355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Борис Тумасов » Кровью омытые. Борис и Глеб » Текст книги (страница 1)
Кровью омытые. Борис и Глеб
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 02:59

Текст книги "Кровью омытые. Борис и Глеб"


Автор книги: Борис Тумасов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)

Борис Тумасов
КРОВЬЮ ОМЫТЫЕ
Борис и Глеб




Из энциклопедического словаря. Изд. Брокгауза и Ефрона. Т. VII. СПб., 1890.

орис (в крещении Роман) Владимирович – любимый сын великого князя Владимира Святославича Равноапостольного. По начальной Киевской летописи, он рожден от болгарыни и при втором разделе земель получил в удел Ростов, которым до того владел Ярослав. Раньше, как видно из прибавлений к некоторым спискам летописей, бывших в руках у В. Н. Татищева, Борису был дан Муром. Второй раздел произошел около 994–996 гг. С этого времени до 1015 г. в летописях о Борисе нет никаких упоминаний. В 1015 г. заболел Владимир, и Борис был призван в Киев. Вскоре по его прибытии стало известно о вторжении печенегов, и Владимир посылает его с дружиною для отражения их. Борис нигде не встретил печенегов и, возвращаясь обратно, остановился на реке Альте. Здесь он узнал о смерти Владимира и о занятии великокняжеского стола Святополком. Дружина предложила ему идти на Киев и овладеть престолом. Но Борис не хотел нарушать святости родовых отношений и с негодованием отверг это предложение, вследствие чего дружина Владимира покидает его я он остается с одними своими отроками. Между тем Святополк, который, извещая Бориса о смерти отца, предлагал быть с ним в любви и увеличить его удел, отправил Путшу и вышегородских бояр для убиения брата: симпатии к Борису народа и дружины делали его опасным соперником Святополка. Путша с товарищами пришел на Альту, к шатру Борисову, ночью на 24 июля; услыхав пение псалмов, доносившееся из шатра, Путша решился обождать отправления Бориса ко сну. Едва только последний, вдвойне опечаленный и смертью отца и слухами о злодейском намерении брата, окончил молитву и лег на свой одр, как ворвались убийцы и копьями пронзили Бориса и его слугу, родом венгра, именем Георгия, пытавшегося защитить господина собственным телом. Еще дышавшего Бориса убийцы завернули в шатерное полотно и повезли. Святополк, узнав, что он еще жив, послал двух варягов прикончить его, что те и сделали, пронзив его мечом в сердце. Тело Бориса тайно было привезено в Вышгород и там погребено в церкви Святого Василия. Так погиб Борис, любимый сын Владимира и известный своей любовью к церковному пению и молитве, жертвою уважения к родовым понятиям, еще в цветущей юности (около 25 лет). Вскоре же пал от рук убийц, подосланных тем же Святополком, и брат Бориса – Глеб. Его тело также было погребено Ярославом (уже в 1019 г.) в церкви Святого Василия. Память обоих страдальцев осталась для России священной. Русские люди, и преимущественно княжеский род, видели в них своих заступников и молитвенников. Летописи полны рассказами о чудесах исцеления, происходивших у их гроба, о победах, одержанных его именем и помощью (например, о победе Рюрика Ростиславича над Кончаком, Александра Невского над немцами), о паломничестве князей к их гробу (например, Владимира Владимировича, князя галицкого, Святослава Всеволодовича, князя суздальского) и т. д. В 1071 г. Церковь включила их в число святых, и с того времени утвердился праздник Бориса и Глеба 2 мая, день перенесения их мощей в новую церковь, выстроенную князем Изяславом Ярославичем в Вышгороде. В 1115 г. их мощи вновь торжественно перенесены русскими князьями в построенную во имя Бориса и Глеба каменную церковь в Вышгороде. Впоследствии в их честь возникло много церквей и обителей в разных городах России. До половины XVI столетия летописец приводит более 20 случаев построения церквей в их честь. Самый факт их убиения служит для древних летописцев любимой темой для отдельных сказаний, из которых наидревнейшие и наиболее полные приписываются преподобному Нестору и черноризцу Иакову. «Сказание о св. Борисе и Глебе» по сильвестровскому списку издано И. И. Срезневским, с предисловием издателя, в 1860 г. В летописи под 1175 г. упоминается еще о мече Бориса, принадлежавшем в то время Андрею Боголюбскому.








Из энциклопедического словаря. Изд. Брокгауза и Ефрона. Т. XVI. СПб, 1890.

леб (в крещении Давид) Владимирович – князь муромский, сын Владимира Святого от болгарыни (по Якимовской летописи – от греческой царевны Анны), причтенный к лику святых мучеников; родился около 984 г. В 1015 г. Святополк, заняв Киев, хотел убийством сыновей Владимира (сам он должен считаться сыном Ярополка) устранить соперников по обладанию княжеством. Убив Бориса, он звал в Киев Глеба к опасно будто бы заболевшему отцу. Когда Глеб остановился в виду Смоленска, он получил от брата Ярослава известие о смерти отца, о занятии Киева Святополком, об убиении им Бориса и о намерении убить и его, Глеба; при этом Ярослав советовал ему не ездить в Киев. Когда юный князь со слезами молился об отце и брате, явились посланные к нему Святополком и обнаружили явное намерение убить его. Сопровождавшие его отроки, по известиям летописи, приуныли, а по житиям святого князя им запрещено было употреблять в защиту его оружие. Горясер, стоявший во главе посланных Святополком, приказал зарезать князя его же повару, родом торчину. В 1019 г., по занятии Киева Ярославом Владимировичем, заботами этого князя тело Глеба было отыскано, привезено в Вышгород и погребено вместе с телом Бориса в церкви Святого Василия. В 1072 г. в честь святых князей установлено празднество. Борис и Глеб в Древней Руси были самыми популярными святыми, чтимыми всем народом: об этом свидетельствует, между прочим, множество до сих пор уцелевших древних церквей в разных концах России, поставленных в память этих святых князей. Память святых князей празднуется 24 июля, Мощи их утрачены во время Батыева нашествия на Киев в 1240 г.





Глава 1


лето шесть тысяч пятьсот двадцатое от Сотворения Мира, а от Рождества Христова одна тысяча двенадцатое по первому раннему снегу из Вышгорода в Киев выехал великий князь Владимир Святославович. Отправился он не в громоздкой колымаге на полозьях, а в легких, плетенных из лозы саночках, которые тянули три впряженные цугом лошади.

Погода – не морозы лютые, дни теплые. Пушистый снег легко опускался на землю, таял на разгоряченных конских крупах. Днепр, еще не закованный в лед, катил свои темные воды. Обочь дороги леса, сосновые и березовые, редкие деревеньки в две-три избы с пристройками, копенками сена, ровно шишаки боевые, поля озимой ржи, едва припорошенные снегом. И все это, и дворы, и зеленя обнесены от дикого зверя бревенчатой изгородью.

Лошади бежали резво, поскрипывал полоз. Великий князь в шубе бобровой, в собольей шапке, сползшей на кустистые брови, сидел молча, молчал и молодой князь Борис, предпоследний сын Владимира Святославовича. Каждый о своем думал.

На чембурах приторочены к саням княжьи кони, а чуть отстав, рысили десяток гридней.

Прикрыл Владимир глаза, однако не дремлет. Мысли у него одна другую сменяют. И немудрено, жизнь-то эвон какая прожита. В юные годы на княжение в далекий Новгород был отправлен, а Ярополка и Олега, сыновей любимых, отец Святослав под крылом своим оставил. А все потому, что он, Владимир, рожден был рабыней Малушей. Тем его не раз попрекали. И даже тогда, когда задумал взять в жены Рогнеду, дочь полоцкого князя, та, отказав, укорила, не желаю, мол, разувать сына рабыни.

Но он, Владимир, князь новгородский, после смерти отца выступил на Киев против Ярополка, убившего Олега. Разорив Полоцк, силой овладел Рогнедой, заняв Киев и предав смерти Ярополка, взял в жены и его жену…

Потом не раз сомнениями терзался, правильно ли поступил, ведь непраздна она была, под сердцем носила сына Ярополкова, Святополка…

Господи, сколько же жен у него было и сыновей! Всех детей разослал по уделам. Сидят они князьями в Турове, Новгороде, Тмутаракани и по иным городам, а вот последышам Борису и Глебу княжества пока не выделил. Любит он их за нрав добрый. А может, еще и оттого, что рождены они в браке христианском, от жены любимой, красавицы Анны, крови византийских императоров?

Ох, сколько же ему пришлось воевать за нее! В Малой Азии усмирял врагов Византии, поднявших восстание против императоров византийских, а когда братья, цари империи Греческой Василий и Константин, отказались исполнить обещанное ему, князю киевскому, отдать в жены свою сестру Анну, Владимир осадил Херсонес и взял его. В том помог ему монах Анастас Корсунянин, пустивший стрелу с запиской в русский лагерь и в ней указав, где зарыта труба, по которой течет вода в Херсонес…

Там, в Херсонесе, Корсуни, как его называли русичи, он отрекся от язычества и принял христианство…

В Киев Владимир возвратился с царевной Анной, священнослужителями и крестил Русь. Сколько же тому лет минуло?

Князь пошевелил губами. Чуть боле двадцати, а поди ж ты, мгновением пролетели. Все прошлое у него перед очами: как по его повелению опрокидывали идолов, рубили их боевыми секирами, жгли, и сухое дерево горело с треском. Когда поленья трещали, лопались, люд выл, причитая по своим языческим богам…

А главного бога Перуна привязали к хвосту коня, волочили с горы по Боричеву свозу, а воины из боярской дружины палками колотили Перуна. Потом бросили в Днепр, и он поплыл вниз по течению…

Владимир наказал людям: «Коли пристанет где к берегу, отпихивайте его».

Бежал народ вслед за идолом, кричали: «Выдыбай, боже!»

Долго еще в лесных дебрях огрызался от несущих крещение духовников серебряноглавый Перун. И по глухомани народ стоял за своего языческого бога. Ждал, он придет и отомстит за свое поругание.

Вздохнул Владимир, приоткрыл глаза, покосился на Бориса. Тот на Днепр смотрел, взгляда отцовского не заметил.

В мать удались, подумал князь, что Борис, что Глеб. Лица тонкие, смуглые, очи серые… Растут сыновья Анны. Борису вон на шестнадцатое лето повернуло, а Глебу на тринадцатое…

Родила ему Анна сыновей, радовалась, да вот два лета тому назад умерла, а Владимир поручил сыновей иерею Анастасу. Нынче сомнение одолевает, замечает, у Бориса и Глеба не к военному делу тяготение, а к книжной премудрости. Настает пора напомнить им об уделе князя. Им дружины водить, беречь землю. Прошлым летом Борис с гриднями уже показал себя, когда отразил печенегов. В зиму степняки не опасны, а случится по весне либо в летнюю пору печенежский набег, снова пошлю на них Бориса, а с ним и Глеба.

Мысль на другого сына, Мстислава, перекинулась, какого в Тмутаракань послал. Крепко держит он в своих руках княжение тмутараканское, храброго сына родила ему Рогнеда. Да и Ярослав в Новгороде закрепился, только вот к варягам зачастил, к чему бы? Не замыслил ли чего конунг свевов Олаф? Уж он-то, князь Владимир, варягов знает, не с ними ли на Ярополка ходил? Варяги по его указанию и Ярополка убили. Терзался ли он, Владимир, случившемся? Нет! Разве Ярополк пощадил бы его?

Встряхнул князь головой, прогоняя непрошеные мысли. Вспомнил дядьку своего, наставника, брата матери Малуши. Сколько знает Владимир, Добрыня Никитич всегда при нем был, уму-разуму наставлял, военным действиям обучал. Поди, кто и любит его, Владимира, так это дядька… Матери Малуше и приласкать сына не довелось, бабка, княгиня Ольга, отобрала его у рабыни, а саму Малушу в Берестово отправили…

Не испытал Владимир материнской ласки, как и Борис с Глебом… И сызнова Анна на ум явилась, красавица греческая, Порфирогенита, сестра архонтов Василия и Константина. Не желала она идти в жены к вчерашнему язычнику в землю Великую Скифь. Однако сломилась, да только прибрал ее Бог…

Разве мог забыть Владимир, как на огромном дромоне привезли Анну в Херсонес и гридни киевского князя, все в красных корзно, пришли на пристань. Встала боярская дружина коридором, на щиты оперлась, преклонила колени перед будущей великой княгиней. Радостными криками огласился берег. Ликовали русичи, ликовали греки. Когда увидел Владимир неземную красоту Порфирогениты, он, повидавший не одну сотню наложниц, даже оробел. Но это на мгновение. Вскоре Владимир уже вел Анну к своему княжескому шатру. Никогда прежде не случалось такого, в эту первую ночь он, великий князь Киевской Руси, снял легкие сандалии с ножек гречанки. Она покорила его, и словно не было отворившего ворота Херсонеса и дани, какую затребовал Владимир с гордых херсонесцев…

Потом они плыли по Днепру в Киев, переправлялись через бурные опасные пороги, и Анна испуганно жалась к нему… Анна, Анна, была ли ты и почему покинула его?

А в Киеве, едва княжеская ладья бортом коснулась причала и ладейщики проложили зыбкие сходни, Владимир легко, на вытянутых руках перенес Порфирогениту на берег и под взглядами замершей толпы киевлян понес ее в Гору, в княжеские палаты.

Ту любовь к Анне Владимир переложил на сыновей, Бориса и Глеба. Даже в тонких чертах их лиц ему проглядывалась Анна.

Кони замедлили бег, ездовые взяли их за поводья, перевели через овраг. Прошлой зимой в этом месте опрокинулись сани вышгородского посадника, и тот поломал руку. Владимир оглянулся. Осаживая коней, дружинники перебрались через овраг, поспешая за санями, перевели лошадей на рысь. Впереди деревья подступили к самой воде, теперь княжий малый поезд ехал лесом. Высокие сосны с янтарными стволами и вечнозелеными шапками, казалось, доставали небо. Владимир любил это гордое осанистое дерево. Нравились ему и березы, они напоминали ему прекрасных женщин в белых сорочках…

В лесу тихо, и снег еще не засыпал многолетний хвойный настил. Оттого здесь пахло грибами.

Владимир набросил на ноги войлочную полость, в последние годы что-то стал мерзнуть, видно, подобралась к нему старость. Да и немудрено, скоро полсотни за спиной. В прошлые лета даже в самые лютые морозы не надевал катанки. Утро начинал, выбегая босым на снег, в одних портках, растирался докрасна, и никакие хвори не брали.

Господи, подумал великий князь, как скоротечно время, неуловимо оно, и всяк сущему не остановить его. Где начало бытия?

В отдалении в чащобе заревел тур. Князь встрепенулся, приложил ладонь к уху:

– Пора охоты наступает! – Повернулся к Борису: – Дивлюсь, не влечет тебя она.

– Да уж нет желания убивать. Живое хвалит Господа.

– Крепко же у тя, сыне, учение Божие. – Суровая усмешка тронула уста Владимира. – Этак ты и печенежина пожалеешь.

– Чего нет, того нет. Печенежин разбой несет. Тут не ты его, так он тебя.

– Истину сказываешь, там, где орда пройдет, смерть и разор. В последние годы будто поумерили мы пыл степнякам, реже их набеги. А все потому, как рубежи возвели; на Суле крепостица наша, на Трубеже заслоны, а паче Переяславль-город, и о стены его печенеги лбы разбивают. Чернигову защиту по Ос тру и Десне поставили, на Стручне-реке чьи крепостицы стоят? А валы, они ль не преграда конным степнякам и не со стен ли Белгорода калеными стрелами в печенегов метят? Мыслю, немало стараний к обороне земли Киевской и Мстислав приложил. Не ошибся, в Тмутаракань его отправляя. Город-то и княжество Тмутараканское ровно щит у Руси Киевской.

Говорил отец, а Борису припомнилось, как провожали Мстислава. Большим поездом отъезжал брат: гридни, обоз. Обнял Мстислав меньшего брата, промолвил:

– Настанет час, и ты, Борис, получишь свой удел, покинешь отцовский дом, в том суть жизни…

К словам отца прислушался, а Владимир говорил:

– …Сердца у вас с Глебом добрые, не по временам нынешним. А иногда мыслю, может, тем лед вражды между братьями растопите?.. Ведь чем мать ваша брала? Кротостью своей всех покоряла.

Саночки выскочили из леса, и снова дорога повела берегом Днепра.

– Скоро лед закует, – заметил князь, – тогда до тепла станет великий торговый путь. Днепр, как добрый батюшка для всех русичей, от племен словен до полян: тут тебе и мастерство, и хлеб, и торговля – все богатства происходят. Ведь отчего нас греки Великой Скифью именовали, только ли за славу воинскую? Нет, за богатства наши! Я это уразумел, когда князем новгородским сидел, чьи только корабли к нам не причаливали! И сказал я себе, если такое в Новгороде, так что же в Киеве? Да и пустился добывать стол киевский…

Снег прекратился, но подул ветер от моря Варяжского, холодный, с морозом.

– К утру заберет, не слишком ли рано, только Покров, – заметил Владимир и прикрикнул ездовым: – Поторапливай!

Защелкали кнуты, и кони взяли в крупную рысь. Князь смежил веки, его начало клонить в сон. Борис всмотрелся в даль, но до Киева еще было не менее часа езды, и молодой князь предался размышлениям.

Отчего его братья так не дружны? Сколько он помнит, по разным городам сидят сыновья Владимира, друг от друга не зависимы князья, но нет мира меж ними, а пуще всего неприязнь между Святополком и Ярославом. Они и к Борису отчего-то недобры, в этом он убеждается в редкие наезды братьев в Киев.

Борис не таил зла на них, он говорил «не ведают, что творят». По-настоящему Борис сердцем прикипел к Глебу. Еще о Мстиславе вспоминал с теплотой. Пока тот жил в Киеве, ничего худого не сделал он ни Борису, ни Глебу и никому из других братьев не позволял обижать их.

Борис подумал, какой же удел выделит ему отец? Однако куда бы ни послал его великий князь, он будет доволен. Была бы тишина и покой на земле. Не родись он князем, стал бы священником, утешал бы людей в горе, напутствовал словом Божьим.

Но об этом Борис отцу не говорил, знал, тем вызовет недовольство великого князя. А великий князь во гневе страшен, Борису хорошо известно. Разве не был его отец язычником? Христианство повернуло злое сердце князя Владимира к добру, думал Борис и мысленно благодарил за то свою мать. От многих слышал он о кротости Порфирогениты, но чаще всех рассказывал им, Борису и Глебу, о матери иерей Анастас. Здесь, в Киеве, он был ее духовным наставником.

Под топот копыт и покачивание саней вздремнул княжич. Вдруг послышался ему женский голос. Чей и почему такой знакомый? Да это же мать говорит ему, Борису.

– Мама, – шепчет княжич.

Он хочет открыть глаза, увидеть ее, но понимает, что все это чудится ему во сне. Анна говорит ему ласково:

– Сын, Богу ведомо, как не желала я отправляться в землю языческую, к варварам, где все не так, как там, на родине– Но я исполнила судьбой предначертанное и в вознаграждение я увидела Русь крещеную. Вы, Борис и Глеб, мои дети, родились не язычниками, православными… И еще воздаю я хвалу Господу, что вера во Христа сильна в вас, княжичи…

Сказала, и исчез ее голос. Открыл глаза Борис и еще ждал долго, пока мать снова заговорит, но все напрасно, только стук копыт, щелканье кнутов и окрики ездовых.

Княжич покосился на отца, тот тоже не спал.

– Я мать слышал, – сказал Борис.

– Речь о ней вели, – насупился Владимир. – На коленях перед ее ложем стоял, молил, не умирай.

Скупая стариковская слеза затерялась в седой бороде. Великий князь отер глаза, вздохнул тяжко.

– Все в руце Божьей. – Борис снял рукавицу, положил ладонь отцу на колено.

«В руце Божьей, – мысленно повторил Владимир, подумав с огорчением. – Не воина, голос пресвитера Варфоломея слышу. Нет, надобно ему удел выделить, на княжение послать. Повременю маленько и дам им с Глебом города. Засиделись при отце, не обернулось бы во вред… Кому Киев наследовать, кому великим князем сидеть? Старшему Святополку, но злобен он. Ярославу, Мстиславу? Оставить бы Бориса, да опасаюсь кровавой вражды между братьями…»

Борис, словно прочитав мысли отца, промолвил:

– Не алчу власти я и не для нее рожден.

– Забудь о сказанном, – резко осадил его Владимир.

– Ты сын великого князя, чью руку познали многие враги, ты внук храброго Святослава. Не для иночества рожден ты, а для славы воинской.

– Я ли таился, когда орда на Русь ходила? – обиделся Борис.

– О том ли речь? На тя уповаю, коли на великое княжение сядешь, и не мысли, что княжить легко, князь не только меч обнажает, князь о других думает, о государстве!

– По старшинству в Киеве Святополку место.

– А то как я укажу! – оборвал сына Владимир и замолк надолго.

Борис помнил, как в прошлый набег орда угнала большой полон. Тогда он с дружиной догнал печенегов, отбил невольников и преследовал недругов до самой Дикой степи. Что же, если отец решил выделить ему удел, на то воля великого князя. Да и пора, эвон, его братья давно уже самостоятельно княжат, в Киев дань шлют.

У самого леса изба, топится по-черному, дым через дыру в крыше валит. У мякинника смерд закладывал коня в дровни. Заметив санки великого князя, отвесил поклон. За княжескими санями увязался с лаем пес. Ездовой хлестнул его кнутом, и пес, взвизгнув, отскочил. Княжич поморщился.

– Чем он те мешал? – укорил Борис ездового.

Вспомнилось княжичу слышанное от учителя, пресвитера Варфоломея: и, сотворив мир, Господь создал все живое… Но отчего поднимает руку сильный на слабого? Где ответ тому?

Учитель, пресвитер Варфоломей, был терпелив к своим школярам, редко наказывал. Всего раз и высек Георгия, сына боярина Блуда, когда тот заснул на уроке. Визжал Георгий, ужом извивался, но поделом, розга нерадивому в науку.

С Георгием у Бориса дружба, в жаркие дни бегали на Днепр, в лесу слушали певчих птиц, искали ягоды.

Георгий – озорной, лет пять назад затащил его, Бориса, к бане, где девки мылись, а те укараулили да и высекли их крапивой. Борис с Георгием долго в днепровской воде жар остужали.

Вспомнив о том, княжич улыбнулся. В науку пошло, не глазей запретного.

Неожиданно великий князь промолвил, то ли свое вспомнил, то ли к Борису обращался:

– Мы с Анной единожды в Смоленск плавали… Берега в зелени, по утрам тишина, и только всплеск весел да какая рыба, играя, хвостом ударит, вскинется…

В последние месяцы отец часто вспоминал мать, и невдомек ему, шестнадцатилетнему княжичу, что это старость подобралась к великому князю. Спросил:

– Отец, мать никогда не просилась в Царьград, не хотела побывать там, где ее родина?

Владимир долго не отвечал, наконец сказал:

– Она грустила, и я старался отвлечь ее. Для нее я устраивал пиры, брал на охоту… Но однажды, когда она сильно затосковала, меня одолела жалость, и я обещал, что снаряжу корабли и она поплывет на родину в Константинополь на целый год. Но я опоздал, она не дождалась того дня… – Помолчал, будто собираясь с мыслями, снова. сказал: – С Анной явилось на Русь христианство и грамотность. Отныне кто упрекнет нас в варварстве? Мы построили палаты из камня и Десятинную церковь, настанет день, когда по красоте Киев сравнится с Царьградом, но для того великим должен сидеть не варвар…

– Как то понять, отец? – поднял брови Борис. – Разве князь русов, принявший христианство, варвар?

– Варварство, сыне, не верой определяется – действиями. – И добавил: – Не застучат в Киеве молотки строителей, не поднимутся золотые главы церквей, егда у великого князя киевского не достанет сил набросить узду на степняков, и они будут угонять русичей в неволю и торговать ими на рынках Кафы. Ох-хо, не доведи Бог видеть, как продают людей.

Борис с отцом согласен, вражда между удельными князьями печенегам на руку. Но когда наступит тот мир и согласие? Княжич понимает, сегодня братья опасаются великого князя, а что будет завтра?

Чем ближе к Киеву, тем деревни чаще, многолюдней. Это земли великого князя и смерды, живущие на них, платят ему дань в полюдье. По санному пути князь и его бояре объедут деревни, соберут дань и свезут в клети. Зерно и крупы, мясо и мед на питание князя и его дружины, а пушнину и холсты, воск и кожи по весне продадут гостям торговым, и повезут они те богатства к грекам и в земли германские…

Борис прошептал:

– Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой.

Это из псалома, читанного ему, княжичу, учителем и духовником Варфоломеем. Отчего же он прочно засел в его памяти?

Поглощенный своими мыслями, великий князь не услышал слов сына, а Борис подумал, одному Богу ведом конец земного бытия человека. И сам для себя княжич решил: Господи, во всем я зрю мудрость Твою и Тебе поклоняюсь…

Всматриваясь в даль, Владимир близоруко щурился. Там вдали, за поворотом Днепра, лес отступит, и откроется Киев на холмах во всем величии. Мать городов русских, его, великого князя Владимира, стараниями отстроился, разросся, стенами прочными огородился, башнями стрельчатыми устрашает. Зорко стерегут город дружинники князя. Льнут к Киеву Подол и пригороды ремесленные. Звонят колокола Десятинной церкви, золотом отливают обитые медными пластинами киевские ворота. А на Подоле у пристани торжище по субботним и воскресным дням, шумное многоголосье, куда съезжается люд не только из ближних и дальних мест, но и гости иноземные, чьи корабли бросают якоря в днепровские воды.

Киев! Случались годы, когда набегали печенеги силой немалой, жгли посад и Подол, их отбивали, преследовали, пока тех не укрывала Дикая степь. Слободы сызнова отстраивались, ремесленный люд ставил на торгу мастерские и лавки, и жизнь продолжалась.

Здесь, на торжище, стояли и его, Владимира, полки, когда он явился из Новгорода отнять великое княжение у брата Ярополка. То время Владимир рад был забыть, да не в его силах.

Оправдание себе Владимир ищет в последующих деяниях. Это при нем Киевская Русь крыльями своими коснулась горбов угорских и земель пруссов, великой державой именуют ее чужеземцы, богатством и могуществом славна…

Подумал о том великий князь, и вроде легче на душе стало. Но тут же другой голос нашептывает: а что с Русью Киевской станется после тебя, Владимир Святославович? И сердце сжалось недобро.

– Господи, – едва слышно обращается великий князь к Богу, – вразуми сыновей моих! Ужли допустишь, чтоб разорили они содеянное мной? Услышьте, дети, голос мой, смирите гордыню свою…

– Киев! – воскликнул Борис, едва за поворотом леса открылся на холмах стольный город. Ездовые хлестнули кнутами, и кони ускорили бег.

* * *

Санки проскочили под воротней аркой, не сбавляя хода, подкатили к высокому крыльцу. Ездовые осадили коней, и великий князь выбрался из саней, размял затекшие ноги. Окинув взглядом двор и постройки, Владимир поднялся в хоромы. Следом вошел и княжич. Скинув шубу и шапку, Борис отправился на поиски брата. Время далеко за полдень, и молодой князь отыскал Глеба в малой горенке, где пресвитер Варфоломей прежде вел с княжичем занятия.

Осторожно открыв дверь, Борис прислушался. Глеб сидел за длинным столом, обхватив голову ладонями, а Варфоломей рассказывал ему.

– Прошло много лет, целые столетия, – говорил пресвитер. – Множество людей появилось на земле, и пока они боялись Бога, служили Ему, Господь не гневался на них.

Борис вспомнил, это он слышал от учителя в прежние лета.

Варфоломей поднял голову и, увидев Бориса, прекратил рассказ, сказал:

– Зайди, князь, не таись.

Борис низко поклонился пресвитеру, поцеловал руку. Варфоломей указал на лавку:

– Садись, сыне, поведай, доброй ли дорога была?

– Отче, учитель, позволь мне послушать твое повествование.

– Не надоел ли яз тебе, княжич. Эвон Георгий, друг твой, в школу носа не кажет. Меня стороной обегает. Поди, кириллицу успел позабыть, чать, помните, как он молитву ангелу-хранителю в голову не мог взять. Уж как я с ним ни бился. – Й Варфоломей улыбнулся. – Ну так на чем мы, Глеб, повествование закончили?

– Что Бог разгневался на людей, – напомнил Глеб.

– Да, так вот, увидел Господь, что сердца людские во злобе и деяния человеческие и помыслы суть развращения. И сказал Бог: «Истреблю с лица земли всех людей, которых я сотворил…»

Глеб удивился:

– Ужли Господь не мог простить им, учитель?

– Нет, ибо жизнь их была во злодеяниях.

– Но как в таком разе жизнь продолжилась? – спросил Глеб.

– А вот ты, княжич Борис, напомни брату, ты ведь Святое Писание чтишь…

Борис вспомнил:

– Перед очами Господа обрел благодать Ной. И Бог велел ему: сделай ковчег и войди в него с женой и сыновьями с женами. А еще возьмешь с собой, когда я напущу потоп на землю, всякого скота и птиц небесных, чтобы сохранить племя…

Посмотрел Борис на Варфоломея, будто спрашивал, так ли рассказывает.

– Ты был прилежный ученик, князь Борис. Не чета тебе, озорнику, Глеб… Особенно шалостями донимал меня, когда приходила на уроки дочь воеводы Светозара, Росинка. Ты, княжич Глеб, все норовил ее за косичку ухватить… Ну да ладно ужо, не стану держать вас боле. Пресвитер махнул рукой.

Когда братья покинули горницу, Глеб сказал:

– Инок Григорий в скит удалился.

Инок Григорий свой век доживал в Десятинной церкви, и сказанное Бориса удивило.

– Где скит тот?

– В нижних пещерах. Там, где разный люд пристанище находит.

В Киеве инок появился с первыми священниками да так здесь и задержался…

На поиски скита княжичи отправились на следующий день, едва отстояв заутреню. На братьях – подбитые мехом красные плащи-корзно, шапки круглые, соболем отороченные, на ногах мягкие сапоги зеленого сафьяна.

Дорога, верст пять, поросла деревьями и густым кустарником. Немудрена, люд разбойный нередко отсиживался в этих местах от приставов.

Ехали настороженно, положив руки на мечи. Накануне Георгий разбойниками стращал, а еще сомневался: где там отшельника своего сыщите?

У дьякона церковного спросили, ответил – в пещерах, а в какой, плечами пожал:

– Ищущий обрящет…

Солнце выбралось из-за туч, когда впереди показался Днепр.

– Тут пещерам начало, – сказал Борис. – Смотри, Глеб, может, тропинку приметишь.

Они спешились и, передав поводья гридину, принялись за поиск. Бродили долго, всматривались, надеялись увидеть вход в пещеру либо речь человеческую услышать. Но все напрасно. И когда потеряли надежду, Глеб вдруг воскликнул:

– Гляди, Борис, там внизу не лаз ли?

– А и впрямь.

У днепровского обрыва виднелся вход в нишу. Княжичи долго стояли у лаза. Наконец увидели инока.

Братья вернулись к гридню, взяли кожаные сумки с гречкой и салом, по крутой тропинке спустились к пещере. Когда подошли, отшельник возился у огня. Над небольшим костром висел закопченный казанчик.

Приезду княжичей инок не удивился.

Княжичи склонились в поклоне:

– Благослови, святой отче.

Инок осенил их двуперстием. Братья сложили приношение:

– Святой отче, прими наш скромный дар.

Опершись на посох, Григорий встал. На непокрытой голове ветер раздувал редкие, подобно пуху, волосы. Ветер забирался и в белую бороду. Выцветшие от времени глаза смотрели на княжичей.

– Господь воздаст вам за доброту вашу, – промолвил инок. – Заботами смердов, окрест живущих, сыт яз.

– Ужли от мирской жизни удалился ты, отче? – спросил Борис.

– В уединении покой обрел, ино воя жизнь в суете. В ските человек одному Богу служит.

Краем бескровных губ улыбнулся едва приметно.

И замолчал. Княжичи ждали, о чем еще скажет отшельник. Наконец тот снова заговорил:

– Скудная пища и молитвы удел мой. Радуюсь яз, у великого князя сыновья достойные.

– Не страшишься ли ты, отче, разбойного люда, поди, здесь их пристанище? – спросил Глеб.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю