другие созерцатели. Искусство созерцателей слабо, немощно, но приятно глазу; искусстве бунтарей сильно, здорово, хотя и грубо. Вы принадлежите к категории бунтарей!

Уже прощаясь, Мясоедов сообщил другую, не менее волнующую весть:

– Совет присудил вам стипендию имени Сокурова. Стипендия не ахти какая – всего двадцать рублей ежемесячно. Но она позволит вам не думать о хлебе насущном, оставить погоню за грошовыми приработками… Можете снять хорошую просторную мастерскую и серьезно заняться живописью. Мне кажется, у вас большая будущность!

Совет был разумный. На Каменноостровском проспекте, одной из центральных магистралей города, Греков присмотрел чистенькую светлую комнату.

Теперь в Академию художеств он ездил на конке, ходившей на Васильевский остров через Тучков мост. Всякий раз, когда дребезжащий и позванивающий вагон выезжал на мост, сердце у него восторженно замирало при виде открывающейся грандиозной панорамы: над свинцовой гладью Невы высились торжественные громады дворцов, за ними в сумрачной мгле плавал золоченый купол Исаакиевского собора, угадывались шпили дальних церквей. «Ах какая красота! – возносилась ликующая мысль. – Какое совершенство! Велик народный гений!.. Только ему под силу было поднять из топей и болот этакое чудо!.. Вот перед кем мы должны склонить свою голову!»

Приподнятое настроение разом улетучивалось, едва в отдалении возникал тяжелый монолит академии. Душу художника заполняла тоска от сознания безысходности своего положения. Время шло, а он все никак не мог решиться на какой-то определенный шаг. Сам себе он напоминал рыцаря на перепутье, застывшего перед камнем с грозными надписями: пойдешь налево – лишишься коня, направо – потеряешь голову.

Важная перемена в судьбе художника произошла как бы сама собой.

По сложившейся традиции, каждый год в ноябре месяце в Академии художеств устраивались осенние выставки. В Тициановском и Рафаэлевском залах экспонировались конкурсные картины, а в так называемом «циркуле» – анфиладе больших комнат, протянувшихся по окружности внутреннего круглого двора, – выставлялись ученические работы. Грековские «Охотники», показанные на ученической выставке, привлекли всеобщее внимание. О них говорили много лестного, спорили.

– Ты жанрист! – убеждали молодого художника друзья. – Тебе прямая дорога в мастерскую Маковского.

Иного мнения придерживался Рубо. Бритоголовый, с щетинкой усов на энергичном лице, больше похожий на коммерсанта, чем на художника, он однажды остановил Грекова.

– Видел ваших «Охотников». Весьма неплохо… Особенно хороши лошади. Чувствуется, что вы любите животных… Знаете, о чем мне подумалось перед вашей картиной? Что вы прирожденный баталист!.. Идите-ка ко мне, в батальную мастерскую… После ухода Репина вам здесь нечего делать. Скоро его место займет Кардовский. Не отрицаю, Кардовский способный живописец, по ему далеко до Ильи Ефимовича. Так что решайтесь!

Настойчивость Рубо можно было попять – в батальной мастерской числилось всего пять человек. А дела предстояли большие. Николай II выразил желание осмотреть панораму Рубо «Оборона Севастополя». Однако ехать в Крым, в Севастополь, где в специально выстроенном здании экспонировалась грандиозная картина, царь не желал, сильно «серчая» на черноморских матросов за их активное участие в революционных событиях 1905 года, за восстания на броненосце «Потемкин» и крейсере «Очаков». Посему было дано распоряжение доставить панораму в Петербург, где на Марсовом поле уже началось сооружение павильона. Подвеска и реставрация огромного живописного полотна, длина которого составляла сто пятнадцать, а высота четырнадцать метров, – дело весьма сложное и трудоемкое. Дальновидный Рубо намеревался привлечь к этой работе не только учеников своей мастерской, но и наиболее даровитых репинцев.

Предложение обескуражило Грекова. Батальный жанр никогда особо ему не нравился. Картины даже самых видных баталистов Зауервейда, Виллевальде, Коцебу казались надуманными и примитивными. Впрочем, так оно и было на самом деле. В старой батальной живописи краски стояли на последнем месте. А превыше всего ценилась точность исполнения, касавшаяся главным образом внешнего вида войск, их действий, отвечавших официальному представлению о войне и реляциям о ней.

– Ну какой из меня баталист? – испуганно вырвалось у него.

– Напрасно отнекиваетесь! – не отступал Рубо, твердо решивший заполучить в мастерскую перспективного художника. – Батальная живопись – это не только картины с большими массами пехоты и конницы, с правильным движением колонн, но и изображение так называемой малой войны: бивуаков, перевязочных пунктов, казарменных уголков, маневров, учений, даже охотничьих сцен. От жанровой живописи батальную отличает только то, что фигуры одеты по-военному и имеют при себе оружие.

Заметив колебания собеседника, Франц Алексеевич усилил натиск:

– Вам уже пора определить свой путь. Разбрасывать-си в искусстве никак нельзя. Надо усовершенствоваться и каком-либо одном виде живописи… Кроме жанра, к чему вас тянет? Какие еще работы у вас есть, помимо «Охотников»?

При упоминании Грекова о диораме в Народном доме он так и расцвел.

– Так вам прямой резон идти ко мне. Весной из Крыма прибывает панорама «Оборона Севастополя». Вам представляется отличная возможность углубить свои познания в области панорамного искусства!

Последний аргумент оказался решающим.

– О чем с тобой беседовал Франт Алексеевич? – обступили Грекова приятели, едва щеголеватый, изысканно одетый Рубо удалился.

– Так, – неопределенно отвечал он, еще не зная, как отнестись к предложению. Вечером у себя дома, колеблясь между сомнениями и надеждами, он написал: «Честь имею просить совет перевести меня в мастерскую профессора-руководителя Ф. Л. Рубо».

В СВОЕЙ СТИХИИ

ебольшой домик батальной мастерской, построенный в Академическом сквере при Павле Осиповиче Ковалевском, предшественнике Рубо, не случайно окрестили хрустальным дворцом. В солнечные дни стеклянные стены и потолок мастерской так искрились, что казались сделанными из настоящего хрусталя. Ученики завидовали баталистам – еще бы, круглый год они работали словно бы на пленэре.

Занятия в батальной мастерской начинались в девять. Намного раньше этого срока являлся малоразговорчивый служитель Алексей Сохнин. Он наводил в мастерской порядок, доставлял натуру: рослых кавалергардских лошадей, тяжеловесных битюгов. А то подгонял ямщицкую тройку.

Второй приходила Антонина Леонидовна Малеева, совсем юная двадцатилетняя девушка. В списках учеников Высшего художественного училища она не числилась. Не значилась и среди вольнослушателей и вольноприходящих. Рубо своей властью позволил девушке посещать занятия. Отец Малеевой, военный инженер-строитель, был его другом. Франц Алексеевич познакомился с ним в дни русско-японской войны на Дальнем Востоке, куда был командирован как военный художник. И в Петербурге Рубо продолжал поддерживать дружеские отношения с Малеевым.

Инженер жил неподалеку от Академии художеств – на Петербургской стороне. Здесь-то Франц Алексеевич впервые увидел дочь Малеева – Тоню, задорную и милую девушку, решившую посвятит! себя музыке.

Однажды Рубо оставил любезным хозяевам необычный подарок: на фарфоровой тарелке он нарисовал закопченной на свече спичкой чудесную сценку – яростно рубящихся всадников. Все были восхищены изяществом миниатюры и поражены быстротой, с какой она возникла – всего за пятнадцать минут.

– Чтобы не повредить рисунок, покройте его сверху лаком, – посоветовал Франц Алексеевич, галантно вручая свое творение юной хозяйке.

– Я тоже хочу так рисовать! – воскликнула девушка, не выпуская из рук удивительную тарелку. – Возьмите меня к себе в ученицы!

– А не боитесь, что вас зашибет лошадь, у нас ведь натура особенная?! – отшутился Рубо.

– Ни капельки, У нас в Рузе под Москвой были свои лошади. Я с десяти лет управляю упряжкой!

В батальной мастерской было всего четыре ученика. Поразмыслив немного, Франц Алексеевич решил взять ученицу. Беклемишев, большой приятель Рубо, сквозь пальцы посмотрел на это незначительное нарушение устава.

Будучи в мастерской «на птичьих правах», Малеева старалась компенсировать незаконность своего присутствия редкостным прилежанием: она точно являлась на занятия, внимательно вслушивалась в объяснения Рубо. Однако на первых порах ее этюды оставляли желать много лучшего. Неудивительно, что ей больше всех доставалось от требовательного наставника.

– Ну что это за живопись! – налетал Франц Алексеевич на испуганно примолкшую ученицу. Резким движением проводил сбоку на холсте красную или оранжевую полосу. – Похоже на цвет натуры?

– Нет.

– А чего не хватает?

Подумав, Малеева называла краску.

– Значит, краски вы видите, тогда чего же разводите бесцветную серятину!..

Как-то раз темным декабрьским утром Малеева, переступив порог остекленного домика, увидела непривычную картину: Сохнин переносил громоздкие и тяжелые мольберты. Посредине мастерской их уже стояло немало, а он подтаскивал все новые и новые.

– У нас пополнение! – доверительно сообщил он удивленной девушке. – Приходят репинцы. Очень сильные художники! – И Сохнин назвал несколько фамилий.

Начали подходить немногочисленные ученики батальной мастерской. Боком протиснулся в дверь застенчивый Ахикьян. За ним пожаловали Безбородный и молдаванин Лучун. Последним влетел запыхавшийся, вечно опаздывающий Авилов.

С сильно бьющимся сердцем Малеева стала ожидать грозных репинцев. Наконец за стенами домика заскрипел снег, и в мастерскую ввалилась шумная компания. Одного из новеньких она сразу приметила, он выделялся своей буйной шевелюрой и красивым смуглым лицом с небольшой эспаньолкой.

– Кто это? – шепнула она Сохнину.

– Восходящее светило, Греков, на всех конкурсах берет премии, – почтительно отозвался тот.

«Ну и светило!» – фыркнула про себя девушка, оглядывая дешевый грубошерстный костюм репинца, его простую клетчатую рубашку.

Ничуть не смущаясь ее пристального взгляда, молодой художник облачился в серый, густо заляпанный краской халат.

Суета в мастерской постепенно улеглась. Все принялись писать «батальную» модель: обнаженного натурщика на коне. На голове у натурщика красовался шлем с развевающимися перьями, правая рука была величественно вскинута.

Звонко хлопнула входная дверь. Вошел Рубо. Глянув на модель на постаменте, покривился как от зубной боли.

– Что это за чучело гороховое! – воскликнул он. – Ну сколько можно рисовать «персонажей» вагнеровских опер, бутафорские шлемы и мечи! Господи, как это тоскливо и скучно!.. Впрочем, скоро у нас появится настоящее дело! – энергично обратился он к молодым людям. – Займемся изучением самой важной для баталистов натуры – конской!..

Кое-кто из репинцев усмехнулся. Рубо слегка нахмурился.

– Я не шучу. Для того чтобы написать батальную картину, в которой действует конница, надо прежде всего знать лошадь, уметь изображать ее в разных поворотах, в любых ракурсах, в любых условиях освещения; и не просто какую-то лошадь, а кавалерийскую, казацкую, горскую, артиллерийскую, крестьянскую. Это требует серьезной, длительной штудировки…

О предмете своей художнической страсти Рубо мог распространяться до бесконечности. Недаром же его окрестили «лошадником»!

– Словом, с сегодняшнего дня все посещают манеж!

Для первого раза он сам отвел учеников в манеж Кураева, находившийся на Петроградской стороне. Восхищенным взглядом провожая лошадей, двигавшихся по усыпанному свежими опилками кругу, то и дело восклицал:

– Вы только поглядите, как они выступают – ну словно балерины на пуантах! Лошадь – самое грациозное из животных! Не случайно ее красотой прельщались многие видные художники – Верне, Лами, Жерико… И все же их рисунки скакунов страдают схематизмом. Иное дело Дега! Вот он действительно преуспел в постижении механизма движения лошади. Недаром Дега подолгу пропадал в манежах с фотографическим аппаратом… Но еще большей точности в изображении скачущих лошадей достиг Мейсонье. В Пуасси, где у него была огромная мастерская, Мейсонье соорудил узкоколейную железную дорогу. Передвигаясь по ней на вагонетке, он рисовал не только отдельных лошадей, но целые эскадроны.

Сам Рубо мастерски изображал лошадей. В тот вечер он настолько увлекся рисованием, что пребывание на этюдах затянулось до глубокой ночи.

В последующие дни в манеж отправлялись всей мастерской. Работали истово, стараясь перещеголять друг друга. Однако вскоре наступило охлаждение. Теперь раз от разу группа рисующих все больше редела. Наконец наступил день, когда в манеж явились всего два человека: Греков да обязательная Малеева.

Весь остаток зимы на этюды они ходили вдвоем. Писали маслом и акварелью, делали кроки – моментальные карандашные зарисовки, фиксируя различные аллюры и движения лошадей, игру мускулов, позы, повороты головы.

В мастерской на Каменноостровском проспекте у Грекова накопилось огромное количество этюдов и рисунков. Однако усталости он не чувствовал. Наоборот, испытывал творческий подъем. Впервые за все время обучения в академии он почувствовал себя в своей стихии.

РОЖДЕНИЕ МЕЧТЫ

есной 1908 года на двух железнодорожных платформах в Петербург привезли панораму «Оборона Севастополя». С Николаевского вокзала огромные рулоны доставили на Марсово поле в уже отстроенный павильон. Теперь предстояло решить еще одну сложную проблему: не повредив красочного слоя, подвесить громоздкое и тяжелое живописное полотно.

В день подвески все ученики батальной мастерской собрались в павильоне на Марсовом поле.

В обширном темном помещении остро пахло свежим тесом. Мелькали огни фонарей. Громко перекликались мастеровые. Слышалась немецкая речь. На помощь себе Рубо вызвал группу художников из Германии во главе с Фрошем, с которым обыкновенно работал над панорамами в своей мюнхенской мастерской.

Но команде Рубо за рулон взялись сразу несколько десятков человек. С криком и шумом поволокли его на мест. Потом стали тянуть за веревки. Пронзительно заверещали деревянные блоки, и разворачивающееся полотно медленно поплыло в темную высоту, под крышу.

Когда с подвеской было покончено, Рубо, облегченно вздохнув, дал уставшим рабочим перерыв и собрал вокруг себя учеников…

Пока в сумрачном павильоне Греков внимательно присматривается ко всему происходящему и вслушивается в пояснения своего великого учителя, совершим небольшой экскурс в историю панорамного искусства.

Первая панорама, положившая начало этому удивительному виду живописи, была создана в конце XVIII века, а точнее, в 1787 году. Ее написал английский художник Роберт Баркер.

К своему открытию Баркер пришел совершенно случайно. Однажды, работая на этюдах в окрестностях Эдинбурга, он был настолько глубоко восхищен видом, открывшимся с вершины холма Колтоя-Хилл на шотландскую столицу, что решил запечатлеть увиденное на холсте, но не на обычном, а на круговом.

Первая панорама не отличалась величиной. Ее длина составляла по окружности всего лишь двадцать пять английских футов, то есть что-то около восьми метров.

Баркеру принадлежит и еще одно открытие – он придумал способ искусственного освещения живописного полотна. Первоначально его панорама освещалась солнечным светом, проникавшим через отверстие в крыше павильона. В пасмурные дни, к великому огорчению обремененного долгами Баркера, панорама бездействовала и не приносила дохода ее создателю. Потерявшие терпение кредиторы упрятали неисправного должника в тюрьму. Однажды узнику принесли с воли письмо. Он так и эдак поворачивал бумагу в темной камере, и вдруг она осветилась. На лист упал отраженный от стены солнечный луч. Баркера осенило: живописное полотно следует освещать лампами с экранами, отражающими свет!..

Следующие достижения панорамного искусства связаны с именем французского живописца Жана Шарля Ланглуа, жившего в первой половине прошлого века. Лучшая из его панорам – «Наваринское сражение». В ней Ланглуа применил два новшества.

Первое новшество – натурный план. На полу перед живописным полотном художник положил холст, окрашенный под цвет морской воды, с разбросанными на нем бутафорскими предметами: обломками шлюпок, рей, телами убитых матросов.

Другое новшество – смотровая площадка. Так, панораму «Наваринское сражение» зрители осматривали, находясь на носу корабля. Это был точный макет военного судна «Сципион», отличившегося в битве.

Преемниками Ланглуа стали французы Альфонс Невиль и Эдуард Детайль. Всеевропейскую известность получили панорамы Детайля «Битва при Резонвиле» и «Битва в Шампаньи».

Велик вклад в панорамное искусство и Рубо, создавшего три впечатляющие «баталии»: «Штурм аула Ахульго», «Оборона Севастополя» и «Бородино»…

Но вернемся в павильон на Марсовом поле. Едва краткий отдых закончился, как при свете фонарей художники начали сшивать куски живописного полотна в одно целое. Затем приступили к реставрации.

Перед глазами Грекова, работавшего на подмостках, возникали отдельные фрагменты картины: напряженные лица матросов-артиллеристов и атакующих солдат, зелено-коричневые бастионные куртины, сложенные из мешков с землей и фашин, брустверы, могучие орудийные затылки. Вблизи живопись казалась грубой, аляповатой.

Однако как чудесно преобразилась картина, когда из павильона убрали передвижные площадки и леса и включили освещение! Живопись разом ожила. Засияло небо с белесыми облачками от разрывов снарядов; зазеленела холмистая равнина, на которой в разных направлениях передвигались воинские колонны: красно-мундирные – английские, красно-синие – французские; забелели нательные рубахи русских артиллеристов.

Окруженный взволнованно притихшими учениками Рубо рассказывал:

– От меня требовали, чтобы я показал несколько эпизодов из обороны Севастополя. Но при таком подходе пострадала бы цельность изображения и, следовательно, впечатление от панорамы. Поэтому я предложил изобразить всего один день, 6 июня 1855 года, когда осажденные русские войска блистательно отбили неприятельский штурм.