290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Высокое небо » Текст книги (страница 1)
Высокое небо
  • Текст добавлен: 27 ноября 2019, 22:30

Текст книги "Высокое небо"


Автор книги: Борис Грин






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Борис Грин
ВЫСОКОЕ НЕБО

Эта книга – документальное повествование о жизненном пути Аркадия Дмитриевича Швецова, выдающегося деятеля советской авиапромышленности, Генерального конструктора авиационных моторов, генерал-лейтенанта инженерно-технической службы, доктора технических наук, Героя Социалистического Труда, лауреата Государственных премий.



Множество людей помогало в работе над этой книгой: лауреат Государственных премий конструктор И. П. Эвич, Герой Советского Союза генерал-полковник авиации в отставке М. М. Громов, бывший первый секретарь Пермского обкома партии Н. И. Гусаров, Герой Советского Союза А. П. Маресьев и другие. Они охотно делились своими воспоминаниями, извлекали из личных архивов документы, фотографии.

Особенно ценной была помощь известного советского конструктора Героя Социалистического Труда профессора П. А. Соловьева.

Всем товарищам – сердечная благодарность автора.






ГЛАВА I

Разговор с Поликарповым. – «Семейный» вечер. – Побережский. – Первые ласточки. – Статья Микулина. – На проводе – Орджоникидзе. – Слава М-25. – Задание наркома. – Ненаписанная биография. – Первый орден. – «Дайте мощность!» – Нина Ивановна. – Приезд Чкалова.

1

В последних числах октября позвонил Поликарпов. Это было полнейшей неожиданностью. Ведь только на днях приехавшие из наркомата товарищи рассказали, что он отбыл в длительную заграничную командировку с правительственным заданием особой важности, разумеется, по авиационным вопросам.

Один из наркоматских буквально сгорал от желания показать свою осведомленность. В разговоре, там где нужно было ставить точку, он ставил многоточие. «Что за правительственное задание? О, об этом знают лишь немногие…» Дальше следовала сердечная и чуть виноватая улыбка: дескать, так уж случилось, что и я в их числе.

Заводские осторожничали, но по-своему. Нащупав слабинку наркоматского, они не задавали неположенных вопросов, а потихоньку подталкивали человека к последней ступеньке.

Голос, полный почтения, констатировал:

– Много еще такого, о чем знают немногие. Тайна – это не шутка.

Кто-то пустил просто так, наудачу:

– Человеку нужно два года, чтобы научиться говорить, и вся жизнь, чтобы научиться держать язык за зубами.

Слушая заводских, наркоматский чувствовал себя так, словно его испытывали на разрыв. Его неудержимо тянуло освободиться от тайны. Она никак не хотела находиться там, где ей положено, а все ворочалась, распирала изнутри, ехидно просилась к людям. Он же забавлялся тем, что разрешал ей выглянуть, и тут же загонял обратно. Впрочем, это была не просто забава. Он понимал, что пока таит свою тайну, она его пленница, но стоило ее выпустить – и они бы поменялись ролями.

Кончилось тем, что наркоматский заложил руки за широкий кожаный пояс френча, как бы давая понять, что игра окончена.

– Тайна, действительно, не шутка, – сказал он уже без многоточия. – Не могу не вспомнить изречения: «Один может открыть больше другого, но никто – всего». Между прочим, так говорят в Испании.

Разговор на этом оборвался. Заводские разошлись и только потом спохватились: наркоматский-то начал с Поликарпова, а кончил Испанией. Что это, намек?

Прошло несколько дней, а все не было времени хорошенько обдумать то, что взбудоражило товарищей. Только сейчас, в ожидании телефонного разговора с Москвой, Швецов вспомнил и наркоматского, и его намек, и понял, что связь Поликарпов – Испания сугубо однозначна. Если взглянуть на всю цепочку, то она выглядит примерно так: истребители конструкции Поликарпова либо уже воюют, либо будут воевать в Испании.

Телефонистка долго и безуспешно соединяла Москву. По-видимому, была повреждена линия, потому что женский голос монотонно и безнадежно звал: «Москва… Москва… Москва…» Внезапно набежал густой трубный шум, который поглотил все звуки, метавшиеся по огромной линии связи. Растаяв, он унес в провал половину слов, «…ква! …ква!» – повторяла теперь телефонистка.

Аркадий Дмитриевич улыбнулся. Он представил себе лягушку, да так явственно, что невольно поежился. В следующий миг воображение дорисовало тихую, будто темным лаком налитую заводь, окаймленную гибким камышом, маленькую лодчонку в одно весло.

Теперь уже не скоро придется увидеть все это наяву. Давным-давно оборвалась последняя паутинка бабьего лета. Вот-вот ляжет снег, и почти на полгода воцарится зима. Дни стали чуть не вдвое короче летних, а работы, наоборот, раза в два больше. Не сегодня-завтра уйдет на испытания новый двигатель, тогда вообще – ни минуты свободной. Вот и получается «ква… ква…»

Телефонистка добилась-таки своего. На линии стало тихо.

– Главный конструктор товарищ Швецов? У телефона главный конструктор товарищ Поликарпов. Говорите, пожалуйста.

– Аркадий Дмитриевич, здравствуйте!

– Здравствуйте, Николай Николаевич!

Эти сдержанные слова означали нечто большее, нежели обыкновенное приветствие. При встрече они бы непременно сопровождали дружеское пожатие рук. Так бывало всегда, когда приходилось свидеться. Но встречи удавались редко.

Швецов и Поликарпов впервые встретились в середине двадцатых годов. Аркадий Дмитриевич жил в ту пору в Москве и уже несколько лет работал на авиационном заводе «Мотор». Положение главного инженера не изменило его привычку жить незаметно. В авиационных кругах он вращался по надобности, а не моды ради, избегал шумных пирушек с летчиками – фаворитами сезона, не терпел тех, кто исповедовал веру в удачный случай.

Он знал, что его считают нелюдимом, но отнюдь не тяготился этим. Наоборот, радовался. Скольких толковых инженеров загубило их неумение управлять собою! Они искренне верили, что все успеют, и просчитались. Он же панически этого боялся.

Жизнь вознаградила Швецова за его добровольное затворничество. Он, никому не известный конструктор, по существу дебютант, принял участие в конкурсе на лучший двигатель для учебного самолета и вышел победителем. Стосильный М-11, решенный в виде пятицилиндровой звезды воздушного охлаждения, принес своему создателю широкую известность. Этому мотору суждено было стать первым серийным авиадвигателем отечественного производства.

Конструктору выплатили конкурсную премию. В Госавиатресте в торжественной обстановке ему вручили золотые часы с многозначительной гравировкой: «Первому конструктору первого советского авиамотора тов. Швецову». Но, может быть, самым значительным было то, что Поликарпов присмотрел новорожденный двигатель для своего тоже только что созданного учебного самолета.

Морозным январским утром 1928 года служители ангара Центрального аэродрома выкатили на линейку новенький У-2 пред грозные очи испытателя Громова.

Летчик глядел хмуро, был неразговорчив. Накануне он испытывал новый истребитель и вынужденно покинул машину в воздухе. Ему впервые пришлось воспользоваться парашютом. Прыжок оказался не совсем удачным: было ветрено, парашют занесло в сторону. Шелковый купол накрыл вершину березы, и Громов повредил ногу. Впрочем, это не помешало ему наутро явиться на новые испытания.

Поликарпов и Швецов были уже на месте в ожидании начала полета. Они, конечно, волновались, но каждый по-своему. Аркадий Дмитриевич отвлекал себя тем, что в уме прикидывал дальность знаменитого громовского рейса на самолете АНТ-3 – «Пролетарий» по европейским столицам. «Москва – Кенигсберг – Берлин – Париж – Рим – Вена – Прага – Варшава – Москва», – нашептывал Швецов, стараясь забыть о том, что сейчас его двигатель попадет в руки знаменитого Михаила Громова.

Поликарпов же ни на минуту не отходил от летчика. Торопясь, он горячо объяснял Громову, всматривался ему в глаза и в точности повторял их выражение, словно боясь ненароком позволить себе лишнее – улыбку или легкомысленный взгляд. Все же он не выдержал и засмеялся, давая себе разрядку:

– Двигателек-то каков, а? Перечесть бы его на собачьи силы!

Аэродромная обслуга услыхала и подхватила эту шутку, а Громов промолчал. Техник уже готовился провернуть винт, пора было забираться в кабину самолета.

Когда через несколько минут У-2 поднялся ввысь, оба конструктора, забыв обо всем на свете, неотрывно смотрели в синее небо. Парившая там серебристая птичка была их общей судьбой.

Через несколько лет Аркадий Дмитриевич чуть не лишился дара речи, когда вдруг узнал, что Поликарпов обвинен во вредительстве и осужден на немалый срок. Швецов только что возвратился из длительной командировки в Америку и, поотстав от московской жизни, решил справиться о новостях. Ему сообщили как новость номер один, что «достопочтенный Николай Николаевич пребывает в Менжинке на тюрположении». Без кавычек это означало: Поликарпов находится на тюремном положении и работает на авиационном заводе имени Менжинского. «В ЦКБ от ГПУ», – ехидничали болтуны.

Однако конструкторский талант Поликарпова не угасал. Николай Николаевич спроектировал несколько великолепных истребителей, первый из которых – одноместный биплан с отличной аэродинамикой – вскоре испытали в полете. На нем стоял двигатель М-22, который серийно выпускали на «Моторе», и главный инженер и конструктор Швецов радовался, что все обошлось очень удачно. А Поликарпов после первых же полетов своего истребителя был освобожден, о чем без промедления оповестили газеты.

Уму непостижимо, как это многолетняя симпатия двух зрелых людей, ровесников, не переросла в личную дружбу. Хотя, если вдуматься, то, пожалуй, нечему удивляться. Невозможно дружить конструкциям, можно дружить самим конструкторам. Но как быть, если их разделяет огромное расстояние? Интеллектуальным людям ничто не заменит живого и систематического общения – ни письма, ни телефонные разговоры. Расстаются они, и обрывается нить, которая, оказывается, крепче всего связывала.

В 1934 году Швецов покинул Москву и уехал в Пермь на новый моторостроительный завод. Поликарпов и не помышлял о перемене мест: самолетостроителю желательно держаться ближе к научным центрам.

Вновь они встретились в последние дни лета 1935 года. Пермский завод уже выпускал серийно новый двигатель, спроектированный Аркадием Дмитриевичем. Поликарпов, запросив данные о моторе, решил поставить его на свои новые истребители – биплан И-15 и высокоскоростной моноплан И-16 с убирающимися в полете шасси. Обе машины испытал Валерий Чкалов.

В тот раз они виделись и не виделись. Днями в Милане должна была открыться международная авиационная выставка, куда готовили И-16. Николай Николаевич и Аркадий Дмитриевич целыми днями пропадали на заводе, где оснащалась конкурсная машина. Нельзя было ударить в грязь лицом. Хотя бы потому, что в Италию выезжал сам Поликарпов.

Эта миссия очень взволновала Поликарпова. До того ему не приходилось бывать за границей. С особым выражением поглядывал Николай Николаевич на Швецова, который уже дважды побывал в Америке и, стало быть, четырежды пересек Европу.

Расставаясь, Поликарпов обещал приехать в Пермь, поглядеть новое хозяйство Швецова. Аркадий Дмитриевич улыбнулся: вырваться так просто из Москвы – неосуществимая мечта. Вот если официальным порядком, на предстоящие торжества по случаю пуска завода…

На торжества?

Николай Николаевич тронул Швецова за руку: мол, что-нибудь придумаем.

В самый последний момент он все же не утерпел и сказал Аркадию Дмитриевичу, что более всего будет ожидать новый двигатель. Чтобы и взлетная мощность у него была повыше, и оборотов побольше. Поставить такой моторчик на И-15 или И-16 – значит получить невиданные боевые машины.

Швецов тогда промолчал. Новый двигатель был еще только в первых набросках.

Иное дело сейчас, год спустя.

Многое изменилось за истекший год. Вот уже и завод принят в постоянную эксплуатацию – вышло на этот счет специальное постановление Совнаркома. Поликарпов, разумеется, так и не приехал – все не отпускали дела. Да, видно, теперь уж не приедет, раз его имя связывают с событиями в Испании. Пусть и перегнул малость наркоматский товарищ – ни в какую заграничную командировку Николай Николаевич не уехал, поскольку звонит из Москвы, но именно сейчас у него, короля истребителей, дел будет по горло…

Что же это он умолк? «Алло, алло!»

– Здравствуйте, здравствуйте, дорогой Аркадий Дмитриевич! – шумно выкрикивал Поликарпов. – С пуском завода вас! От всей души. Не собираетесь ли в наши края?

Вот тебе раз, сам обещал приехать в Пермь на торжества, а теперь, похоже, зовет в Москву. Что это, атрибут вежливости или какое-то дело?

– Дело есть к вам, Аркадий Дмитриевич, – продолжал Поликарпов, – дело большой важности. И я бы даже сказал – безотлагательное. Вы меня слышите?

Швецов слышит и отлично понимает, что волнует Поликарпова. Ему не терпится узнать, как дела с новым мотором. Конечно, он и не рассчитывает узнать по телефону подробности, его интересует «да» или «нет». Но что тут скажешь, если новый двигатель еще не прошел испытаний?

Однако с Поликарповым не отмолчишься.

– «Товарищ» еще не ложился на обследование? – иносказательно спрашивает он об испытаниях.

– Собирается днями, – отвечает Аркадий Дмитриевич.

– А что вообще говорят «врачи»?

– Полагают, что «товарищ» очень скоро станет в строй.

– Дай-то бог, – откликнулся Поликарпов с такой ноткой искренности, будто разговор действительно шел о человеке. – Как только все будет в порядке, пусть немедленно выезжает в Москву. С «братом». Мои «пострелята» очень ждут встречи.

«Вот оно что, – думал Швецов. – Поликарпову срочно нужны два экземпляра двигателя. Он, видимо, решил ставить их на свои истребители. Выходит, наши двигатели тоже будут воевать в Испании?»

– Вы меня слышите, Аркадий Дмитриевич? У нас они поживут недолго. Мы их пошлем к теплу, к солнцу, к апельсинам…

– Ну что ж, Николай Николаевич, в добрый час!

Окончив телефонный разговор, Швецов долго ходил по кабинету. Это и успокаивало и распаляло, а сейчас, пока он не осмыслил всего, что услышал от Поликарпова, ему нужно было вот такое неравновесие, нужно было чувствовать себя на ходу.

Что же получается? Все уповают на новый двигатель. Не один Поликарпов. Недавний гость из наркомата в общем-то был послом Орджоникидзе. Значит, в высших кругах тоже возлагают надежды. Впрочем, удивляться нечему: авиация будет причастна ко всем событиям нашего времени. Но вот что настораживает: как поведут себя наши самолеты и двигатели в боевых условиях? Ведь этого не знает никто, ни один человек. Неужто конструкторам необходимы войны? У нас фанатическая вера в то, что раз наше – значит, самое лучшее. Но вера – это всего лишь подпорка прогресса, но никак не фундамент. Нужно здесь, при заводе, рядом с ним, создать мощный конструкторский центр, который возьмет на себя двигатели. И не только здесь, в других районах тоже. Специализироваться на разные типы и классы. Все взять в свои руки и отвечать за это головой…

Аркадий Дмитриевич не сразу расслышал стук в дверь. Вахтер стучал тихо, будто не хотел, чтобы ему открыли. Но хозяин кабинета открыл и к своему удивлению услышал, что в заводоуправлении пусто: все давно ушли на фабрику-кухню, где начался семейный вечер, посвященный пуску завода.

2

Вот уже две недели в заводском клубе и на фабрике-кухне проходят семейные вечера. Утром у проходных появляется красочное объявление: «Сегодня гуляет литейный…» Или штамповочный, или сборочный, или какой-нибудь другой цех. А вечером в рабочем поселке вовсю громыхает духовой оркестр, сопровождая развеселые семейные шествия к месту праздника.

Прижимистый Побережский на сей раз не поскупился. Он вызвал к себе хозяйственников и сказал коротко и веско: «Чтобы все было экстра-класс». Разумеется, указание директора завода содержало немалую долю условности. Хозяйственники это сразу поняли и снисходительно улыбнулись.

И все же они превзошли собственное умение. На столах было все, без чего немыслима праздничная трапеза. Не было только того, без чего можно обойтись.

Когда Аркадий Дмитриевич вошел в большой зал фабрики-кухни, пиршество уже достигло зенита. Пахнуло теплой волной, ослепило ярким светом, оглушило многообразием звуков. Это не походило на обыкновенные ресторанные сидения. Все говорило о том, что здесь собрались люди, у которых много общего. Казалось, они пришли в гости к имениннику, а он почему-то оставил их одних, и теперь, в ожидании его возвращения, они расточают друг другу добрые чувства, предназначавшиеся для виновника торжества.

Аркадий Дмитриевич разыскал столик, за которым сидели жена и мать, и направился к ним. Едва он извинился за опоздание и наполнил бокалы, подошел Побережский с бокалом в руке. Шутя, он представился:

– Иосиф Побережский, президент компании Пермьаэронаутик. – И свободной рукой обняв поднявшегося ему навстречу Швецова, звонко поцеловал его в щеку.

Аркадий Дмитриевич не выносил фамильярности, понимая, что это фальшивая монета. Но порыв Побережского означал совсем другое. Никто не знает, что можно ожидать от стопроцентно счастливого человека, каким сейчас был директор завода…

С Побережским Швецову всегда было хорошо и покойно. Рядом с ним люди чувствовали себя, как под навесом во время дождя. Он умел предвосхитить событие, предотвратить беду. Ничто не могло выбить его из колеи. Любую трудность, непредвиденность он воспринимал с поразительным спокойствием, словно она встречалась ему по меньшей мере вторично.

Собственно говоря, Побережский и заманил Швецова в Пермь. Сделал он это тонко, с присущей ему дальновидностью. Когда в 1933 году Орджоникидзе направлял в Америку специалистов авиапрома, Побережский подсказал, что хорошо бы послать и Швецова – он однажды уже побывал в Штатах. Серго разгадал замысел Побережского, который был утвержден директором и начальником строительства завода в Перми: он думал о главном конструкторе. Назавтра в кабинете Орджоникидзе и состоялось их знакомство.

«Миссия Побережского», как ее назвал товарищ Серго, колесила по свету не один месяц. Директор завода не терял времени попусту, он методично обрабатывал Швецова, делая это, однако, весьма тактично, подбрасывая лишь пищу для размышлений.

– Америка еще укусит себя за локоть, – говорил Побережский, разрисовав пермский завод всеми красками. Начисто отказавшись от лобовой атаки, он продолжал: – А то, что наш завод в Перми, а не в Москве, меня нисколько не угнетает. Богатейшие у нас места!

Тут уж Швецов не мог удержаться!

– Совершенно согласен с вами, Иосиф Израилевич. Я ведь родом из тех мест.

Неожиданно для себя Побережский радостно выпалил:

– Тем более!

Такому человеку, как Побережский, можно было верить. Еще в Москве Швецову рассказали историю, после чего он сразу же, еще заочно, проникся к нему уважением. История была такова. Среди ночи в московской квартире Побережского (он тогда занимал высокий пост в наркомате) раздался телефонный звонок. Заместитель наркома сообщил: в одной из центральных областей погиб в автомобильной катастрофе директор моторостроительного завода, нужно без промедления подобрать нового директора. Помолчав, Побережский ответил: «Считай, что мы подобрали – это я». Замнаркома, помолчав в свою очередь, сказал: «Хорошо бы тебе выехать туда в ближайшие дни». Побережский ответил: «Не стоит откладывать. Выезжаю через два часа». В ту же ночь он покинул Москву.

Этот поступок отражал его характер. Он искренне верил, что ему на роду написано испытывать преодоление, и нисколько не тяготился таким предназначением. Все у него получалось просто к естественно. Возможно, он и не подозревал, что самою личностью своею вдохновлял других.

Так или иначе, а Швецов решил работать с Побережским. И никогда не жалел об этом.

Сейчас они сидели рядом за тесным столиком, уставленным дарами заводского праздника, разговаривали о самом обыденном, пили вино, и у обоих было легко на душе, как бывает легко людям, сбросившим с плеч тяжелую ношу.

Перекрывая нестройный гул голосов, кто-то за дальним столом запросил внимания. Тотчас все стали друг друга призывать к тишине, и уже вовсе не стало ничего слышно. Самозванный тамада (им оказался молодой технолог с главной сборки) взобрался на подоконник, ему подали большой бокал, он поднял его над головой – и все, как по команде, смолкли. Оглядев притихший зал, технолог вдруг смутился, понял, что забузил не подумавши, но поворачивать назад было поздно, и он крикнул: «Фашизм не пройдет!»

Зал содрогнулся от неудержимого раскатистого «ура». Все поднялись с мест.

Осоловевшие от пива и, казалось, дремавшие оркестранты спохватились и ударили в литавры. Раздирая слух безжалостной медью, гремела мелодия марша ВВС. Оркестру начали подпевать, и вот уже по залу понеслось:

 
Нам разум дал стальные руки-крылья,
А вместо сердца – пламенный мотор…
 

– А вы что же не пели, Аркадий Дмитриевич? – у стола вертелся какой-то незнакомый. Он прищурился, улыбаясь: – Не ансамбль?

Швецов не успел ответить. Побережский схватил наглеца повыше локтя, притянул к себе, угрожающе выдохнул: «С кем говоришь, сво…» Но не досказал, удержался.

Настроение было испорчено. Аркадий Дмитриевич засобирался домой, ссылаясь на предстоящий трудный день. Побережский и слышать не хотел. Загородив ему выход, он стал зазывать молодежь.

Подошел Эвич. Его встретили шумным возгласом: «А, первая ласточка!» Он смущенно заулыбался, принял из рук Аркадия Дмитриевича бокал, чокнулся поочередно со всеми.

– Садитесь, Иван Петрович, очень рад вас видеть, – Швецов указал молодому инженеру свободное место и сам сел рядом.

Первая ласточка… Так и осталось за инженером Эвичем это имя. Он не обижается. Чего уж тут обижаться? Любя называют так товарищи. Еще с тридцать четвертого.

Тогда, в августе 1934 года, на завод неожиданно приехал Орджоникидзе. Времени у него было в обрез, всего один день, тем не менее он не ограничился беседой в управлении. Сопровождаемый уральским уполномоченным наркомтяжпрома Малышевым, Побережским, Швецовым, нарком отправился по действовавшим и строившимся блокам. Удивительное чутье безошибочно вело его на отстающие участки, и короткие разговоры с рабочими помогли дорисовать общую картину.

Ходом строительства Орджоникидзе остался недоволен, об этом он заявил прямо. Его интересовало одно: что нужно предпринять для ускорения работ?

Побережский просил нажать на подрядчиков, поторопить с поставками оборудования. Швецов попросил прислать на завод хотя бы несколько молодых, энергичных инженеров с прицелом на конструкторские должности.

Орджоникидзе обещал помочь.

Не думал Аркадий Дмитриевич, что обремененный тысячами забот нарком без замедления выполнит свое обещание. Но уже 27 августа, через шестнадцать дней, по путевке наркомата прибыл Иван Эвич, только что окончивший факультет авиадвигателей Харьковского механико-машиностроительного института.

«Первая ласточка!» – воскликнул Аркадий Дмитриевич, отдавая прибывшего новичка во власть отдела кадров. Оттуда и пошло прозвище.

Вслед за Эвичем на завод потянулись другие специалисты. Из Москвы приехал Петр Тихонов с дипломом авиационного института. Молодой, красивый, общительный. Поразили его глаза – напряженно-внимательные, какие бывают у гипнотизеров и математиков. Он и впрямь оказался превосходным аналитиком, и невозможно было представить, что кто-нибудь другой мог возглавить расчетную группу.

– Разрешите к вашему шалашу? – Тихонов в нерешительности стоял у столика, за которым уже не было места.

– Что за вопрос, Петр Антонович, конечно же, к нам! – Аркадий Дмитриевич притянул свободный стул. – Но не лучше ли нам соединить столы, как вы считаете?

Все повскакали со своих мест и стали сдвигать ближние столы, а самые практичные направились в буфет, чтобы пополнить таявшие запасы.

Вниманием завладел Побережский, умевший со смаком рассказать анекдот. Но ему не дали договорить, захлопали в ладоши: товарищи возвращались из буфета с батареей бутылок, с блюдами, полными закуски.

«Всего каких-нибудь два с половиной года с этими людьми, а они как родные, – растроганно думал Аркадий Дмитриевич. – А ведь вначале казалось, что полжизни понадобится. Верно все же говорят: как бы высока ни была гора, когда-нибудь и по ней пройдет дорога».

Почему-то пришло на память первое знакомство с заводом. Это было в самом начале 1934 года.

Завод стоял лицом к городу, глядя на него парадным фасадом. Где-то в стороне маячила высоченная труба теплоцентрали, из нее широко струился дым и казалось, что гигантский хлыст взметнулся в морозном воздухе. У входа в управление молодые работницы, укутанные в жаркие платки, разгребали снег, из-под него проступал асфальт. На буром фанерном щите висели разномастные объявления, они уже успели отсыреть, поблекнуть. И все же, несмотря на столь обыденные вещи, во всем угадывались новизна и размах.

Спутник Швецова проводил его по гулкому, как тоннель, коридору к маленькому кабинету, отпер ключом дверь и стал у порога: «Первый шаг сделайте вы – на счастье».!

Счастливым ли был тот шаг? Аркадий Дмитриевич не однажды задавал себе этот вопрос и всякий раз уходил от ответа. Он всегда остерегался людей, которым или все нравится, или все кажется плохим, или все безразлично, и сам не принадлежал к таковым.

С одной стороны, он поступил правильно, уехав из Москвы. Какой конструктор не мечтает о том, чтобы создать КБ по своему разумению от самого что ни на есть нуля? В Москве этой возможности у него не было, в Перми он получал такую возможность.

Знакомые наркоматские «зубры» с расширенными от вдохновения глазами рисовали ему сладостную перспективу. Завод-гигант! Куда бросают фонды? Туда. Где Орджоникидзе сосредоточивает лучшие кадры? Там. Отсюда эрго: будь она трижды счастлива, эта Москва, но настоящему работнику на Урале будет не хуже.

Настоящими работниками «зубры» считали в первую очередь себя, однако сами из Москвы уезжать не торопились. Но говорили они так горячо и с такою восхитительной достоверностью, что речи их приобретали силу заклинания.

И все же на деле многое выглядело не так, как думалось. Конструкторское бюро и было и не было: весь штат – семнадцать человек. Это с архивариусом и секретаршей.

Приходилось биться за каждую единицу, за каждый лишний рубль на обустройство конструкторской службы. А тот же Побережский, отлично понимая, что Швецов требует самое необходимое, всякий раз уговаривал подождать, потерпеть, не настаивать. Чаще всего, правда, он складывал оружие, обескураженный простодушным взглядом милого ему просителя.

На днях, зайдя по делу к Побережскому, Аркадий Дмитриевич услышал полушутливую воркотню: «Откуда только берутся хорошие главные конструкторы у плохих директоров?» При этом Побережский потряс свежим номером газеты «За индустриализацию» – с нее он начинал день.

В газете была большая статья Микулина, известного московского конструктора, руководителя конструкторской службы Всесоюзного института авиационного моторостроения.

– Вслух? – спросил Побережский и, видя в глазах Швецова нетерпение, принялся читать:

«Этой осенью мне довелось побывать в Перми и посетить там недавно вступивший в строй машиностроительный завод. Завод этот вырос буквально на пустыре. На его строительной площадке раньше располагался манеж Пермского конезаводства. Завод был выстроен в короткие сроки и приступил к изготовлению машин новейших конструкций.

Подъезжая к заводу, я все время раздумывал над тем, как можно в такой короткий срок целиком перенести американскую культуру на почву молодого Пермского завода, создавшего свои основные кадры рабочих целиком из молодежи!»

Побережский довольно крякнул и многозначительно посмотрел на Швецова. Аркадий Дмитриевич улыбнулся.

«Уже въезжая на территорию завода, я заметил справа и слева большие корпуса 4-этажных жилых домов, окруженных с двух сторон аллеей молодых лип и цветников. В цветниках стояли скамейки с высокими спинками, сделанными по оригинальным чертежам. Фасад завода имел строго выдержанные архитектурные формы, а перед ним расстилалась небольшая асфальтированная площадь, на которой висят знакомые нам знаки регулирования уличного движения, обозначающие место разрешенной стоянки автомобилей».

Аркадий Дмитриевич нетерпеливо повернулся в кресле. Побережский заметил это, молча пробежал глазами газетную колонку и после солидного пропуска стал читать дальше.

«Под руководством главного конструктора работают четыре отдела: технический, конструкторский, опытный и эксплуатационный. Последний включает в себя школу, где обучаются работники заказчика и будущие эксплуататоры выпускаемой машины. Конструкторским отделом организована живая связь с эксплуататорами изделий завода, и на базе накопленного опыта главным конструктором ведется модификация новых образцов и усовершенствование изделий серийного производства.

Несмотря на то, что проектирование корпуса опытного отдела и его оборудование были отнесены на строительство второй очереди, конструкторскому отделу, работающему в весьма скудном помещении, удалось за короткий срок подготовить новую модификацию машины, которая после тщательной проверки и малосерийного производства будет пущена в серию.

Главный конструктор инженер Швецов показал нам также интересные опытные исследовательские работы над новыми механизмами, которые дали очень ценные результаты».

Аркадий Дмитриевич поймал себя на том, что строки Микулина о конструкторском отделе воспринимал так, будто они касались не его самого, а кого-то другого. «А ведь кое-что все же удалось сделать», – подумал он пристрастно.

К вечеру уже весь завод знал о статье Микулина, да и сейчас к ней то и дело возвращались за столами, где сидели конструкторы.

Кто-то сказал:

– Сытый голодному мелко крошит.

Это надо было понимать так: «У Микулина не конструкторское бюро, а игрушка, а у Швецова всего-то несколько комнат».

Один сказал, другие откликнулись:

– Что и говорить, Александр Александрович мог бы не констатировать, что у нас «весьма скудное помещение». Мог бы написать, что мы задыхаемся, что нас нужно срочно расширять.

– Еще Вольтер говорил: «Прекрасно быть скромным, но не следует быть равнодушным».

– Ничего, ничего, и бывалая лиса двумя лапами в капкан попадает.

Страсти накалялись. По мнению некоторых конструкторов получалось так, что чуть ли не Микулин повинен в том, что у них в конструкторском жуткая теснота.

– Но это же не соответствует истине, – остановил товарищей Швецов. – Мы становимся похожими на ту забияку, которая, не сумев дотянуться до винограда, говорит, что он кислый. Александр Александрович близко к сердцу принял наши заботы, обещал изложить их Орджоникидзе. И вообще, это очень душевный и доброжелательный человек.

Неведомыми путями разговор перебросился к событиям в Испании. Швецов вспомнил про разговор с Поликарповым и, наклонившись к Побережскому, сказал:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю