290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Высокое небо » Текст книги (страница 2)
Высокое небо
  • Текст добавлен: 27 ноября 2019, 22:30

Текст книги "Высокое небо"


Автор книги: Борис Грин






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

– Под вечер звонил Николай Николаевич. Мне показалось, что он нас торопит с двигателем в связи с испанскими событиями.

Побережский качнул головой. Он что-то хотел сказать, но тут рысцой подбежала его секретарша.

– Иосиф Израилевич, на проводе Орджоникидзе. Соединили прямо сюда, в служебное отделение.

Рывком отодвинув стул, Побережский пошел к выходу. Сидящие за столом проводили его взглядами. А конструктор, нападавший на статью Микулина, вдруг сказал: «Кто спасает свое судно, тот капитан».

Было выпито еще немало вина, рассказан не один анекдот, прежде чем Побережский вернулся к столу. По лицу его было видно, что он еле сдерживает радость, но расспрашивать директора о разговоре с наркомом никто не решался.

Разлив по последнему бокалу, Побережский торжественно объявил:

– Товарищ Орджоникидзе просил передать всему нашему коллективу сердечные поздравления и благодарность в связи со сдачей завода в постоянную эксплуатацию. Ура, товарищи!

Нестройно прокричав «ура», все выпили. Тут же замигали электрические лампочки – давнишний сигнал к окончанию любых торжеств. Зал начал пустеть.

Побережский улучил минуту и шепнул Швецову:

– Серго сообщил, что представил наш завод к высокой правительственной награде. Это была самая счастливая минута моей жизни.

За порогом фабрики-кухни стояла холодная ночь. Со стороны завода накатывали волны могучего гула двигателей, поставленных на испытание. Этот гул словно отрезвлял, придавал силы. Люди выходили на улицу и, услышав его, улыбались, как будто они узнавали голос человека, по которому успели соскучиться.

3

Если хвалят конструктора, значит его хвалят за то, что он сотворил вчера и позавчера. То, что сделал конструктор сегодня, никому не ведомо. Только ему самому.

А запоздалая похвала и воспринимается по-особому. Конструктор реагирует на нее как бы в третьем лице и подчиняется неодолимому желанию примерять слова к истине. Он единственный отчетливо сознает, что его детище не только стало старше, но уже чуть-чуть устарело. Разговор идет на разных языках. Люди недопонимают, что конструкторская страсть не признает ни прошлого, ни будущего, только настоящее.

Давно ли Аркадий Дмитриевич целиком и полностью был во власти двигателя М-25? Этот мотор, первоначально задуманный конструкторами американской фирмы «Райт», предназначался отнюдь не для советской авиации. Чистым золотом пришлось расплачиваться за лицензию. Конечно, будь в то время своя подходящая конструкция, она бы и увидела свет. Но создать хороший двигатель дело не простое, а время подпирало: новый моторостроительный завод требовал загрузки.

Став лицензионным, американский двигатель поступил в полное распоряжение Швецова. Он считался хорошим до тех пор, пока был американским, а став нашим, словно разделся догола и открыл опытному глазу свои пороки.

Собственно, пороков, как таковых, он имел не больше, чем другие моторы. За звучным именем «Райт-Циклон» был неброский девятицилиндровый двигатель воздушного охлаждения. Его цилиндры располагались звездообразно в один ряд. И если об «американце» говорили, что это золотая машина, то только потому, что мы получили его за баснословную цену.

Уже через несколько дней, выбравшись из дебрей технической документации, Аркадий Дмитриевич мог со спокойной совестью сказать, что знает двигатель как свои пять пальцев. С этой поры он оказался во власти нового проекта.

С чем можно сравнить состояние конструктора, «заболевшего» идеей? Считают, с тем, что испытывает мнительный больной. В каждом движении жизни он умудряется видеть свою боль. Его мозг обретает редкую способность вырабатывать две мысли одновременно: одну, выражающую его как человека, и вторую, являющуюся отблеском неутихающего переживания. Они, эти мысли, сопутствуют друг другу.

Мозг конструктора в пору творческого подъема тоже становится источником параллельного мышления. Окружающие предметы вдруг приобретают очертания деталей, в причудливых ветвях деревьев видятся рационально уложенные трубопроводы, в случайно услышанном звуке слышится нота желанной песни мотора.

Конструктор садится за обеденный стол, принимает ванну, разговаривает с собеседником, а «вторая» мысль неотступна. Неясно, смутно она сопровождает его повсюду. И это до того счастливого мгновения, когда все перевернет вспышка озарения. Произойдет своеобразное короткое замыкание: блуждающая мысль встретится с краешком истины и, слившись с ним, совершит чудо открытия.

Все это Аркадий Дмитриевич переживал не однажды. И теперь, заполучив лицензионный мотор, он с радостью ушел в поиск.

На чертежном столе Швецова «американец» благополучно скончался, смертью своей возвестив о рождении нового мотора. В его паспорте значилось: мощность – 635 лошадиных сил, число оборотов – 1700, вес – 435 килограммов. Получив новое подданство, «Райт-Циклон» получил и новое имя – М-25.

В это время Поликарпов был уже именитым автором истребителя И-15. Демонстрируя невиданную скороподъемность, его самолет за шесть с небольшим минут взмывал на высоту пять тысяч метров, а потолок машины почти вдвое превышал вертикальный пик. И все же конструктор решительно выбросил устаревший, по его мнению, мотор и поставил на свой истребитель новый, только что родившийся.

Это был прозорливый шаг. И-15бис получил не только наивысшую скорость, но и стал самым маневренным. О нем заговорили как об авиационном чуде своего времени. Газеты, склонные поддерживать табель о рангах, назвали его самым лучшим истребителем в мире. И это не было преувеличением. Возвратившись из Милана, Поликарпов привез диплом авиационной выставки и восторженный отзыв международного жюри: «Наиболее интересным признан скоростной самолет высоких аэродинамических качеств с мотором М-25».

Казалось, Поликарпов не выдержит напора славы. Но тут произошло новое событие, которое стало мировой сенсацией номер один. Газеты, состязаясь между собой в выборе крупных шрифтов, сообщали:

«21 ноября летчик орденоносец Владимир Коккинаки на самолете И-15 установил мировой рекорд высоты полета – 14 575 метров!»

Поликарпов и Швецов по-разному переживали успех. Первый зачерпнул славы полной мерой, второй остался в тени. Создатель самолета стал одним из популярнейших людей в стране, а о творце двигателя и не вспоминали. Это не было заговором молчания. Просто, так было принято. Любуясь птицей, люди не думают, что красивым полетом она обязана своему сердцу. О здоровом сердце как-то не принято говорить – оно словно отсутствует.

Два ощущения испытывал в те дни Швецов. С одной стороны, он не мог не разделить радость, которою жил весь завод. Дело было сделано, двигатель получил признание – не это ли главное? Но, с другой стороны, полное удовлетворение так и не пришло. Если хоть десяток кирпичей положен чужими руками, каменщик не вправе сказать, что сам выстроил дом. Так и конструктор, который имел дело с лицензионным мотором. Конечно, от «американца» немногое осталось, но нельзя было сказать, что от него не осталось ничего.

И все же в том, что страна получила замечательные истребители, была немалая заслуга Швецова. Лучше других это понимал сам Поликарпов. Потому он с таким нетерпением ожидал, что скажет Аркадий Дмитриевич дальше.

Телефонный звонок из Москвы, разговор с Поликарповым не застали Швецова врасплох. Около года он занимался проектом, который недавно завершил, и со дня на день новый двигатель должен был стать на заводские испытания. Если что и взбудоражило, то это нетерпение Поликарпова, его смешные иносказательные вопросы, сквозь которые проступала тревога.

Не было никакого сомнения, что наши истребители будут воевать в Испании. Может быть, они уже там. Но кто знает, какую технику получат мятежники? Возможно, им придет на помощь Германия, а там – Мессершмитт и Хейнкель, они не дремлют. Вот и выходит, что надо улучшать летно-тактические качества наших истребителей. Ведь с того момента, как Коккинаки установил мировой рекорд, прошло больше года. Для прогресса авиации это целая вечность.

Вот какими раздумьями был занят Швецов, когда Побережский вошел к нему в кабинет. Директор завода выглядел каким-то праздничным. На его пиджаке, против обычного, сияли три ордена, и могло показаться, что он заглянул лишь на секунду, прервав какое-то торжественное заседание.

Покосившись на открытую форточку, Побережский ткнул ее пальцем, после чего основательно уселся в кресло. Так садится человек, который зашел надолго. Потом он пристроил руку на узкой полоске стола, свободной от бумаг, и быстро побарабанил пальцами. Эти долгие приготовления свидетельствовали о том, что разговор предстоит серьезный.

Начал Побережский неожиданно:

– У меня два вопроса – сложный и приятный. С которого начнем?

Аркадий Дмитриевич расцепил сложенные на столе руки, развел их в стороны.

– Тогда со сложного, – вслух решил директор.

Первый вопрос оказался действительно сложным. По указанию Орджоникидзе, завод должен был в кратчайшие сроки резко увеличить выпуск двигателей для истребителей. Но нарком имел в виду не только серийные М-25. Он поставил задачу дать несколько модификаций мотора, которые бы отличались от базового большей взлетной мощностью. Само собой разумеется, что новые моторы должны без особого труда «вписаться» в отработанную на заводе технологию, ибо в противном случае овчинка не будет стоить выделки – потеряется дорогое, бесценное время.

Побережский повел головой, будто его теснил воротничок, и посмотрел на Швецова – как он воспринял сказанное?

Аркадий Дмитриевич неподвижно сидел за столом и встретил его взгляд, не изменив позы. В эту минуту он мог думать только об одном: «Опять отодвигается работа, за которую так хотелось взяться. Хотя, если ее все время отодвигать, то так и не удастся начать. Кто может предвидеть задания, которые дадут заводу через месяц, через полгода? Значит, придется как-то перестроить свой день, чтобы высвободить хоть немного времени. Как-то перестроить…»

Побережский знал, что, не оставляя текущих проектов, Швецов исподволь вынашивал идею двигателя поразительной мощности и выносливости. Несколько раз он заставал Аркадия Дмитриевича за какими-то расчетами, о которых сам Швецов сказал: «Это для будущего». Вот почему подчеркнуто спокойный взгляд Аркадия Дмитриевича сейчас объяснил ему многое. Но никакого утешения про запас Побережский не имел. Вместо утешения последовало жесткое резюме: задание государственной важности.

А второй вопрос, который приготовил директор, был и впрямь приятным, по крайней мере, не очень обременительным. Он уже говорил, что завод и группа ведущих работников представлены к правительственным наградам. Так вот, среди представленных и Швецов. Посему надлежит Аркадию Дмитриевичу заполнить анкету и набросать автобиографию. Срочно, сегодня же, а лучше всего прямо сейчас.

С этими словами Побережский легко поднялся с кресла, открыл форточку и, торопливо взглянув на часы, покинул кабинет.

Аркадий Дмитриевич продолжал сидеть за столом все в той же позе. Не сразу ему удалось сосредоточиться. В голове хаотично проносились обрывки фраз, сказанных директором, они и звучали в его интонации. Мысль перебегала с одного на другое, лишь фиксируя эти фразы, скользя по ним, не вникая в суть. Но смятение длилось недолго. Усилием воли с ним удалось справиться, и все встало на свои места.

Итак, задание Орджоникидзе. «Задание государственной важности». Там, в верхах, оперируют иными категориями, не такими, как главный конструктор завода. Обстоятельства требуют в срочном порядке иметь модифицированный двигатель, и в верхах выбирают одного исполнителя из многих. Авиация не косметика – нужно, значит необходимо. В широком аспекте такой подход, может быть, единственно правильный. Верхам попросту некогда задумываться над тем, что исполнитель, на которого пал жребий, обрекается на низкий к. п. д. Но об этом не может не думать сам исполнитель. Он становится перед выбором: либо превратиться в переваривателя чужих идей, либо все же найти пути к тому, чтобы стать творцом воистину.

Оседлать чужие идеи не сложно, совсем даже просто. Куда труднее заявить о себе как о творце. Это изнурительный труд, который, не исключено, отнимет годы и годы жизни.

Чудаки эти молодые ребята – конструкторы. С пеной у рта спорят, доказывают несправедливость того, что в конструкторском бюро Микулина больше комнат. Послушать их, так еще, чего доброго, уверуешь, что в этих квадратных метрах все будущее. Решительно не тот подход, не о том голова болит.

Получается заколдованный круг. Если всю дорогу ехать на модификации, конструкторский коллектив не заявит о себе во весь голос. А пока не создашь чего-то значительного, будешь ехать на злополучной модификации. Вот где кроется суть. А они говорят: комнаты!

Если как следует нажать на Побережского, комнаты будут. Вдвое, впятеро больше, чем сейчас. Но что толку? Безрадостное племя модификаторов заполнит новое жилище и будет продолжать свое унылое дело. Но тот же Побережский не пойдет на конфликт с верхами. Ведь, в конце концов, получая задание правительства, он как бы поднимает завод на ступеньку выше. За директором – производство, а оно во всех случаях не пострадает.

Значит, рассчитывать не на кого. Только на собственные силы. На себя и на молодых конструкторов, которые, хотя и заблуждаются, но негодуют со всей искренностью.

Вывод был неутешительный, но вполне определенный. Это принесло облегчение. Не иметь оружия плохо, но знать, что ты его не будешь иметь, уже хорошо, по крайней мере, не станешь попусту надеяться.

Но что произошло, почему после директора не было ни одного посетителя? Обычно до полудня в этом кабинете перебывает не один десяток человек, а тут – словно забыли сюда дорогу.

В тесной комнатушке, пышно именовавшейся приемной, кутая плечи в пуховый платок, сидела секретарша. Перед ней лежала раскрытая книга. Увидев Аркадия Дмитриевича, женщина виновато встала.

– Сидите, сидите, пожалуйста, – Швецов повелительно указал ей на стул.

Не дожидаясь вопроса главного конструктора, она сказала, что, уходя, директор распорядился никого не впускать, потому что Аркадий Дмитриевич обдумывает вопрос государственной важности. А анкета, сказал он, понадобится только к утру.

Не от этих ли слов к Швецову вернулось отличное настроение?

4

В доме все спят.

Пятиэтажный колодец с асфальтовым дном покорно принимает мириады тихих снежинок. Что-то сказочное есть в их замедленном падении. Будто каждая снежинка опускается на невидимой ниточке, свободный конец которой где-то там, в небе.

Матово отсвечивают схваченные морозом окна. Заснеженные гроздья кошелок, выставленных на холод, кажутся неуклюжими лепными украшениями. Впрочем, конструктивистский облик дома от этого не страдает. Особенно сейчас, за полночь.

Аркадий Дмитриевич с ключом подошел к двери, по привычке заглянул в почтовый ящик, отпер английский замок. Пахнуло теплом и тишиной. Только раздевшись, он услышал кошачье урчанье электрического счетчика и никогда не умолкающую водопроводную капель.

На столе в большой комнате лежала записка. Рука жены. «Не забудь поужинать».

И еще один листок. Газетная вырезка, а в ней подчеркнуты строки: «Общественную работу по яслям энергично ведет Швецова Нина Ивановна, жена главного конструктора».

Ужин давно остыл, аппетита не было. Аркадий Дмитриевич перешел в свой кабинет, включил настольную лампу. Все здесь казалось привычным и милым: и старый шкаф, до отказа набитый книгами, и яркие акварели, лесенкой висевшие на стене, и вечно заваленный бумагами стол, на котором распласталась мраморная доска с чернильницей, широкой, как глаз циклопа.

Рядом с доскою лежит небольшое, с яблоко, железное ядро. С виду оно круглое, только когда берешь его в руки, ощущаешь прохладу граней. Много доброго сделал этот кусок железа. Им забавлялись, как игрушкой, дети, в нужную минуту он заменял молоток, не один год служил письменным прессом. Очень памятная штука.

Когда-то ядрышко это отковал фасонными молоточками первейший кузнец Суксунского завода. Аркадию он приходился дедом по отцовской линии. Семилетний внук получил подарок от благодарного старика, которому открыл премудрости арифметики. Экспонатом российской истории казался внуку дед: в молодости он был крепостным на уральских заводах.

Многие годы Швецовы кочевали по заводам, с ними связана целая полоса жизни. Все дети у них урожденные заводские, Аркадий тоже. Он родился 25 января 1892 года в поселке Нижнесергинского завода, там его отец служил школьным учителем.

Заводские учителя были сродни перелетным птицам. Живет человек в поселке, учит детишек, вроде бы начинает обвыкать, а тут вдруг объявится какой-нибудь Сила Силыч и заявит во всеуслышание, что учитель плут книжный. Воевать с таким нет возможности, терпеть издевку гордость не позволяет – и вот уже собирает учитель свои пожитки и со всем семейством отправляется в другой завод. Так прошел Дмитрий Степанович многие уральские заводы: Нижнесергинский, Верхисетский, Сылвенский, Суксунский. И одна забота следовала за ним неотступно: поднять детей, дать им образование.

Семеро их было у Швецовых: четыре сына и три дочери. Как ни старалась Евдокия Моисеевна растянуть жалованье мужа, все не удавалось сводить концы с концами. Вот и переходили башмаки Порфирия к Аркадию, рубашка Евгения – к Леониду, пальтишко Илларии – к Вере, а потом и к Нине.

Кочуя по Уралу в поисках лучшей жизни, Дмитрий Степанович никак не мог пристать к желанному берегу. Но не потерял он на своем нелегком пути веру в будущее, не отказался от давнишних привязанностей. Благодаря ему в семье утвердился культ книги, любовь к прекрасному.

Возвышенная натура Дмитрия Степановича отлично дополнялась добрым нравом жены. Евдокия Моисеевна, поглощенная заботами о детях, старалась пробудить в них интерес ко всему окружающему, боясь, чтобы не огрубели детские сердца в житейских невзгодах. Зорко следила она за развитием детей, не давая погаснуть искоркам способностей. Дмитрий Степанович лишь довершал ее труды, щедро употребляя свое умение поднимать простые вещи до уровня высоких материй.

Все дети получили домашнее образование. Особым прилежанием в учении выделялся Аркадий. Он очень рано пристрастился к книжкам. Во время любимых детьми разговоров «обо всем», которые вечерами заводил отец, Аркадий утолял и не мог утолить свою любознательность. Острая память прочно закрепляла новые сведения, а пылкое воображение облекало их в фантастические одежды, помогая мальчику по собственной прихоти становиться то Кутузовым, то Дарвином, то Эдисоном.

В какие места ни забрасывала судьба Швецовых, это всегда был Урал, а значит – вековечные леса, светлые ручейки, хмурые скалы. Аркадий тонко чувствовал их красоту. Он любил бродить по лесным чащам, вслушиваясь в торжественную тишину. Бывало, тишина вдруг прорывалась тысячью лесных голосов, они звучали широко и свободно, а потом неожиданно замирали. Силой фантазии мальчик заставлял их звучать вновь, и тогда они пели только для него, рождая в душе чудесную музыку.

Исполнилось заветное желание матери: трудная жизнь не ожесточила детей. Они росли добрыми и мечтательными.

После одиннадцати лет учительства на заводах Дмитрий Степанович переехал с семьей в Пермь. Подошло время отдавать в учение Порфирия, а следом Аркадия и Евгения. Среднее образование детям мог дать только город.

Скромному народному учителю трудно было найти практику в большом губернском городе, и ради будущего детей он решился переменить профессию. Удалось получить место счетовода в управлении Пермской железной дороги. Новая должность, правда, не давала достаточного заработка, приходилось брать подряды в частных конторах. То была обычная для мелкого чиновника борьба за существование.

Летом 1901 года Аркадия зачислили в приготовительный класс реального училища. Он основательно разбирался в началах математики и физики, неплохо владел французским языком, весьма уверенно чувствовал себя в рисовании и черчении.

Невозможно говорить всерьез о призвании девятилетнего ребенка, и вовсе не ранним призванием Аркадия объяснялось то, что родители отдали его именно в реальное училище, откуда прямая дорога вела в технический институт. Все обстояло значительно сложней и, как это бывало почти всегда, диктовалось материальным положением. Начать с того, что в классической гимназии намного выше была плата за обучение, да и отбор строже – предпочтение отдавалось власть имущим. Не последнюю роль играло и то, что старший сын Порфирий к этому времени уже был реалистом-первоклассником, а значит, можно было рассчитывать на его помощь младшему брату.

Шли годы. Преодолевая нужду, Швецовы все же прижились в городе. Аркадий горячо полюбил Пермь с ее театром и публичной библиотекой, с ее пестрыми и шумными пристанями и величественной Камой. Выросший в близком общении с природой, он теперь приобщался к иной жизни.

Однажды Аркадия вызвали в канцелярию училища и велели ознакомиться с протоколом педагогического совета. Чувствуя, как кровь прилила к лицу, он прочитал:

«Обсудили заявление директора об освобождении от платы за право учения в первую половину 1905 года недостаточных учеников, заслуживающих того по своим успехам и поведению… По обсуждении этого вопроса и выслушании заявлений классных наставников о недостаточных учениках их классов, постановили освободить: Швецова Порфирия, Швецова Аркадия, Швецова Евгения».

Эти благодеяния унижали Аркадия. И лишь сознание того, что своими успехами в учении он и братья помогают отцу, успокаивало. Чуткая к детской гордости Евдокия Моисеевна называла сыновей «кормильцами».

Из протокола педагогического совета 18 октября 1905 года:

«Слушали заявление о том, что в среде учащихся старших классов училища наблюдалось за последнее время крайне неспокойное настроение, возбуждаемое и поддерживаемое разными посторонними обстоятельствами и влияниями. Такое ненормальное состояние учеников старших классов училища (IV–VI) имело последствием то, что в воскресенье 16 октября, собравшись по обыкновению для следования в церковь, ученики эти отказались от этого и заявили, что считают необходимым остаться в здании училища для обсуждения своих неотложных дел. Несмотря на сделанные им директором соответственные увещания, ученики упорствовали в своем решении и оставались до 2 1/2 часов пополудни, причем вели себя тихо и никаких иных беспорядков не произвели.

На другой, также праздничный день, 17 октября ученики тех же классов также не пошли в церковь и без разрешения его, директора, снова собрались в училище с той же целью обсуждения своих дел. Так же, как и накануне, ученики не позволяли себе никакого шума и грубого нарушения порядка.

Утром 18 октября все ученики своевременно собрались на общую молитву в зале училища и, закончив ее по обычаю пением народного гимна, спокойно разошлись по классам. Через несколько же минут, однако, после звонка перед началом уроков, ученики старших классов, выйдя из своих классных комнат, собрались в зале и через особую депутацию заявили ему, директору о том, что они просят его вместе со всеми преподавателями прибыть в зал училища…»

Из петиции учащихся старших классов:

«Наши воспитатели! Находя настоящую постановку воспитательно-образовательного дела ненормальной и совершенно не удовлетворяющей своему назначению, мы, ученики Пермского Алексеевского реального училища, примыкая к общему прогрессивному движению, приостанавливаем свои занятия, выставляя следующие требования:

1. Гарантия личности забастовавших учеников… 2. Соединение реального училища и гимназии в одну среднюю школу и уравнение мужских и женских средних учебных заведений.

3. Свободный доступ реалистов в университет наравне с гимназией впредь до единства средней школы. 4. Коренное изменение программы средней школы съездом выборных педагогов на следующих началах: а) преподавание естественных наук с современной научной точки зрения… б) сокращение курса древнерусской литературы и введение новейших писателей; в) упрощение русской грамматики и упразднение церковной… з) введение в курс старших классов политической экономии и законоведения, ознакомление с философией. 5. Общедоступное образование: а) право поступления во все учебные заведения без различия национальностей, сословий, вероисповедания, прием в высшие учебные заведения без различия пола; б) уменьшение платы за обучение и постепенное уничтожение ее… 8. Уничтожение полицейских мер в училище… 12. Уничтожение внеклассного надзора, необязательное посещение церкви и молитвы…»

Выслушав петицию, члены педагогического совета, казалось, онемели, а директор, будто испытывая приступ мигрени, сжал холеными пальцами виски и опустил голову. Но когда ему подали петицию, он снова пришел в себя и, задумавшись на какую-то долю секунды, деликатно отказался ее принять. Забастовавшие потребовали письменно подтвердить отказ, но все с той же деликатностью директор отказался сделать и это, обещая, однако, «снестись с господином попечителем Оренбургского учебного округа и довести до его превосходительства изложенные требования».

Вечером того же дня, когда вся семья была в сборе и на столе стоял ужин, Аркадий взволнованно рассказывал о чрезвычайном событии в реальном училище. Дмитрий Степанович то и дело перебивал его одобрительными возгласами, а Евдокия Моисеевна слушала молча и думала: «Вот и стал наш Аркадий взрослым».

Родители настаивали: надо кончать седьмой, дополнительный класс. Аркадий рассуждал иначе: лучше ограничиться шестью классами, они тоже дают право на аттестат, а оставшийся год употребить на подготовку для поступления в институт. Так он попал в «список лиц, желающих подвергнуться окончательному испытанию».

Весной 1908 года наступила пора экзаменов. Она не внесла видимых перемен. Испытывая свою блестящую память, Аркадий на удивление своим домашним, цитировал целые страницы учебников, с молниеносной быстротой решал алгебраические задачи, произносил длинные тирады на полюбившемся ему французском языке. Или садился за фисгармонию и музицировал. А то вдруг поспешно собирался, уходил на берег Камы и подолгу провожал взглядом редкие льдины, уносимые течением в солнечную даль реки. Вечером он усаживался за гроссбух, принесенный отцом, и погружался в нудную, но необходимую для семьи работу.

После экзамена по закону божьему реалисты писали сочинение «„Борис Годунов“ Пушкина (основная идея и ее развитие)», еще через день они сдавали экзамен по геометрии, затем – по французскому языку, по немецкому. На письменном экзамене по алгебре Аркадий особенно блеснул. В протоколе испытательной комиссии появилась запись: «Швецов Аркадий приступил в 9 час. 25 мин., подал переписанную набело в 11 час. 08 мин.» Всего один час сорок три минуты понадобилось ему, чтобы справиться с очень сложной алгебраической задачей и начисто переписать ее решение, занявшее более трех страниц. И уж совсем легко дался экзамен по физике. Под завистливые взгляды одноклассников он вытянул из веера разложенных билетов самый «счастливый» – первый. «Тело геометрическое и физическое. Вещество. Три состояния тела. Вес и масса. Изменения тел при нагревании»…

Пятого июня 1908 года педагогический совет училища выдал Аркадию Швецову аттестат о среднем образовании.

А через год – Москва. С нею связана большая часть жизни. Высшее техническое училище, лекции Жуковского и Бриллинга, первые шаги и первые успехи на конструкторском поприще, дружба с Цандером, жгучая радость признания… Все это принесла ему Москва.

…Воспоминания громоздятся одно на другое. Просто непостижимо, по каким законам они возникают, и почему картины детства значительно отчетливее иных событий недельной давности. Какой-то внутренний слух воспроизводит разговоры с некогда встречавшимися людьми, и люди эти предстают как живые, хотя их давно уж нет. И все переживается остро, как будто происходит заново.

А на столе все еще лежит нетронутый лист бумаги, на котором Аркадий Дмитриевич собирался писать автобиографию. Этот лист, как перевернутый в высоту волшебный экран, подвластный зрению только одного человека. И человек, боясь спугнуть дорогие видения, все никак не возьмется за перо. Может быть, потому, что он почти не склонен к воспоминаниям на людях, вслух, а вот так, как сейчас, они являются очень редко.

Лучше уж сейчас не писать вовсе. Лучше это сделать завтра, на заводе. А сейчас – спать.

Спать, спать, спать!

Уже давно погасла настольная лампа, но долго еще светился волшебный экран. Потом погас и он, уступив место недолгому и тревожному сну.

5

«Пришла беда – отворяй ворота». Придумали же люди! Как будто беда для них желанная гостья. А что отворять для пришедшей радости? Или она является к нам понемножку, и ворота слишком широкий для нее проход?

Всякое, конечно, бывает. Но 1936 год выдался для моторостроительного завода таким, что радость вылилась в стихийное явление. Торжество сменялось торжеством.

Прошло всего каких-нибудь два месяца, как отзвучали на вечерах возвышенные тосты, и произошло событие, перед которым померкло все предыдущее. Орджоникидзе сдержал-таки слово!

Постановление ЦИК СССР

от 28 декабря 1936 года

За освоение высококачественного авиационного мотора М-25 и досрочное выполнение производственной программы 1935 и 1936 гг. наградить Пермский моторостроительный завод орденом Ленина.

В поименном списке награжденных орденом Ленина была строка: …Швецова Аркадия Дмитриевича – главного конструктора.

Казалось, что жизнь соткана из одних праздников. Опять к Побережскому явились хозяйственники, и снова он распорядился: «Чтобы все было экстра-класс». Как и в октябре, по вечерам гремела музыка в клубе и на фабрике-кухне, только теперь провозглашались здравицы за орденоносный завод и первых заводских орденоносцев.

По коридорам заводоуправления, как угорелые, носились курьеры. За каких-нибудь три-четыре дня прибыло триста пятьдесят поздравительных телеграмм, и каждую нужно было вручить лично адресату. На пределе работал заводской коммутатор, еще не знавший такого бешеного напора. Не было отбоя от гостей, которые хотели лично засвидетельствовать свое почтение. Все это походило на осаду, но на такую, когда осажденные предпочитают капитуляцию, нежели оборону.

Радость, быть может, то единственное, что никогда не приедается. Еще ни один человек не жаловался на то, что она у него в избытке. Но с чем сравнить радость многотысячного коллектива? Это отнюдь не радость одного человека, умноженная во много тысяч раз.

Тут все сложнее.

Сначала была цель, единая для всех. Она была так далека, что порою казалась недостижимой. Но кому непонятно, что если ждать минуты, когда все будет готово, – никогда не придется начинать? А начав, люди ощутили желание победить. У них было дело, от которого не отказаться, которое не отложить, и они стали несравненно тверже. Большие препятствия перестали им казаться просто препятствиями. Теперь в них виделись неизбежные спутники большого дела, которые тормозили движение. И тормоза не выдерживали натиска, они гнулись и лопались и падали к ногам.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю