![](/files/books/160/oblozhka-knigi-bez-grifa-sekretno.-zapiski-voennogo-prokurora-150354.jpg)
Текст книги "Без грифа «Секретно». Записки военного прокурора"
Автор книги: Борис Викторов
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)
Несостоятельным оказалось и утверждение суда о том, что Думенко не признавал политкомов и противодействовал их работе. Наоборот, в архиве обнаружены документы, свидетельствующие о том, что Думенко добивался направления к нему в корпус политработников, а с теми, кто был у него в корпусе, в основном были нормальные отношения, хотя он резко критиковал некоторых из политработников за то, что они «отсиживались» в штабах и «не умели сидеть на лошади».
Думенко категорически отрицал, что он ругал Советскую власть и подрывал ее авторитет, действительно, суд никакими конкретными уликами на этот счет не располагал, да и само обвинение находилось в противоречии с отношением Ленина к Думенко и с тем, что Думенко добровольно встал на защиту Советской власти и жертвовал за нее своей жизнью…
Второй пункт обвинения гласил: «Не проводили неуклонно в жизнь утвержденные положения о регулярной Красной Армии. Своими действиями поддерживали и развивали дух партизанщины, не всегда беспрекословно и точно выполняли боевые задания, не боролись с достаточной энергией с грабежами, незаконными конфискациями, реквизициями и насилием над населением, пьянствовали сами и поощряли пьянство среди подчиненных». Неопределенные формулировки говорили сами за себя – «не проводили неуклонно», «не всегда», «не боролись с достаточной энергией». Между тем обнаруженные в архиве документы свидетельствовали о том, что было желание и стремление и самого Думенко, и его штаба успешно решить все нелегкие по тому времени задачи. Упрек в недостатках, упущениях, возможно, был справедливым, но он не мог, не должен был перерасти в обвинение, тем более в государственном преступлении…
Наконец, самое тяжкое обвинение: «В целях ограждения себя от политического контроля удаляли лиц, не разделявших их бандитские и антисоветские наклонности. С этой же целью организовали убийство военкома корпуса Микеладзе и покушение на убийство политкома связи штаба 9-й армии Захарова».
Если обстоятельства убийства военкома корпуса Микеладзе остались невыясненными, то относительно покушения на убийство политкома Захарова по материалам предварительного следствия установлено, что он случайно забрел в штаб Думенко и попал на общий завтрак работников штаба корпуса (без присутствия Думенко), где, по его утверждению, велись различные разговоры, направленные против коммунистов и комиссаров.
При проверке дела в архиве были обнаружены материалы, из которых следовало, что прибывший на работу в корпус Микеладзе установил с командиром деловой и политический контакт и поддерживал Думенко в проведении организационных мероприятий в отношении некоторой части непригодных политкомов и работников особого отдела корпуса. В архиве сохранились лично написанные Микеладзе донесения об этом в реввоенсовет 9-й армии. В архиве также были обнаружены приказы Думенко, его воззвания к бойцам корпуса, в которых осуждались имевшие место отдельные факты бесчинства по отношению к населению. К судебному разбирательству Реввоентрибунал подошел примитивно, поверхностно и предвзято. Хотя Реввоентрибунал вызывал в судебное заседание допрошенных на следствии свидетелей Ворошилова, Щаденко, Буденного, Пескарева, Ананьина и др., показания которых отрицались Думенко и другими подсудимыми, никто из свидетелей в суд не явился, а трибунал их явки не добился. Показания этих свидетелей нуждались в объективной проверке, так как были противоречивыми даже по одному и тому же эпизоду, разговору, по-разному интерпретировались, содержали ссылки на источники, которые остались не проверенными.
В деле оказались и стенограммы речей обвинителей и защитников Думенко. Ознакомление с ними убедило, что обвинители Колбановский и Белобородов (первый – работник трибунала, а второй – член реввоенсовета армии) никакими достоверными доказательствами виновности Думенко не располагали и свои речи построили на предположениях и с позиции осуждения вреда партизанщины вообще, «непонимания кое-кем важнейшей роли политработы и комиссаров в формировании Красной Армии, повышении сознательности, и боевого духа ее бойцов».
Солидаризируясь с этими правильными общими рассуждениями обвинителей, выступившие в судебном заседании защитники – юристы Шик, Бышевский и общественный защитник – председатель Донисполкома Знаменский в то же время очень тщательно проанализировали каждый эпизод, каждое предположение, из которых было составлено обвинение Думенко и других подсудимых. Читая их выступления, убеждаешься, насколько аргументированно были опровергнуты защитниками выводы предварительного следствия и заключения обвинителей о виновности Думенко и других преданных суду офицеров его штаба.
Между тем Реввоентрибунал вынес суровый приговор.
Составив свое заключение, в котором мы высказались за необходимость отмены вынесенного Думенко приговора как несправедливого, необоснованного, мы пошли на доклад к Генеральному прокурору СССР Роману Андреевичу Руденко.
– Оставьте… Я почитаю, – сказал он нам.
Через несколько дней он вызвал меня и автора заключения подполковника юстиции Беспалова…
– Вижу, вы провели очень большую работу. Согласен с вашими выводами. Подготовьте протест в Верховный Суд. Я подпишу… Но хочу отметить, что речь должна идти о реабилитации Думенко не только в юридическом, но и в политическом и военно-историческом плане… Думаю, что надо выяснить по этому вопросу мнение Генштаба.
Вскоре пришел ответ, подписанный начальником Генштаба маршалом Советского Союза Захаровым М. В. и заместителем начальника Главного политического управления генералом-полковником Калашником М. X. Сообщалось, что Думенко и его штаб необходимо реабилитировать и внести предложение о реабилитации Думенко в общественном мнении, через военно-историческую печать…
Мы, конечно, были удовлетворены таким ответом. Руденко подписал протест. Военная коллегия Верховного Суда СССР под председательством генерал-майора юстиции Н. Ф. Чистякова удовлетворила протест Генерального прокурора Союза ССР. Приговор выездной сессии Революционного Военного трибунала Республики от 5–6 мая 1920 г. в отношении Думенко Бориса Макеевича и осужденных вместе с ним сослуживцев из его штаба был отменен, а дело о них в уголовном порядке производством прекращено за отсутствием в их действиях состава преступления.
Занимаясь делом о судебном процессе, состоявшемся в мае 1920 года в освобожденном от деникинцев Ростове-на-Дону, над командиром Сводного конного корпуса Думенко Борисом Макеевичем, мы неоднократно встречали фамилию Жлоба. Он сыграл определенную роль в судьбе Думенко.
Из книги «История гражданской войны» узнаем: Жлоба Дмитрий Петрович, 1887 года рождения, член партии большевиков с 1917 года, из крестьян, участник первой мировой войны, младший унтер-офицер. Во время Октябрьского вооруженного восстания в Москве возглавлял красногвардейский отряд. В ноябре 1917 года вместе со своим отрядом был направлен в Донбасс в качестве военкома для организации защиты угольных шахт от банд генерала Каледина.
В 1918 году Жлоба командовал красногвардейским отрядом на Дону, затем 2-м революционным северо-кавказским полком, преобразованным впоследствии в кавалерийскую бригаду, получившую название Первая Стальная бригада.
В должности командира этой бригады Жлоба Д. П. был вовлечен в конфликт с командиром Сводного конного корпуса Б. М. Думенко. Участвовал в следственной Комиссии Революционного Трибунала Республики. Отрицая причастность кого-либо из бойцов своей бригады к убийству комиссара конного корпуса Микеладзе (хотя труп был обнаружен недалеко от его штаба), он в категорической форме утверждал, что убийство Микеладзе организовано Думенко и командирами его штаба, так как они ненавидели комиссаров.
Еще перед началом судебного процесса над Думенко Б. М. председатель Реввоентрибунала Кавказского фронта Зорин по телеграфу обязал Жлобу направить в Реввоентрибунал всех лиц, которые могут дать сведения об антисоветской деятельности Думенко, и явиться в суд самому. Зорин предупредил, что их показания в суде будут иметь важное значение, так как Думенко отрицает эти показания и называет их ложными.
Однако ни один из свидетелей, в том числе Жлоба, в трибунал не явились. Тогда Зорин доложил в Военный трибунал Республики об уклонении от явки в трибунал фронта Жлобы и Буденного, последний тоже давал показания в следственной комиссии и намекал на антисоветские настроения Думенко.
В ответ на свое донесение Зорин получил телеграмму заместителя председателя этого трибунала следующего содержания: «Не увлекайтесь слишком подробным выяснением всех деталей, обстоятельств преступлений. Дело имеет высокое общественное значение; со временем это теряется. Розенберг».
Зорин подчинился этому разъяснению и закончил судебное следствие без допроса в суде Жлобы и Буденного.
Несмотря на аргументированное даже не для юристов предложение общественных защитников не пользоваться непроверенными в суде свидетельскими показаниями, Военный трибунал все же положил в основу своего приговора показания Буденного и Жлобы.
Как выяснялось при проверке нами дела Думенко, Трибунал Республики имел указание Троцкого об осуждении и расстреле Думенко, который нанес ему личное оскорбление. Этому способствовали и показания Буденного, и в особенности Жлобы, который из корыстных и карьеристских целей был заинтересован в осуждении Думенко.
В Государственном архиве Советской Армии были обнаружены такие документы:
19 февраля 1920 г. Думенко Б. М. послал командарму 9-й Степину донесение: «Ввиду несоответствия занимаемой должности комбрига Первой партизанской тов. Жлобы, благодаря ему партизанская бригада настроена панически, не принимает боя, а отходит, прошу смещения комбрига тов. Жлобы и замены его другим командиром. Комбриг тов. Жлоба совершенно не знаком с военным делом».
Тем временем Жлоба обращается к члену Реввоенсовета 9-й армии Анисимову и тот, ссылаясь на него, докладывает Реввоенсовету Юго-Восточного фронта, что Думенко ведет себя, как Махно.
В ночь на 24 февраля 1920 г. Думенко со всем своим штабом был арестован.
В ту же ночь Жлоба становится вместо Думенко командиром Сводного конного корпуса и издает приказ:
«Я в 1 час 30 мин. после ареста комкора со штабом вступил во временное командование корпусом.
Все, кто не подчиняется мне и моему штабу, будут арестовываться, а в случае сопротивления расстреливаться на месте».
Недолго пришлось Жлобе командовать этим корпусом. В июле 1920 года Реввоенсоветом 10-й армии была создана комиссия для расследования обстоятельств и причин, вызвавших поражение конного корпуса под командованием Жлобы на мелитопольском направлении.
В докладе комиссии от 14 июля 1920 г. дана отрицательная характеристика Жлобе и признано необходимым:
«Назначение нового командира корпуса, ввиду явной несостоятельности товарища Жлобы, не обладающего качествами, присущими начальнику столь крупного войскового соединения, разменивающегося на мелочи и не охватывающего работы в ее полном объеме».
В связи с таким заключением комиссии Реввоенсовет 10-й армии снял Жлобу с занимаемой должности.
Однако Сталин и Буденный вступились за Жлобу. Он стал командовать кавалерийской дивизией, был награжден двумя Орденами Красного Знамени.
Буденный, например, вел со Жлобой такие переговоры по телеграфу: «Комбригу Жлобе. Хутор Черемской. 1 сентября 1919 г.
Для пользы общего дела войди в тесную связь с корпусом для совместных действий, оказывая поддержку 38-й и 32-й стрелковым.
При непосредственной близости смогу оказать поддержку организации другого корпуса под твоей командой. Если сможешь, приезжай. Лично поговорим. Шлю привет. Буденный».
Несмотря на поддержку, Жлоба после окончания гражданской войны был демобилизован (по собственному желанию или в аттестационном порядке – уточнить нам не удалось).
В 1956 году мы надеялись встретиться со Д. П. Жлобой, выяснить его отношение к реабилитации Думенко Б. М. Мнение Буденного на этот счет нам было известно.
Но Жлобы Д. П. уже не было в живых… Что случилось с ним?
1937 год. Д. П. Жлоба работает в Краснодаре начальником «Союзводтреста». Трест занимается освоением рисовых полей. Но разве может быть какой-то трест, в котором нет вредительства? Над Жлобой сгущаются грозовые тучи. Он понимает, что ничто не спасет его, даже то, что он – признанный герой гражданской войны, дважды орденоносец. Угроза надвигающегося ареста настолько велика, что единственная надежда у Жлобы – поискать защиты у Сталина и Буденного. Они-то знают его. И Жлоба уезжает в Москву. Удалось ли ему попасть на прием к Сталину, встретиться с С. М. Буденным, так и осталось неизвестным. «Врага народа» Жлобу находят в одной из гостиниц Москвы и по личному указанию Фриновского арестовывают. Он так и не увидел ни жены, ни сына – их тоже арестуют и осудят к лишению свободы на несколько лет.
По совместному нашему заключению с Комитетом государственной безопасности, Жлоба, как и его «вербовщики» Шебалдаев и Дорошев, были реабилитированы, так как дело было сфальсифицировано.
От принятого решения в отношении Жлобы некоторое чувство неудовлетворенности оставалось. Ведь Жлоба был повинен в гибели комкора Бориса Макеевича Думенко. Отвернулись и Сталин, и Буденный, когда над Жлобой нависла расправа со стороны НКВД в 37 году…
Судьба командарма 2-й Конной армии. Из Ленинграда от члена КПСС с 1917 года, бывшего комиссара Донского кавалерийского корпуса Е. Е. Ефремова пришло письмо. Он просил пересмотреть решение об объявлении врагом народа бывшего командарма 2-й Конной армии Филиппа Кузьмича Миронова.
Ветеран гражданской войны, Евгений Евгеньевич Ефремов аргументированно утверждал, что «обвинение Миронова в организации контрреволюционного мятежа в Саранске – результат фальшивой подделки Троцкого и его окружения».
Реабилитировать отца просил и сын Миронова – Артемон Филиппович Миронов. Он убежден, что отец осужден необоснованно, предательски уничтожен. «Его считали героем гражданской войны, а кому-то надо было объявить его врагом Советской власти, за которую он, не щадя своей жизни, боролся».
Наведенная справка свидетельствовала: приговором Чрезвычайного трибунала 7 октября 1919 г. командир Донского корпуса Миронов Ф. К. приговорен к расстрелу. 23 октября 1919 г. Президиумом ВЦИК помилован, затем командовал 2-й Конной армией. В феврале 1921 года назначен Главным инспектором кавалерии. По пути в Москву арестован, привезен в Москву, заключен в Бутырскую тюрьму и 2 апреля 1921 г. во время прогулки «случайно застрелен». В этих давних, покрытых таинственностью событиях, нам предстояло разобраться.
Сложной оказалась проверка дела на командира Филиппа Кузьмича Миронова.
Знали только 1-ю Конную и организаторов этой легендарной армии – Сталина, Ворошилова, Буденного. О 2-й Конной, совершившей не менее героические боевые действия в Крыму, не принято было ни говорить, ни писать. Все, что было написано, изъяли, спрятали за «семью замками».
Из архивных документов стало известно:
Ф. К. Миронов родился 14 октября 1872 г. в станице Усть-Медведицкой (ныне г. Серафимович) бывшей Донской области, в бедной казачьей семье. Окончил два класса гимназии, экстерном сдал экзамены за среднюю школу и был принят в юнкерское училище.
Первое боевое крещение молодой офицер принял в русско-японской войне в 1904–1905 годах. Его смелые и успешные рейды в тыл врага с командой разведчиков принесли ему славу, четыре ордена и звание подъесаула.
Вернувшись на Дон, Миронов становится активным защитником трудового казачества. В 1906 году он был делегирован в 1 Государственную думу с революционным наказом от Усть-Медведицкого округа, на обратном пути арестован, разжалован и уволен из войска.
В августе 1914 года его снова призвали в армию, восстановили в офицерском звании и направили на фронт командиром сотни в 32-й донской казачий полк.
Февральскую революцию Ф. К. Миронов встретил восторженно. Он горячо призывал казаков голосовать за большевистский список.
После Октябрьской революции Миронов открыто выступил против реакционного офицерства. Его активно поддержали рядовые казаки.
Он принял активное участие в становлении Советской власти в Усть-Медведицком округе и в организации борьбы с контрреволюционным восстанием Краснова.
Все, кто имел оружие, пошли во главе с Мироновым на борьбу с красновцами. Официально его отряды назывались «революционными войсками Усть-Медведицкого и Хоперского фронта», а Филипп Кузьмич был их командующим.
В июле отряды были объединены в «Усть-Медведицкую бригаду Миронова», которая в это время насчитывала около четырех тысяч штыков.
В жестоких боях с белогвардейцами бригада Миронова нанесла им тяжелые потери. Даже сам атаман Войска донского генерал Краснов вынужден был признать, что «немалую роль в освободительном движении в Усть-Медведицком округе сыграл войсковой старшина Миронов».
Краснов дважды объявлял за голову Миронова большое вознаграждение: 22 июля – 200 тыс., а в августе – до 400 тыс. руб.
Заслуги Ф. К. Миронова перед Родиной были по достоинству оценены Советским правительством. 28 сентября 1918 г. Президиум Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета под председательством Я. М. Свердлова обсуждал необычный вопрос – кого первым наградить только что утвержденной высшей революционной наградой – орденом Красного Знамени. Положение членов Президиума было нелегким. Надо было из многих представленных к награждению героев отобрать первых трех. В протоколе заседания Президиума ВЦИК № 15 от 28 сентября 1918 г. было записано:
Слушали:
«Телеграмму командиров 1 и 2 революционных Медведицких полков и 3 Булавинского полка тов. Березина, Дартенко и Иделева о присуждении ордена Красного Знамени командиру бригады тов. Филиппу Кузьмичу, отличившемуся в боях в Усть-Медведицком округе».
Постановили:
«Первым по времени знак отличия присудить тов. Блюхеру, второй – Тов. Панюшкину, третий – тов. Кузьмичу и сделать соответствующий доклад о них на заседании ВЦИК».
Что касается третьего кавалера ордена Красного Знамени тов. Кузьмича, то о нем долгое время ничего не было известно. Не получил он и награды. Только в 1963 году в результате тщательного изучения документальных материалов удалось установить, что командир бригады «тов. Филипп Кузьмич» – не кто иной, как Филипп Кузьмич Миронов. Подлинный текст телеграммы не обнаружен. При ее передаче фамилия командира бригады, очевидно, была пропущена. Искажены были и фамилии командиров полков.
В действительности ими явились Гавриил Михайлович Березов, Гавриил Иванович Бортенко и Родион Степанович Диделев.
Указанные в телеграмме полки входили в состав бригады, которой командовал Ф. К. Миронов. Именно он и был награжден за отличие в боях с белоказаками в Усть-Медведицком округе.
Слава Миронова гремела по всему Дону.
Как опытный военачальник, Миронов видел недостатки и упущения в управлении войсками фронта и со свойственной ему прямотой резко критиковал их, невзирая на лица и не стесняясь в выражениях. 26 ноября в донесении командующему 9-й армией А. И. Егорову он «от лица революции» еще раз заявил, что «так бороться нельзя» и просил разрешения «отправиться в Москву для доклада Совету Народных Комиссаров, что в рядах Красной Армии еще много носовичей»[60]60
Полковник царской армии Носович, вступивший на службу в РККА, во время боев на Царицынском фронте перешел на сторону Деникина и выдал врагу оперативные замыслы командования фронта.
[Закрыть].
В то время, когда Филипп Кузьмич Миронов готовил приказ о форсировании Северного Донца, поступила телеграмма народного комиссара по военным делам и председателя Революционного военного совета Республики Троцкого об отзыве его в распоряжение главного командования. В телеграмме говорилось: «Ввиду предположения дать начальнику дивизии Миронову более ответственное назначение предлагаю отправить его немедленно в Саранск, дабы дать возможность полевому штабу и мне ближе с ним познакомиться».
Приказ Троцкого был неожиданным и иезуитским. Он давно питал неприязнь к Миронову за его открытую и резкую критику. Так, в начале февраля 1919 года при штабе Южного фронта было организовано гражданское управление, на которое возлагалась организация гражданской власти в освобожденных районах. Миронов неоднократно критиковал плохую работу этого управления, но положение не менялось. Тогда в одном из писем на имя члена Реввоенсовета Южного фронта Сокольникова он прямо заявил, что «надо разогнать засевших в гражданском управлении шайку авантюристов, а вместе с ними и самого Троцкого».
Миронов не устраивал троцкистов, и в разгар наступления под благовидным предлогом повышения в должности фактически был снят с командования объединенной группой войск 9-й армии.
Миронов получил приказ принять командование Особым корпусом. При этом ему было сказано, что корпус находится в полной боевой готовности. Каково же было его негодование, когда он на месте увидел, что никакого корпуса нет. Миронов считал своим долгом доложить об этом В. И. Ленину и М. И. Калинину. 24 июня он телеграфировал им: «Назначая меня комкором особого, Реввоенсовет Южного фронта заявил, что этот бывший экспедиционный корпус силен, что в нем до 15 тыс. штыков, в том числе до 5 тыс. курсантов, и что это одна из боевых единиц фронта. Если такие сведения даны Вам, то я считаю революционным долгом донести о полном противоречии этих сведений с истинным положением вещей. Я нахожу это недопустимым, ибо… закрываем глаза на действительную опасность… Докладываю, что корпус имеет около 3 тыс. штыков».
Вскоре Миронова вызвали в Москву. 8 июля он был принят В. И. Лениным. На приеме присутствовали М. И. Калинин и комиссар по казачьим делам М. Я. Макаров. Около двух часов продолжалась дружеская беседа. Владимир Ильич внимательно ознакомился с докладом Миронова, в котором тот излагал свою стратегию и тактику по отношению к казачеству. Филипп Кузьмич сказал, что он «глубоко убежден в том, что казачество не так контрреволюционно, как на него смотрят».
Заручившись поддержкой руководителей Советского государства, Филипп Кузьмич с радостным настроением возвратился в Саранск, где находился штаб формируемого им Особого Донского корпуса. Для комплектования корпуса Миронов решил прежде всего использовать уроженцев Дойской области, бежавших от Деникина. С этой целью он обратился с воззванием «К беженцам Донской области»: «В прошлом году многих из вас красновская контрреволюционная волна заставила оставить родные степи и хаты. Много пришлось пережить и выстрадать. Обратный революционный шквал в январе растрепал кажущуюся мощь красновщины, и то, что он завоевывал долгими месяцами и ценою десятков тысяч тел обманутого казачества, пришлось сдать в течение двух-трех недель. Вы вернулись в свои углы, правда, разоренные, но все-таки в свои. В своей же хате и дым сладок.
Наша расхлябанность и разнузданность создали генерала Деникина и вновь пришлось всем нам искать убежища в чужих краях. Но этот второй раз и будет разом последним. Если одолеет генерал Деникин – спасения никому нет».
Филипп Кузьмич призывал всех казаков: «…невзирая на свои годы, лишь бы были крепкие руки, да меткий, верный глаз, все под ружье, все под Красное знамя труда, которое вручает мне сегодня революция. Только дружным усилием и натиском, только дружным откликом на мой зов мы сломим тех, кто изгнал нас. Только тогда мы, а не они, прислоним их к стенке».
Донцы горячо откликнулись на призыв своего земляка.
Ф. К. Миронов написал В. И. Ленину большое письмо, в котором резко критиковал отдельных партийных работников, проводивших неправильную, осужденную впоследствии партией линию сплошного «расказачивания».
Миронов значительно раньше понял, какую опасность таила в себе политика «расказачивания», и выступил против нее, за что подвергся травле со стороны тех, кто ее проводил на местах.
Письмо Владимир Ильич не получил. Формирование корпуса прекратилось. Травля Миронова усилилась. Распространялись провокационные слухи о якобы готовившейся им измене. Посыпались доносы о том, что Миронов опасен, что это новый атаман Григорьев, который выступит против Советской власти, как только закончит формирование корпуса.
Тем временем генерал Деникин рвался к Москве. 10 августа Мамонтов, прорвав фронт, пошел по тылам советских войск, 18 августа он занял Тамбов, через десять дней – Козлов, откуда эвакуировался штаб Южного фронта. Одновременно с прорывом Мамонтова генерал Кутепов занял Курск. Враг без остановки двигался к Москве.
В это тяжелое для Республики время Ф. К. Миронов потребовал отправить его с наличными силами на фронт. Настойчивость Миронова в той сложной и напряженной обстановке еще больше вызвала недоверие к нему.
23 августа в 2 часа член Реввоенсовета Республики И. Т. Смилга срочно вызвал Миронова к прямому проводу и потребовал объяснений. «Я получил сведения, – сказал Смилга, – что вы собираетесь выступить со своими частями на фронт без ведома Южного фронта… Я категорически настаиваю, чтобы вы своими несогласованными действиями не затрудняли бы наши армии».
Ф. К. Миронов ответил: «В создавшейся вокруг меня атмосфере я задыхаюсь. Фронт определенно нуждается во мне. Никакого осложнения я на фронт не принесу, а принесу только моральную поддержку и силу штыков дивизии. Я согласен влиться с сотней преданных мне людей в родную мне 23-ю дивизию, но лишь бы не переживать тех душевных мук, которые преследуют меня с 15 июля. Моя платформа ясна: борьба с Деникиным и буржуазией… Изменником революции я не был и не буду… Если вы, тов. Смилга, имеете чутье государственного человека, то я тоже категорически настаиваю не препятствовать мне уйти на фронт, только там я буду себя чувствовать удовлетворенным».
Это выступление в исторической литературе известно как «мятеж полковника Миронова». В специальном воззвании «к войскам Донского корпуса» И. Т. Смилга писал, что «Миронов изменил революции и Советской власти… На словах он защитник социальной революции, на деле он такой же предатель, «как Григорьев и Махно. Ему был послан приказ не двигать войска из Саранска с предупреждением, что, в случае неповиновения, он будет объявлен предателем. Вместо исполнения воинского долга он повел свои части против советских войск. Заявляю вам: «Миронов предатель и изменник делу революции и объявляется вне закона».
Смилга приказал войскам Донского корпуса «немедленно вернуться в Саранск и приступить к исполнению своих обязанностей. Мятежника Миронова живым или мертвым доставить в штаб советских войск».
Позже Смилга признал, что он был не прав. Правда, он всю вину свалил на командование Южным фронтом. «Можно смело сказать, – писал он, – что если бм не было сделано ряда политических и организационных промахов со стороны Юж-фронта, мироновского мятежа не было бы».
Однако страсти продолжали разгораться. Мнительный Миронов потерял надежду получить разрешение выступить с корпусом на борьбу с Деникиным, решил действовать вопреки приказу командования фронтом.
24 августа Особый Донской корпус под командованием Миронова, имея в своем составе «четыре тысячи человек, из них около двух тысяч вооруженных, тысячу коней, два орудия и около десяти пулеметов», покинул Саранск и двинулся на юг к линии фронта.
На подавление «мятежа Миронова» были направлены части запасной армии Республики под командованием Б. И. Гиль-Денберга и конный корпус С. М. Буденного.
Накаляя вокруг Миронова враждебную обстановку, местные газеты поспешили сообщить, что «из перехваченной переписки Миронова установлено, что он находился в связи с Деникиным; Миронов изменил подло, трусливо, не имея мужества сказать прямо, что он идет против Советской власти».
В действительности же Миронов шел не к Деникину, а на борьбу с ним, что подтверждается материалами суда и проверки.
Можно по-разному квалифицировать эти заявления и действия Миронова, но одно несомненно: любой командир, какие бы он ни имел выдающиеся заслуги, не имеет права на самоуправство, на неповиновение, тем более в сложнейшей военной обстановке. Миронов заслуживал наказания, но вопрос – какого?
К решению этого вопроса приложили свои руки Троцкий и Смилга.
Для расследования «мятежа Миронова» была учреждена «чрезвычайная следственная комиссия».
Троцкий внимательно следил за ходом следствия. Он дал указание провести «судебное разбирательство как можно более скорым темпом для того, чтобы достигнуть необходимых политических результатов».
Об отношении Троцкого к Миронову имеется такое свидетельство.
В статье «Полковник Миронов», написанной Троцким, утверждалось, что Миронов желал стать на Дону наказным атаманом, и, хотя уверял, что Деникин ему враг, помогал ему. «Нет никакого сомнения, – писал он, – что между ними натягиваются тайные связи, темные посредники переходят из деникинского лагеря в мироновский и обратно».
Никакими доказательствами для такого утверждения Троцкий не располагал и привести их в своей статье не мог.
Она была написана с расчетом на то, чтобы с помощью своего тогдашнего «авторитета» повлиять на дальнейшую судьбу Миронова и отомстить ему за критику.
Троцкий, как это видно из сохранившихся архивных материалов, сам подобрал состав суда. Обвинителем на процессе Троцкий назначил И. Т. Смилгу, того самого, кому не повиновался Миронов. Конечно, он не был беспристрастен.
Вот как в судебном заседании сам Миронов оценивал свои выступления того времени: «Я не выпускал из рук винтовки до первого марта 1919 года, когда мне удалось занять станицу Урюпинскую. Ведя объединенную группу из нескольких дивизий, везде устраивал митинги, разъяснял истинное значение коммуны, ибо был убежден, что то поведение, которое наблюдалось у отдельных лиц, могло сильно повредить делу и вызвать нежелательные явления, вроде восстания казаков, которое кадеты могли использовать в своих целях. Я не против идейного коммунизма, а против отдельных личностей, которые своими действиями подрывали авторитет Советской власти. Я обрисовывал все примеры очень рельефно, называл имена тех, кто совершал те или иные преступления, указывал на примеры и факты там, где они имели место. Я говорил, что если подобные безобразные поступки не прекратятся, то, закончив войну с Красновым, нужно будет оглянуться на коммунистов. Эти нападки на отдельные личности были приняты за нападки на Советскую власть и, читая газеты, я видел, что меня обвиняют в том, в чем не виновен и чего никогда не делал».
Миронов ничего не знал о том, что судьба его уже решена. В своем заключительном слове, отвечая на обвинение Смилги в том, что он должен был понимать и знать все последствия своего выступления, Миронов сказал: «Ко мне относились до сих пор враждебно и сейчас не доверяют, но я заявляю и всем своим поведением доказал, что не выступал против Советской власти».