355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Борис Носик » Прогулки по Парижу. Правый берег » Текст книги (страница 30)
Прогулки по Парижу. Правый берег
  • Текст добавлен: 3 октября 2016, 21:57

Текст книги "Прогулки по Парижу. Правый берег"


Автор книги: Борис Носик



сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 30 страниц)

Умер четвертый маркиз Хертфордский в Булонском лесу в своем замке Багатель на самом закате Второй империи, в августе 1870 года, когда прусская армия подходила к его любимому Парижу. Огромное свое состояние – и замок Багатель, и квартиру на рю Лаффит, и ирландские поместья, и бесценные коллекции он завещал своему незаконному сыну от Агнес Джэксон Ричарду Уолласу, которому было в ту пору 52 года. Надо сказать, что Ричард Уоллас уже многие годы исполнял у отца обязанности секретаря и торгового агента, так что успел приобрести и вкус, и необходимые знания. Разделяя пристрастие отца к мебели, фарфору и французской живописи, он проявлял большую самостоятельность при выборе полотен времен Средневековья и эпохи Возрождения. Итак, в начале 70-х годов он стал владельцем всей коллекции и огромного состояния. Именно в эти годы Ричард Уоллас смог продемонстрировать свою любовь к этому городу, в котором он прожил чуть не полвека. Париж переживал тогда трудные времена. Франко-прусская война, осада, эпидемии, голод. Ричард Уоллас подарил городу Парижу ка-

реты «скорой помощи» и полсотни изящных фонтанов с питьевой водой, которые до сих пор украшают Париж и носят название «уолласы»», подарок, увековечивший историю любви богатого английского бастарда к гостеприимному городу Парижу. Собственно, Ричард Уоллас и был ведь настоящим парижанином. И вкусы у него парижские, и судьба. В молодости он влюбился в продавщицу из парфюмерного магазина Жюли Пастельно, с которой он жил вне брака больше тридцати лет. Когда они поженились, их сыну Эдмонду, носившему фамилию Ричард, было уже тридцать. В эти годы Ричарду Уолласу было пожаловано звание баронета, и в 1872 году он поселился в Лондоне, в Хертфорд-хаузе. Тогда же он решил переправить в Англию значительную часть родовой коллекции. Видимо, после войны и насилий, сопутствовавших Парижской коммуне, Париж перестал казаться ему надежной гаванью. Когда сэр Уоллас поселился в Хертфорд-хаузе, часть его коллекции была выставлена в лондонском Бетнал-Грин-Музеуме. Выставку эту, которая стала настоящей лондонской сенсацией в начале 70-х годов, посетило пять миллионов человек. В 1887 году умер сын сэра Уолласа Эдмонд, и семидесятилетний коллекционер решил вернуться домой, в Париж, в Багатель. Он вернулся один. Старая и, надо сказать, довольно страхолюдная леди Уоллас, урожденная Амели Жюли Шарлотт Кастельно, бывшая парижская продавщица, в родной Париж с ним не поехала. Может, она уже тогда нашла кого-нибудь помоложе. Ричард Уоллас умер три года спустя в замке Багатель, в той же самой комнате, что и его отец, четвертый маркиз Хертфордский. Состояние и коллекции он оставил леди Уоллас. Она прожила еще семь лет, и советником ее (а заодно и любовником) был тридцатитрехлетний (то есть лет на тридцать ее моложе) Джон Меррей Скотт. Коллекции из Хертфорд-хауза она, согласно пожеланию мужа, передала государству. Все остальное – и замок в Булонском лесу, и квартиру на рю Лаффит, и остатки коллекции, и ирландские поместья леди Уоллас завещала своему любовнику, у которого город Париж и купил замок Багатель.

…Когда я в последний раз приехал в Лондон, я посетил Хертфорд-хауз, что на Манчестер-сквер, и место это показалось мне не только фантастическим заповедником искусства, но и уголком старого Парижа в самом центре Лондона. Даже фонтанчик «уоллас» там стоит близ парадного входа…

ТРОКАДЕРО

Если в хороший, солнечный день выйти из метро «Трокадеро» на террасу дворца Шайо, что близ площади над садом, над фонтанами, над берегом Сены, над Марсовым полем и напротив Эйфелевой башни, то как раз и попадешь в атмосферу этого самого «праздника, который всегда с тобой», наподобие сотового телефона: шикарные туристские автобусы пасутся у тротуара, мальчишки гоняют на роликах и совершают невероятные прыжки, японцы, непринужденно улыбаясь, фотографируют друг друга, американцы перекликаются, как в лесу, немцы что-то поют ностальгическое (уже скучают по дому), африканцы торгуют чем-то почти африканским, добросовестный гид рассказывает недоверчивым туристам, что тут была когда-то деревушка Нижон, которая стала потом частью деревни Шайо…

– Все может быть, – кивают пожилые туристы. – Место тут завидное.

Молодые туристы ничего не слушают, а, взявшись за руки, смотрят друг на друга и на город Париж.

Гид, отбывая трудовую повинность, сообщает, что в XV веке королева Анна подарила эту усадьбу монахам-минимам, которые свои нужды сводили до минимума и вообще слыли добрыми людьми. А позднее Мария Медичи тут построила дворец Трокадеро, который потом достался маршалу Басомпьеру. Это был галантный и неутомимый в мирных трудах кавалер, он переехал позднее в Бастилию, а перед самым переселением сжег шесть тысяч любовных писем – свидетельство не напрасно прожитой жизни (вот уж кому «не было мучительно стыдно»). Наследник писучего маршала продал дворец Генриетте Французской (в ту пору королеве Англии), а она здесь основала монастырь… Когда у Наполеона I родился сын (король Рима), император приказал построить от склона холма до самого Булонского леса грандиозный дворец, которому не было бы равных… Архитекторы почтительно обещали, что он будет «самым обширным, каких в мире еще…» (обещайте, обещайте, завтра все может перемениться). Назавтра императору стало не до дворца и не до Рима, хотя площадь эту до самого 1877 года звали площадью Короля Рима.

А все же и во Франции, как и в России, понимают, что свято место пусто не бывает, так что в дни Реставрации тут намеревались построить гигантский монумент во славу французской монархии, потом жилой дом и огромный обелиск, который увековечил бы ту немедленно всеми забытую испанскую экспедицию, имевшую место в 1823 году, а в пору Июльской монархии архитектор Море предложил воздвигнуть тут мавзолей и перенести в него прах Наполеона, – не просто мавзолей, а гигантский мавзолей, увенчанный императорской короной и орлом, что-нибудь наподобие мавзолея Адриана и Августа. Сюда собирались перенести слона с площади Бастилии, но архитектор Орб предложил воздвигнуть в честь Наполеона тридцатиметровую мраморную колонну. При Второй империи собирались тут воздвигнуть триумфальную арку по проекту Давиу, были и еще проекты, потому что природа не терпит пустоты, а идея величия мучит распорядителей кредитов. В конце концов выиграл Давиу – купили его проект дворца, приуроченный ко Всемирной выставке 1878 года, а позднее к этому его дворцу пристроили два обширных изогнутых неоклассических крыла, и вот «мы имеем то, что имеем», – выставочный дворец Шайо со всеми его павильонами, ротондами, аркадами, галереями, текстами Поля Валери и воистину бесчисленными золочеными скульптурами из бронзы вокруг паперти и бассейнов, целым музеем скульптуры конца XIX – начала XX века. Огромный этот дворец разместил множество музеев (этнографический музей, музей кино, синематеку), театр с залом на пять тысяч зрителей и многое другое.

Если в залах старого Трокадеро дирижировал концертами русской музыки Николай Рубинштейн, а концертами, приуроченными к выставке 1889 года, – Римский-Корсаков, то новые залы связаны с театральной деятельностью Жемье и Антуана Витеза, Жанны Моро и Жерара Филипа… В этих залах происходило множество знаменательных событий вроде заседаний Генеральной Ассамблеи ООН. В 1948 году на заседании Генеральной Ассамблеи здесь была принята Декларация прав человека. Здесь же в самый разгар холодной войны в 1951 году проходила VI сессия Генеральной Ассамблеи, на которой американский представитель предложил установить контроль за гонкой вооружений, в ответ на что многоопытный товарищ Вышинский изобличил американских агрессоров, которые мечтают о войне, а заодно изобличил и самую эту ООН. И только через четверть века отверстие в железном занавесе стало достаточно большим, чтобы в него пробился Театр на Таганке вместе с Высоцким и выступил на сцене этого вот самого дворца Шайо.


От дворца Шайо через площадь Трокадеро виден над оградой кладбища Пасси православный крест часовни Марии Башкирцевой…

От стоянки туристских автобусов у эспланады Трокадеро видна стена кладбища Пасси и царящий над нею православный крест часовни Марии Башкирцевой. И раз уж мы тут – войдем в кладбищенские ворота, что почти напротив Трокадеро и дворца Шайо, и сразу попадем в неспешный, безмолвный мир опередивших нас на сколько-то времени незабвенных братьев-парижан и незабвенных сестер.

Французские журналисты любят называть кладбище Пасси «элегантным» или даже «самым элегантным» в столице: эпитет подразумевает естественную или благоприобретенную грацию, изысканность манер. Впрочем, чаще французские коллеги намекают, что в данном случае «элегантность» связана и с богатством, ибо по соседству с кладбищем лежат богатые кварталы. Поначалу тут были деревня и коммуна Пасси, а при них деревенское кладбище. Нынешнее кладбище появилось лишь как некий придаток к тому, вполне простонародному, муниципальному. А потом деревенское кладбище закрыли вовсе, из санитарных соображений, а вот «элегантный» придаток к нему разросся до 17 000 квадратных метров и стал отдельным кладбищем, которое в середине прошлого века вместе со всей деревней Пасси вошло в черту собственно Парижа. Нынешние ворота, украшенные барельефами, построены были только в 1934 году. В ту пору жило еще в Пасси немало русских эмигрантов, но до похорон на здешнем кладбище они уже не дотягивали – разве что сына великого князя Михаила, племянника Николая II, еще по средствам было здесь похоронить, да его матушку, морганатическую супругу великого князя, урожденную Наталью Шереметьевскую. Или знаменитого летчика-испытателя полковника Розанова.

Самый большой, однако, на целом кладбище фамильный склеп, лишенный, впрочем, на мой взгляд, особой «элегантности», здесь тоже русский: в нем и похоронена бедная Муся, двадцатичетырехлетняя художница и писательница Мария Башкирцева. Нынче ей бы уже было за 140, но она всегда пребудет молодой, прелестной, талантливой, оплакиваемой и желанной. Недавно один молодой французский писатель объявил, что если бы он стал с кем переписываться, то только с ней, с Мусей. А любивший бродить по кладбищам ныне покойный президент Франции Франсуа Миттеран нередко, говорят, приходил именно к этой могиле. Его кумир Баррес отзывался о книге Марии Башкирцевой как о «библии спальных вагонов», а что касается монпарнасской богемы начала века, то среди нее эта молодая французская писательница, уроженка Полтавщины, похороненная на кладбище Пасси в 1884-м, прослыла «Мадонной Монпарнаса».

Безутешная ее матушка воздвигла ей мавзолей по проекту любимого ее учителя Бастьен-Лепажа, а внутри мавзолея воспроизвела уголок ее ателье. Что было там внутри поценнее, вроде икон, уже, конечно, давно оттуда украдено, но кое-что еще осталось… И православный крест по-прежнему высится над стеной. И стихи знаменитого поэта Андре Тьере различимы на стене:

 
О, Мария, ты лилия белая, ты сияющая краса,
Не исчезла, не скрылась ты вся в ночи черной,
Дух твой жив, и, забвению непокорный,
Аромат бессмертный цветка все возносится в небеса.
 

Тут же близ стены – могила уже упомянутой мною княгини Брасовой, невенчанной супруги великого князя Михаила, брата последнего русского императора. Князь был инспектором русской кавалерии, и большевики убили его в Перми еще в 1918 году, а Наталью Шереметьевскую произвел в княжеское звание в эмиграции великий князь Кирилл Владимирович десять лет спустя. Фамилия же эта придуманная – Брасова – осталась от лучших времен. В 1911 году, путешествуя тайно вдвоем по довоенной Европе, великий князь и Наталья записались в книге венского отеля как граф и графиня Брасовы. Вот и осталось новоиспеченной эмигрантской княгине это имя в воспоминание о довоенной Вене…

На кладбище Пасси нет ни регулярного плана, ни линий, ни строгого порядка. Смотритель кладбища месье Антуан может всегда подсказать, куда вам идти. А куда вы хотите, он может угадать по вашему виду и акценту. Он неплохо изучил массовый туристический спрос.

– Японцы, – говорит он, – спешат сфотографировать могилу Клода Дебюсси и бежать дальше. Вы, судя по виду, тоже к Дебюсси, месье…

…К Дебюсси? Можно и к Дебюсси. Он ведь живал в России, потом работал с Дягилевым. Нижинский потряс Париж в его «Послеполуденном сне фавна». Из композиторов здесь еще неподалеку ученик Сен-Санса Габриэль Форе. Гляди-ка, пережил старик Форе молодого импрессиониста Дебюсси… А вон президент Франции Сади Карно.

– Нет, нет, – качает головой месье Антуан, – его уже нет здесь, президента, он теперь в Пантеоне. Зато остался сундучок с его окровавленной одеждой. Его ведь зарезал какой-то анархист на вокзале в Лионе.

А вон в укромном уголке бывший министр, возглавлявший кабинет министров при Клемансо, – Жорж Мандель. Немцы выдали его в 1942-м французской милиции, которая и убила его через два года в лесу Фонтенбло. Исключительно по причине его еврейского происхождения… А это граф Лас-Каз, он записал на Святой Елене свои беседы с Наполеоном.

А вот маршал Фош. Победитель. А вот генерал Хунцигер, петеновский военный министр. Немцы заставили его подписывать акт капитуляции в 1940 году в том самом вагоне, в котором Фош подписывал акт победы в 1918-м. Невеселые игры. Через год униженный генерал Хунцигер попал в авиакатастрофу…


В нынешнем Пушкинском клубе на улице Буасьер, в особняке бывшего партийного общества «Франция– СССР», можно теперь угодить на выставку ювелирных изделий и на распродажу французских вин.

А это что? «Поцелуй». Чувственная скульптура Дуниковского на могиле какого-то его земляка, Антуана Черпликовского, кто он был, не знаю… Тут много отличных скульптур. А вот медальон Родена. Скульптура Осипа Цадкина. А это Октав Мирбо, как же, как же, романист, «Дневник горничной». Надпись на его могильной плите призывает творить добро и избегать ненависти, даже к злым людям…

А вот поэтесса Рене Вивьен. Она была на самом деле Полина Тарн, родилась в Лондоне. Совсем мало пожила бедная женщина. 32 года. Стихи на ее надгробии:

 
Утешилась, блаженствует душа,
Уснула наконец без силы.
Возлюбленная смерть, так хороша –
Ей жизни грех простила.
 

Отчего ж так. Неужто не была ей и жизнь в радость? Бедная, бедная Рене! Но смерть, конечно, надежнее жизни по части безгрешности…

А вот летчики-испытатели. Костес, Беллонте, Розанов. А вот актриса. Совсем молоденькая. Джейн Анрио. Погибла двадцати двух лет от роду при пожаре в «Комеди Франсез».

Снова подходит ко мне смотритель месье Антуан, может, просто тянет его к живому человеку, а может, надеется на скромные знаки дружбы…

– Которые из Южной Америки, – говорит он, – те ищут Эдгара Мане. Румыны всегда своего Георгиу ищут. А бельгийцы отчего-то все – Фернанделя…

– Да, да… Зубастый Фернандель, – я улыбаюсь месье Антуану. – Похож был на моего московского друга Костю…

– А может, вам богатых людей надо?! – предлагает месье Антуан. – Тут их много – Делесер, месье Коньяк-Жей с супругой, все большие филантропы…

– Не надо богатых, – говорю я. – Тут все равны. Но я просто погуляю, месье Антуан, гут столько знакомых, столько воспоминаний. Я здесь как дома…

…От площади Трокадеро и от авеню Президента Уилсона тянутся в сторону площади Звезды (Шарль-де-Голль-Этуаль) улицы, застроенные огромными домами (авеню Иена, Клебер, Марсо), в которых жили когда-то (да и нынче живут) люди состоятельные и знатные. Да и новые богачи здесь селятся тоже. Недаром же несколько лет назад именно на одной из этих авеню (на авеню Марсо) какие-то киллеры (судя по всему, русские) застрелили через бронированное стекло молодого новорусского миллионера, чем сильно озадачили непривычную к таким питерско-чикагским разборкам местную полицию.

На авеню Клебер уже в начале XX века стояли роскошные современные гостиницы вроде отеля «Мерседес» на углу Пресбургской улицы. Здание стиля «ар нуво» построено архитектором Шеданном. Над панорамными окнами его первого этажа – скульптурные изображения автомобиля и автомобилистов, истинная заря новой эры. Рядом (в доме № 19) раньше находился «Отель Кастилии», в котором до 1904 года жила королева Изабелла II. Позднее здесь появился отель «Мажестик», который был куплен государством, оборудовавшим в нем какие-то конференц-залы. И публика не замедлила собраться в этих залах. В июне 1921 года здесь состоялся европейский конгресс Русского национального союза. Присутствующие (их было три сотни) избрали своим председателем известного богослова, сторонника создания православного государства Антона Владимировича Картышева. Конгресс создал постоянный Русский национальный комитет, имевший целью «освобождение России от коммунистического рабства». В этих залах не раз проходили вечера русских писателей – Куприна, Мережковского и Гиппиус, Зайцева, Бальмонта, Бунина. В апреле 1926 года в одном из этих залов собрался под председательством Петра Струве Всемирный русский конгресс, имевший целью консолидацию всех сил, стремящихся к освобождению России от ярма Второго интернационала.

В доме № 52 по авеню Клебер жил некогда государственный деятель и нобелевский лауреат Аристид Бриан, который здесь и умер в 1932 году. В доме № 73 умер литовский поэт Милош. На соседней улице Амелен жил с 1919 года до своей смерти (в 1922 году) Марсель Пруст.

Параллельно авеню Клебер идет улица Лористон. На ней еще и в недавние годы жил писатель Владимир Максимов и помещалась редакция знаменитого эмигрантского (третьей волны русской эмиграции) журнала «Континент». А до того жила на той же улице лихая, остроумная дама, французская писательница, русская эмигрантка, интеллигентная азербайджанка из Баку, взявшая восточный псевдоним Ум Эль-Банин. Семидесятисемилетний Бунин называл ее «газелью» и «черной розой», а она описала этот эпизод последних лет его жизни в очень милой мемуарной книжечке «Последний поединок Бунина». Впрочем, незадолго до этих событий в ее квартирке на улице Лористон жил офицер оккупационной армии, знаменитый немецкий писатель Эрнст Юнгер, которому она поклонялась (как сорок лет спустя поклонялся ему Ф. Миттеран).

Авеню Клебер пересекает улица Буасьер. Когда-то на ней размещалось таинственное партийное общество «Франция-СССР». Теперь в этом особняке нормальный русский Пушкинский клуб, без кнопок и бронированной двери. Я был там однажды, на презентации прекрасной книги А.Васильева «Красота в изгнании». На той же улице (по сообщению того же А. Васильева) в доме № 59 размещалось до войны русское ателье мод «Лор Белен». Хозяйка его милая дама-эмигрантка Лора Бейлина, погруженная в тайны философии и эзотерики, делами занималась мало и отдала ателье под твердую руку балерины Тамары де Коби (урожденной Гамсахурдиа, дочери циркача-грузина и венгерской цыганки), женщины воистину романтической судьбы и самых разнообразных талантов. Дом «Лор Белен» специализировался на корсетах. Мода на женственные линии фигуры, которую на время потеснили девушки-гамены, эти твигги 20-х годов, мода эта вернулась в 30-е, и вот тут-то Тамаре пригодилось блестящее знание балетного костюма. Оставалось осваивать новые материалы. В 50-60-е годы знаменитая актриса Марлен Дитрих выходила на сцену в белом, усыпанном стеклярусом платье – и непременно в корсете, сделанном ее русской подругой Тамарой (так что мужские треволнения в зале были вызваны не только природными формами актрисы, но и искусством Тамары). Модельерским мастерством, личным обаянием и даром дружбы Тамары Гамсахурдиа де Коби (и конечно, ее платьями, бельем, купальниками, корсетами) восхищались такие прославленные женщины подлунного мира, как Марлен Дитрих (надпись на фотографии, подаренной ею Тамаре гласит: «Я Вас люблю, я перед Вами преклоняюсь. Марлен»), как Жаклин Кеннеди, как королева Югославии, как русская меценатка леди Детердинг, как баронесса де Ротшильд, как императрица Аннама…

Многие из огромных домов на авеню Клебер, где разместились ныне музеи, международные организации, посольства, раньше целиком занимали люди состоятельные. Скажем, если в домах № 2 и № 4 по авеню Иена и раньше размещались посольства, то вот дом № 10 целиком принадлежал принцу Роланду Бонапарту, от которого осталась здесь огромная (100 000 томов) научная библиотека и кое-какие наполеоновские сувениры. В этом доме родилась принцесса Мария Бонапарт, ученица Фрейда и сама знаменитый психоаналитик. Ныне здесь Французский внешнеторговый центр В доме № 51 по авеню Иена, где размещается ныне Португальский культурный центр, жил до войны промышленник-миллионер и меценат Галуст Гюльбенкян. Он собрал богатейшую коллекцию шедевров живописи, которую вы сможете увидеть, если судьба занесет вас в Лиссабон (там ныне великолепный Музей фонда Гюльбенкяна). Вообще, надо сказать, богатые обитатели квартала серьезно занимались коллекционированием. Мне лишь два-три раза доводилось бывать в здешних красивых (и пахнущих миллионами) квартирах, похожих на музеи. И надо сказать, что в случае удачи квартиры эти с их уникальными коллекциями произведений искусства и становятся музеями. Такой музей возник, к примеру, в доме № б на площади Иена, где жил лионский промышленник Эмиль Гиме, собравший огромную, на высокопрофессиональном уровне подобранную коллекцию яванского, кхмерского, афганского и индийского искусства, – здесь ныне один из богатейших музеев Парижа. Кстати, это здесь Максимилиан Волошин увидел скульптурный портрет египетской царевны Таиах, которая показалась ему похожей на будущую его жену Маргариту Сабашникову. Маргарита стала женой Волошина, потом ушла к другому, а заказанная Волошиным копия скульптурного портрета Таиах оставалась с ним до самой его смерти в Коктебеле в 1932 году.

Можно было бы насчитать полдюжины таких музеев в домах здешнего квартала миллионеров. Скажем, Музей моды и костюма во дворце герцогини Гальера. Герцогиня оставила городу Парижу не только свой дворец на улице Гальера, но и коллекцию произведений искусства. Человеку, знакомому с историей русской эмиграции, визит на улицу Гальера приводит, впрочем, на память не только коллекции здешних музеев и посмертную щедрость коллекционеров. Смутные чувства вызывает, увы, дом № 4 по улице Гальера. Во время войны в этом доме размещалась нацистская администрация по делам русских эмигрантов, которую возглавлял некто Жеребков. Это был страшный дом. Все русские эмигранты должны были отмечаться здесь, а тем, у кого в жилах текла еврейская кровь, ставили в паспорте особый штамп, и это означало для них верную гибель (о чем они еще не подозревали тогда). Во время освобождения, после прихода американской армии и дивизии генерала Леклерка, в доме этом водворился Союз советских патриотов (позднее переименованный в Союз советских граждан). Среди патриотически настроенных русских эмигрантов царила в первые послевоенные годы просоветская эйфория. Эмигрантам показалось, что в большевистской России-победительнице произошли какие-то положительные перемены. В этом их убеждала советская пропаганда. В доме на Гальера выпускали сразу несколько просоветских газет. Потом был обнародован указ о присвоении советского гражданства эмигрантам. Их звали возвращаться назад, и сам Молотов, посетивший Париж, обещал репатриантам заступничество. Чуть не половина русских парижан (около одиннадцати тысяч) взяли тогда советские паспорта. Из них около двух тысяч уехали в Россию, и о том, что они там изведали, догадаться нетрудно. Остальным не давали советскую визу: вероятно, в Париже они были полезнее для организаторов этой акции. Позднее стало ясно, что в России ничего не изменилось после войны к лучшему (преследование Анны Ахматовой и Михаила Зощенко было одним из первых послевоенных знаков несвободы и страха). Ну а патриотов с паспортами (как и здешних коммунистов) постаралась прибрать к рукам советская разведка.

Мне довелось быть знакомым с бывшим лидером Союза патриотов, моим парижским соседом Игорем Александровичем Кривошеиным. Он был сыном столыпинского министра (а позднее врангелевского премьер-министра), в войну сражался в Сопротивлении, прошел нацистские лагеря (и Компьень, и Бухенвальд), стал отчаянным советским патриотом, взял советский паспорт и в конце концов был выслан французами на долгожданную родину, Ну а там его (как позднее и его сына) ждали лагеря ГУЛАГа… Как страшно был обманут этот человек!..

Но прочь от дома с привидениями на улице Гальера! Попробуем забыть и об этом. Мы ведь так блаженно-забывчивы…

Вернемся к музеям. Напротив дворца герцогини Гальера на авеню Президента Уилсона раскинулись слитые воедино дворец «Нью-Йорк» и дворец «Токио» – два массивных здания на двух уровнях, построенные ко Всемирной парижской выставке 1937 года. Ныне здесь размещаются коллекции городского Музея современного искусства (часть собрания ушла в музей Центра Помпиду). Статуи на открытом воздухе, статуи в залах, аллегория Бурделя…

В постоянной коллекции музея – и Пикассо, и Брак, и Рауль Дюфи, и Вламинк, и Модильяни, и Матисс, и Руо, и Дерен, и Фуджита, и Леже, и Пикабиа… Здесь много художников и скульпторов русского происхождения, для которых Париж стал их городом, – Серж Поляков и Соня Делоне, Сергей Шаршун и Хаим Сутин, Лев Бакст и Никола де Сталь, Осип Цадкин, Жак Липшиц, Марк Шагал…

Музеи, квартиры-музеи и квартиры, которые еще не стали музеями, – живой современный район и удивительный музей мировой культуры… Все вместе скромно обозначено как XVI округ Парижа…

Но вот уже и площадь Звезды. Похоже, мы с вами совершили круг по правобережному Парижу. Малый круг. Один из кругов. Их могло быть и пять, и десять, да где ж найти время…

Б. Носик

ПРОГУЛКИ ПО ПАРИЖУ Правый берег

Редактор В. Румянцев Переплет А. Никулина Макет Р. Сайфулина Художественные редакторы К. Балаатова, Т. Иващенко Технический редактор Е. Ростовцева Корректор Н. Камышанская

Борис Носик» литератор и переводчик, более пятнадцати лет проживший во французской столице, вновь приглашает читателей уже знакомых с его книгой «Прогулки по Парижу. Левый берег и острова», на прогулку по Парижу, На этот раз по правому берегу Сены: дворец Карнавале, башня Сен– Жак, кладбище Пер-Лашез, сад Тюильри, Монмартр, Булонский лес… Интересно? Тогда присоединяйтесь!




    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю