Текст книги "Искатель, 2005 №5"

Автор книги: Боб Грей

Соавторы: Василий Ворон,Иван Хаустов,Сергей Дулев,Виталий Калмыков,Алексей Фурман
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

При этих словах екнуло сердце у Анастасии Михайловны. Она машинально заглянула через открытую дверь в полутемную залу. Ей и впрямь показалось, будто из-за алтаря доносятся какие-то шорохи. Старушка быстро открыла маленькое окошечко в двери. На крыльце стояли двое молодых мужчин в милицейской форме. У одного, высокого и полного, на носу сидели большие очки в роговой оправе, в руках он что-то держал – то ли мешок, то ли сверток. Другой, чуть пониже ростом, плотно сбитый, с темными усами, возрастом постарше, глядел в этот момент куда-то в сторону. Старушка толком не разглядела его лица. Убедившись, что действительно приехала милиция, она, подгоняемая страхом, не оборачиваясь, быстро открыла дверь. Оказалось, что был еще и третий. Невысокого роста, худощавый, в кожаной кепке, но, Боже, на лицо его был натянут чулок черного цвета. Старушка испуганно отшатнулась.

– Не бойтесь, я спецследователь. Вышел специальный приказ, по которому мы должны работать в масках.

Усатый зашел первым и сразу же спросил телефон.

– Пойдем, пойдем, батюшка командир, у меня в закутке стоит аппарат, – засуетилась Анастасия Михайловна.

Усатый представился капитаном милиции Фроловым. Оглядев полутемную церковь, строго спросил:

– Ничего подозрительного сегодня не заметили? Может, шум, может, что еще?

Анастасия Михайловна растерянно пожимала плечами, не зная, что и ответить. «Капитан» двинулся к телефону, бросив по дороге:

– Гарик, зажги несколько свечей, а то здесь темно как у негра в ж… И начинайте заниматься делом.

Глава 3

Удобно расположившись на тахте, Пэр, не снимая перчаток, взял в руки трубку. Повертел ее, поднес к уху и вдруг с силой швырнул аппарат. Тот громыхнулся о цементный пол и рассыпался на множество пластмассовых осколков. У Анастасии Михайловны широко раскрылись глаза.

– Ладно, бабушка, «финита ля комедия», как сказал Бельмондо. Бандиты мы, ясно? Будем твою церковь грабить. Твое дело сидеть здесь и не рыпаться. Будешь себя хорошо вести, мы тебя не тронем. Поняла?

«Ох!» Старческие ноги подкосились. Дрожащей рукой старушка оперлась о стену. Мозг медленно воспринимал кошмарную действительность. Душа православной сельской женщины упрямо противилась этому. Блуждающий взгляд ее затуманенных глаз наконец остановился на благостном лике Спасителя. Она заговорила как бы сама с собой:

– Чувствовало мое сердечко нехорошее, чувствовало, глупенькое. Будто дьявольское объявилось что-то окрест. В его проклятущие руки попали вы, ребятки.

Сатана вами помыкает. Одумайтесь, что сотворить собрались в Божьем храме. Грех великий на вас и потомство ваше ляжет, несмываемый грех. Да как можно? Немец, фашист окаянный, храм святой не тронул, а вы, внуки наши, от церковной юдоли нажиться хотите? Не совестно? А? Ох, мальцы, мальцы, страшное дело вы затеяли! Пока не поздно – остановитесь. И повинитесь перед Господом. Добрый он, простит заблудших чад. И я за вас помолюсь.

Старая морщинистая рука, трясясь, потянулась к крестному знамению. В этот момент в церкви раздался громкий треск, а потом шум чего-то падающего. Трехэтажный мат огласил храм. Пэр буквально выпрыгнул с тахты в полутемную залу, по дороге крикнув:

– Старая, сиди тут и не выступай! Байки свои будешь деду рассказывать. А сейчас заткнись – и из комнаты ни ногой!

Причиной шума было падение Бори-Аспиранта. Старый деревянный иконостас не выдержал веса жирного тела и проломился. Сам же «ценитель икон» в позе краба, потирая ушибленный зад, искал очки.

– Чего грохочешь, дурак? Хочешь, чтоб весь колхоз сбежался?

– Да вот деревяшка чертова сломалась. Да это ничего, на улице ветер, не слышно.

Пэр уставился на несколько икон, лежащих среди обломков.

– Стоящее нашли что? А где Гарик?

– Особо интересного пока ничего. Вот, – Борис кивнул головой на пол, – девятнадцатый век и начало двадцатого, и более позднего хлама много. Верх иконостаса почти весь олеографиями заставлен. А Гарик в хозяйственной клети работает. Должно быть, церковную рухлядь шмонает.

– Ладно, работайте. Ближе к дверям складывайте все. Чтоб сразу загружать. Я пока на улицу выйду. Погляжу что к чему.

Ветер не унимался. Временами он, правда, затихал, но почти тут же обрушивался со шквальной силой. Тучи, будто клочья грязной ваты, облепили черное небо. Разъедающая одежду ночная сырость ощущалась всеми порами кожи. Пришлось приподнять воротник шинели. Руки сами лезли в теплые карманы.

Пэр обошел вокруг церкви. Подошел к машине, прислушался. Удовлетворенный, не спеша покурил «в кулак». Поднявшись на небольшую паперть, он уже было протянул руку к двери. Но открыть ее не смог. Со стороны кладбища донеслось такое, что заставило вздрогнуть. Вой голодного пса, визг забиваемой свиньи, плач упавшего младенца, слившись воедино, резанули его слух. Пэр почувствовал, как кровь стынет в его жилах. «Что это?» – пронеслось в его обычно холодном мозгу. Он повернулся к кладбищу и машинально двинулся туда. Пэр остановился лишь тогда, когда ноги во что-то уперлись. Прорвавшаяся сквозь пелену туч луна высветила полуразвалившуюся могилу и накренившийся железный крест. Он забрел на старое кладбище, примыкавшее к церкви. Столетние дубы и полуразрушенные могилы окружали странного гостя. На какое-то время ветер стих. Пэр напряженно озирался, готовый ко всему. Прошло несколько долгих минут. Вдруг в противоположном конце кладбища послышался шорох. Человек внутренне сжался, словно кошка в минуту опасности. Шум не повторился. Усилием воли Пэр совладал с собой. Подчеркнуто громко сплюнул и выругался. Резко повернувшись, он бросился к церкви, твердя про себя: «Нервы, чертовы нервы. Кому здесь быть глухой ночью, да еще в непогоду? Показалось. Ничего. Не в таких «делах» бывали. Тут еще дура старая со своим богом. И вообще, мотать надо отсюда поскорее».

Непонятно откуда взявшийся резкий порыв ветра втолкнул его в церковные сени.

Работа шла полным ходом. Гарик что-то старательно упаковывал в мешки. Борис внимательно разглядывал икону, вертя ее в руках, стараясь уловить неяркий отсвет свечи.

– Все в порядке? – спросил Гарик.

– Да, но надо подсуетиться.

Почти бесшумно подошел Пэр к Аспиранту. Тот вздрогнул и, повернувшись, ошарашил счастливой улыбкой:

– Кое-что есть, Пэр. Не зря сюда прикатили. А говорили ребята, что один девятнадцатый век в Скобаристане остался. Смотри, это икона «Успенье Богоматери». Ручаюсь, не позднее семнадцатого века, а возможно, – Аспирант хитро подмигнул, – потянет и на шестнадцатый. Почерк северного художника, вероятно, Псковская школа. Конечно, время ее здорово затерло. Но гляди: приглушенный колорит, скудность цветов, достаточно естественные пропорции тела. А дерево, какое дерево! Я вот с нее снял киот, он много позже был изготовлен. Короче говоря, это – вещь.

Пэр молча, слегка насупившись, глядел на тусклый лик Богородицы.

– А это, – Борис нагнулся и свободной рукой поднял с пола икону, – «Илия Пророк». Тоже наверняка семнадцатый век. Вот смотри…

– Ладно, – хрустнул челюстью Старший, – лекции будем на досуге слушать. Укладывай «картинки», надо начинать грузиться.

Гарик сосредоточенно занимался своим делом. Оба мешка были наполнены, и он старательно их завязывал. Пэр подошел и приподнял один. В нем что-то звякнуло и хрустнуло одновременно.

– О! Вес есть! Чего накидал сюда?

Гарик, закончив работу, облегченно вздохнул. От усердия у него на лбу выступили капельки пота. Прикурив, он тут же выпустил мощную струю дыма в сторону фрески, на которой Серафим Саровский усмирял дикого медведя.

– Пока Доцент… тьфу, Аспирант наш иконами занимался, я тут по драгмету и прочим делам пробежался. Мне это как-то ближе, – ухмыльнулся Гарик. – В алтаре, на клиросе, или как там его зовут, даже в подклет заглянул. И вот результат, – он, довольный, указал сигаретой в сторону мешков, – чего попалось ценного – всё там. И кадила, и кресты, библии, еще какие-то книжки старинные в серебряных оправах, оклады и чаши серебряные, подсвечников несколько. Поповский мундир парадный, – он опять ухмыльнулся. – В общем, рухляди на два мешка набрал.

Веселость Гарика почему-то не пришлась по душе Пэру.

– Подклет, подклет, – передразнил он раздраженно товарища, – понабрался здесь умных выражений. Чего, грамотный сильно стал?

– Да нет, – несколько удивленно ответил Гарик, – Боря рассказывал – я и запомнил.

– Боря… Тоже мне профессор хренов. Всё, пакуйте иконы, будем грузиться.

Пэр заглянул в каморку. Анастасия Михайловна стояла на коленях перед ликом Спасителя. Молясь, она, казалось, не замечала, что творится вокруг нее. Пэр подхватил один мешок и двинулся к выходу.

– Пэр, – Гарик задержал Старшего, – а ведь в церкви должны быть деньги. Смотри, поп в выходные службу проводил. А в понедельник с утра в Питер укатил. Деньги наверняка собирали. На храм и прочую ерунду. С собой он их вряд ли повез. Я тут полазил в поповской каморке, но ни черта не нашел.

– Думаешь, большая сумма?

– В выходные здесь много народу бывает, с соседних деревень приходят, даже с города приезжают. Свечками торгуют, книжками. Народ крестится, венчается.

– Гм… да, неплохо было бы их разыскать.

– Надо бабку крутить. Не может быть, чтоб она не знала.

– Хорошо, сейчас загрузимся, а потом займемся деньгами.

Пэр глянул на часы. Маленькая стрелка уверенно приближалась к цифре «два». Погода не изменилась к лучшему. Луна была плотно укутана тучами. Сырой, холодный ветер пронизывал насквозь.

Пэр инстинктивно бросил взгляд на кладбище. Там было тихо.

– Мешки в багажник, иконы в салон. Я попробую завести.

Он сидел в кабине, когда растерянный голос Гарика помешал ему вставить ключ зажигания в замок.

– Пэр! Правое заднее спустило.

Луч немецкого фонарика высветил спущенное колесо. Буквально в двух шагах лежал раздавленный ящик, какой обычно служит для транспортировки консервированных овощей. В темноте, при развороте, машина съехала с накатанной дороги и прошлась по густой траве, где и словила колесом злополучный гвоздь. Крепкими русскими выражениями отвели душу. Но запаску все равно пришлось доставать.

Аспиранту поручили, пока шел монтаж, заняться поисками денег.

– Проведи беседу с бабкой. Можешь слегка припугнуть старую. Но в общем-то вежливо обращайся, – проинструктировал Пэр.

Когда тот ушел, Пэр словно сам себе заметил:

– В монтаже все равно не смыслит, так пусть лучше деньги пошмонает, может, и найдет чего.

Борис сразу же направился в комнату священника. Закурив, внимательным взглядом окинул помещение: «М-да, если Гарик не нашел, то мне тем более не повезет. Надо идти бабку раскалывать. Не может быть, чтоб она не знала». Рассудив так, он решительно направился в каморку.

С минуту Борис молча наблюдал, как старушка молилась, затем, почти перешагнув через нее, подошел к стене и решительно сорвал иконку. Повертев в руке, небрежно отшвырнул в угол.

– Конец девятнадцатого, не раньше. Хлам почти современный. Вот что, старая, Богу зубы заговаривать будешь потом, а сейчас колись: где поп деньги держит?

Глаза у Анастасии Михайловны стали неестественно большими. Будто дьявольское наваждение явилось перед нею. Она молча перекрестилась и подняла две потемневшие от времени дощечки. Ударившись о каменный пол, икона раскололась.

– Прости, Господи, неразумное чадо свое, бес попутал мальца. Не чует, что делает, – старушка перекрестилась.

Борис схватил ее за плечо и почти силой усадил на тахту.

– Бабка, хватит дурить, говори конкретно, где поп деньги хранит. По-хорошему тебя спрашиваю.

– Какие такие деньги? Незнамо мне никаких денег. Батюшка про них мне отчет не держал.

Борис не спеша достал сигарету, прикурил и, не церемонясь, выпустил дым Анастасии Михайловне в лицо.

– Врешь, вижу, что врешь.

– Ироды окаянные, церковь святую пограбили, дым поганый понапускали. Нету в вас ни совести, ни веры. Все продали за золото, проклятые. Мало того, что ограбили храм, так им еще и денег подавай. Не получите! – Анастасия Михайловна почувствовала прилив сил. Бодро и решительно она поднялась с тахты. Тряся в воздухе старческой рукой, Анастасия Михайловна атаковала молодого грабителя: – Немедля все верните на место. Все, до последнего крестика. И – на колени, грех свой великий замаливать. Сатанинское племя! Образумьтесь, пока не поздно. Что ты своей цигаркой поганой в святом доме коптишь? Брось немедля! Я тебе говорю, старая женщина!

Анастасия Михайловна закашлялась и замолчала. Ей казалось, что это говорит не она, а кто-то другой, моложе и сильнее ее, тот, кто не боится молодых бандитов.

От неожиданного натиска старой женщины Борис несколько опешил. Сигарета потухла, и он отшвырнул ее. На какое-то время воцарилось молчание. Но ненадолго. Сопротивление старухи вызвало приступ злобы у молодого человека. Глаза его сузились, пухлый подбородок затрясся. Рука не сразу попала в карман, но все же вытащила охотничий нож. Левой рукой Борис схватил старушку за грудки, правой – приставил нож к морщинистой шее. Впопыхах он даже забыл снять с лезвия кожаный чехол.

– Старая кочерга, я перережу твою сгнившую шею, если через минуту деньги не будут у меня. – Недоучившийся искусствовед завалил свою жертву на тахту и стал давить коленом на ребра. Наконец-то он догадался снять чехол, и лезвие блеснуло в глазах Анастасии Михайловны. Страха не было. Старушка шептала слова молитвы, но делать это было все труднее. С каждой секундой усиливалось давление мужского колена. Наступил момент, когда дышать стало невозможно. Казалось, что сердце почти остановилось.

– Там, – прохрипел голос, – там, – трясущаяся рука указала на тумбочку.

Оставив свою жертву, Борис, как зверь, в одном прыжке очутился у заветной тумбы и вывернул из нее металлическую банку. «Ага», – радостно прозвучал его голос, когда перед взором открылись заветные купюры. Было много мелочи. Анастасия Михайловна, тяжело дыша, с трудом приподнялась с тахты. Не хватало воздуха. Хотелось открыть форточку, но ноги не слушались. Она стояла полусогнутая, держась за край тахты. Борис, крепко сжимая банку, злобно уставился на старушку.

– У, старая ведьма. Прибил бы тебя, дуру. У! – Пухлый кулак взметнулся в воздух.

– Ох! – Анастасия Михайловна машинально дернулась в сторону от слишком близко пронесшегося мимо ее лица кулака. Слабые ноги не выдержали. Она упала, ударилась головой о край стола.

Несколько минут Борис молча глядел на распростершееся тело, ожидая, что оно зашевелится, и, кряхтя, бабка начнет подниматься. Но время шло, и смутная догадка стала овладевать им.

Хлопнула входная дверь, в церкви послышались мужские голоса.

– Старая сука, – выдавил из себя бандит. Со страшной силой он нанес удар по безжизненному телу. Носок ботинка наполовину вошел в старое тело. В дверях стоял Пэр. Борис услышал, как у него хрустнула челюсть. – Пэр, я не хотел, так получилось. Я только…

Короткий прямой удар в печень и столь же лаконичный по почке прервали растерянный лепет.

– Ублюдок! Я предупреждал тебя, козла вонючего! – Далее пошли еще более крепкие выражения.

Гарик схватил товарища за руку.

– Ладно, Пэр, хватит, успокойся, потом. Время поджимает.

Аспирант, немного оклемавшись, пытался что-то объяснить, но Пэр не слушал его.

– Заткнись, потом я с тобой разберусь. Сейчас времени нет.

– Надо было бы тело куда-то убрать, – нерешительно заметил Гарик.

– С собой посадим. Как Аспирантову тещу повезем, – огрызнулся Пэр. – Куда ни день – все равно найдут. Ладно, запихните куда-нибудь, но поскорее.

Пэр быстро пересчитал деньги. В банке лежало пять тысяч восемьсот рублей бумажками да рублей триста мелочью. Перевел в «баксы» – получалось около двух-53 сот долларов. «Не густо. Думалось, что больше будет. С бабкой, конечно, хреново получилось, 102-я по старому УК тянет. И все из-за этого чморя». Пэру вспомнился недавний разговор в машине. «А может, он ее специально укокошил? Гляди, рука не дрогнула бабку прибить. Слюнявый ведь, ему только с бабками и воевать. В принципе ведь она не мешала. Раньше утра шуму бы не было. Ну, потом про «ментов» наплела бы. Дескать, были такие, а может, вот такие. А теперь время драгоценное теряем. Колесо это еще подвело. Как говорится, все не слава богу».

Труп укрыли в подклете, в углу, где хранились цемент, краска и прочие стройматериалы.

Гарик и Борис уже сидели в машине, когда Пэр последний раз окинул взглядом церковь. В каморке сторожа мебель была сдвинута со своего привычного места, тахта измята, на полу валялся вдребезги разбитый аппарат. Еще больший беспорядок был в комнате священника, где в поисках денег и драгоценностей все буквально перевернули вверх дном. Печальное зрелище представлял иконостас. Левая его часть была разломана. Обломки тябла валялись на полу вперемешку с разбитыми киотами. Уцелевшая часть иконостаса пугала своими темными, будто выбитыми, глазницами. На побеленных стенах то там, то здесь сиротливо торчали крюки – немые свидетели человеческого греха. Пол был затоптан, заплеван, закидан окурками и жжеными спичками, словно в пивном шалмане.

Пэр выключил свет в каморке и стал гасить недогоревшие свечи. Вдруг он остановился. Ему показалось, что в церкви он не один. Машинально нащупал в кармане пистолет. Огляделся. Незатушенные свечи высветили в полумраке лики святых, Богородицы и, прямо перед ним, лик Спасителя. Они смотрели на него. Вот Серафим Саровский, в которого еще недавно Гарик пустил струю табачного дыма, казалось, слегка отвернув голову от медведя, пристально глядит в его 54 сторону. Пэр отшатнулся. Богородица с младенцем Иисусом, наклонив голову, жалобно смотрит мутными от слез глазами в лицо бандиту. Георгий Победоносец, повергший Змия, грозно сотрясает копьем. Святые Лука, Николай, Матфей глядят на разбитый иконостас и человека, сотворившего это. И тот невольно взглянул на результат своих дел. Снова перед ним лик Спасителя. Его тяжелый и грустный взгляд буквально пригвоздил Пэра к месту. Он почувствовал, как ноги стали наливаться чугуном, тело одеревенело. Ему сделалось жутко. Хотелось закричать, сорваться с места и – скорей в машину. Вместо этого – леденящий и обжигающий одновременно, парализующий мозг взгляд. Стали подкашиваться колени. Еще мгновение – и он бы опустился на них. Тут тишину нарушил какой-то шум. Пэр очнулся от забытья. Выпрямившись, прислушался. Шум доносился из подклета, куда недавно спрятали тело старухи. Вот что-то процокало по полу, послышались какие-то шорохи, возня. Выхватив из кармана пистолет, Пэр стал пятиться к двери. «Бабка жива, – пронеслось у него в голове, – был только обморок, глубокий обморок. Торопились, пульс толком не прощупали. Но все равно надо взглянуть». Немного приободрившись, он уверенно подошел к двери, ведущей в подклет. Открыл ее и стал спускаться. Однако с каждой новой ступенькой его шаги делались все неуверенней, словно он боялся оступиться в полумраке. «А вдруг…» – мелькнула мысль. Рука машинально вытащила пистолет. Осталось повернуть за угол. Пэр ясно услышал, как стучит сердце. То ли от подвальной сырости, то ли от чего другого его стало лихорадить. Наконец, с пистолетом в одной руке и фонариком в другой, он втолкнул себя в подклет. Бабка лежала так же или почти так же, как и полчаса назад. Ему, правда, показалось, что мешки с цементом и банки с краской были раздвинуты по сторонам, как будто трупу стало тесно. На мгновение фонарь потух. Пэр постучал по нему пистолетом. Свет снова появился. Он направил луч на бабку. И отшатнулся. Фонарь выпал из руки и покатился по полу. Не одухотворенное своей добротой и верой, хотя и мертвое лицо, а дикий оскал безгубого рта и пустые глазницы высветил луч. На ощупь Пэр бросился к лестнице. Что-то мягкое попало ему под ногу и кинулось с писком в сторону. Лишь очутившись на улице, он спрятал в карман пистолет и трясущейся рукой достал пачку сигарет.

– Что так долго, хотели уже искать идти, – проворчал Гарик.

Пэр молча глянул на часы. Время было около четырех.

Глава 4

Ребята жгли печку, поэтому в салоне было тепло и уютно. Это приятно расслабляло. Машина медленно, переваливаясь с колеса на колесо по буграм «тракторной» дороги, проплывала мимо частных покосов. Деревня осталась за поворотом. Боря-Аспирант почти сразу задремал, удобно устроившись на заднем сиденье, и даже слегка похрапывал. Пэр и Гарик молча глядели на дорогу, лишь изредка перебрасываясь отдельными фразами. Вскоре выехали на щебенку. Пэр прибавил газу.

– Пал Палыч будет доволен рейсом? – как бы мимоходом задал вопрос Гарик.

– Должен. Считать – не мое ремесло, но, думаю, немало «баксов» сегодня «подкосили». Если наш профессор не соврал, то две-три иконки стоящие. Но там у Палыча и другие оценщики есть, посмотрят. Вон и ты побрякушек два мешка насобирал. Серебро, позолоту он армяшкам сплавит. Золотишко там, какое попадется, камушки – ювелиру своему. Есть у него один жидок на седьмой линии. Что по антиквариату стоящее – тоже по дружкам пихнет. У него по всему бывшему Союзу связи налажены.

– А за труды как?

Пэр ответил не сразу. Затянувшись сигаретой, он сам задал вопрос:

– Ты со мной у Палыча дела делал?

– Делал.

– Был обижен?

– Вроде нет.

– Ну, и сейчас не будешь. Будет тебе нормальный процент. Здесь еще за риск надбавка идет.

– А что скажет он насчет бабки?

– Это моя забота. Вернее, этого козла, – Пэр кивнул головой назад. – Я его брать не хотел. Шеф велел. Кстати, ты его откуда знаешь?

– Лет шесть-семь назад я мелкой торговлей занимался. И с ним тоже работал. Тогда я в Гепе^[1] учился, а он – в институте. Потом с армии пришел, встречались иногда. Ну, тары-бары, дел общих не было. Тут у нас с тобой завязка получилась. Весной ты меня шефу представил. Смотрю, и Аспирант вокруг него трется. Палыч его раньше подобрал.

– До вчерашнего дня я знал его только наглядно и много от этого не потерял, – Пэр усмехнулся. – Кличка у него почетная. Он и впрямь учился?

– Его так ребята с Гавани прозвали, когда он в аспирантуру поступил. Год проучился, бросил. Спутался с одной крутой теткой, сам понимаешь, деньги нужны были. Ну, а прозвище так и осталось.

– Ясно, – немного рассеянно пробормотал Пэр.

Разговор как-то сам собой угас. Какие-то мысли, по-видимому, не очень приятные, одолевали Старшего.

– Слушай, Гарик, – неожиданно возобновил разговор Пэр, – ты меня знаешь года два?

– Ну да, наверно.

– Дела были серьезные?

– Были.

– Вспомни, хоть раз я труханул?

– Что ты, Пэр! Мне всегда казалось, что ты из железа сделан.

– Вот. Меня за это самое Пал Палыч и прозвал «Пэром». «Ты, – говорил он мне, – будто английский пэр, выдержан и хладнокровен». Это в Англии особо знатных людей так называют.

– На имя твое смахивает.

– Вроде немного есть. Ну, мне Пэр – так Пэр, как в пословице: «Хоть горшком назови…» Так вот, отвлекись маленько, я ведь в свои тридцать пять немало повидал, сам знаешь. В Афган попал – только девятнадцать исполнилось. Полтора года стрелком на бэтээре откатал. Всего насмотрелся. Пашку-водителя раненого из горящей машины вытаскивал. Сам контужен был. Да и «духов» положил. Сколько положил – не знаю, но что положил – это точно. Даже медальку прицепили на дембель. И потом Петра Владимировича жизнь покрутила. По сто третьей четыре года мотанул. Пять было, да по амнистии вышел. «Чебурека» на тот свет отправил. Потому и кинули в зону.

– Знаю, ты как-то про это уже говорил.

– Вот. У Палыча пока работаю, дел лихих немало было. Кое-какие вместе с тобой проворачивали. А сейчас вот рулю баранку, а на душе как-то тошно, муторно. Вроде предчувствие какое-то дурное или боязнь непонятная. Короче, слушай, что я тебе сейчас расскажу.

Пэр кратко поведал о том, что произошло с ним на кладбище и потом, у церкви. Окончив рассказ, он, немного помедлив, не очень уверенно спросил:

– Что скажешь? Ведь первый раз такая чертовщина приключилась.

Гарик, уже слегка задремавший, зевнул и неопределенно заметил:

– Нервы. Дорога трудная. Погода скотская. Аспирант, конечно, перестарался, да. Но ничего, все нормально будет. Ты только не расслабляйся, плюнь на все.

Пэр хотел было еще что-то сказать, но непредвиденное обстоятельство отвлекло его. Лес неожиданно кончился, дорога шла по лугу, а с левой стороны вдалеке засветились несколько огоньков. Водитель остановил машину.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Пэр, – куда это мы выехали?

Судя по выражению лица, Гарик понимал не больше. Включили дальний свет. Перед самой машиной разлилась огромная лужа, дальний край которой упирался в невысокий подъем, выводящий на шоссе. Не говоря ни слова, оба вышли из машины. И тут же их ноги погрузились в липкое месиво. Матерясь и проклиная грязь, Пэр кое-как выбрался на твердь. Гарику удалось проделать то же самое, но с большим трудом – он зачерпнул ботинком холодной жижи.

– Пэр, мы, наверно, в лесу неправильно свернули. И выехали не перед деревней, а за ней.

– Похоже, так. Что делать будем? Здесь на асфальт не выедем, сядем.

– Конечно. Тут только на вездеходе проедешь. Надо начать разворачиваться. Если удастся. Попробую задним ходом.

Машина ревела и дергалась, словно зверь, попавший в капкан, и не могла выбраться. Попытка следовала за попыткой. Руки и ноги водителя действовали как автоматы, пробуя то задний, то передний ход. Борис, проснувшийся от шума, жалостливо глядел на Пэра, словно ожидая от него чуда. Пробовали толкать. Молодой специалист по иконам то ли от неумения, то ли от излишнего усердия даже свалился в грязь. Пытались подкапывать лопатой, наломали веток, но жидкое месиво тут же сводило результат труда на нет. Наконец все выбились из сил.

– Придется идти в деревню, искать трактор, – на удивление спокойным голосом произнес Пэр, когда они залезли в машину перекурить. – Сейчас время почти полшестого. Скоро народ начнет вставать. Надо постараться за час управиться. Время нас поджимает капитально. Бросим жребий.

Выпало идти Гарику. Пэр дал ему свои сапоги и напоследок заметил:

– Скажи трактористу, что заплатим хорошо. Только сразу выезжайте. – Немного подумав, добавил: – Да лучше трактор ищи. Скажешь, мол, геологи мы, заблудились.

Подождав, пока товарищ выбрался на асфальт, Пэр выключил фары и буркнул, не глядя на Бориса:

– Подремлю часок, если что – буди.

Деревенский народ по большей части встает рано. Ясное дело, почти в каждом дворе мычит, блеет, хрюкает какая-нибудь живность. В начале седьмого уже в каждом втором доме зажигается свет. Гарику повезло, чуть ли не в первом уже дворе он увидел «Беларусь». Мужик был не против подхалтурить. Главное – он не стал особо вникать, кто такие да откуда. На пяти червонцах сошлись. Он только слегка повел бровями, когда Гарик поинтересовался, Карповка это или нет.

– Вестимо, Карповка. В округе километров на десять других деревень нету.

Михалыч, как назвался тракторист, быстро снарядил своего «железного коня» в дорогу. В кабине тот характерный запашок, который Гарик учуял еще при разговоре, стал сочней и навязчивей. Впрочем, это обыденное для раннего деревенского утра явление мало смутило молодого человека. На место прибыли, когда унылое октябрьское утро вступало в свои права. Ночной мрак поредел, посерел, отступая под напором света в лес.

– Ого! Ну, мальцы, хорошо вы сели. Ладно, сейчас «Беларусом» рванем.

Почувствовав конкретное дело, Михалыч оживился. Он съехал метров за десять до спуска и прямо по лугу подъехал к машине. Не с первой попытки, но машину вытянули. Тракторист тут же попросил табачку. Раскуривая со смаком импортную сигарету, он не прочь был поболтать про то, про се. Но Пэр быстро всучил ему в руки деньги и рубанул:

– Благодарим.

Михалыч, не считая, засунул их в грязные штаны.

– Это к месту. Часа через два магазин откроется, надо будет микстурки прикупить, подлечиться. А то вчерась перебрали малость. Ничаво, бывает… – Последнюю фразу он произнес сам для себя – ребята уже сидели в машине.

Подъехав к месту, где пересекались лесные дороги, Пэр уверенно повернул направо и раздраженно заметил:

– Вот здесь надо было свернуть. Зараза, часа два потеряли. Одна надежда, что раньше обеда не всполошатся. Тракторист, конечно, дурак, но было бы хорошо, чтобы он глотку пораньше залил.

– За этим не заржавеет, – усмехнулся Гарик.

Глава 5

Наступивший день обещал быть тем замечательным октябрьским днем, которым так восторгались многие русские поэты. Вместо грозных серо-стальных туч по небу плыли вполне дружелюбные белые облака, сквозь которые то и дело прорывалось солнце. Лес все еще стоял в своем, хоть и изрядно поредевшем, золото-багряном наряде, окутанный легкой дымкой испарений от мокрых деревьев. Слабый ветерок лишь слегка освежал не по-октябрьски теплый воздух. Художник-пейзажист или поэт-лирик несомненно обратили бы внимание на дивные красоты природы. Но, к сожалению, они составляют меньшую часть человечества. Вот и трое молодых людей, мчавшихся на автомобиле «ВАЗ» восьмой модели, казалось, были совершенно равнодушны к окружающей их красоте. Они не были ни художниками, ни поэтами.

У моста через речку Чернушку ненадолго остановились. Пэр осторожно спустился к реке. Вода под стать названию была темно-бурой, почти черной. Пэр махнул форму в мешок, добавил туда несколько увесистых булыжников и отправил все это на дно. Гарик протер стекла и номера. Пэр залил в бак резервную канистру бензина. Поворот на Карповку давно остался позади. Теперь путь лежал на север, домой. Настроение у молодых людей заметно улучшилось. Пэр пытался насвистывать мелодию модного шлягера. Борис возился со своей записной книжкой, ведя какие-то подсчеты. Гарик сосредоточенно рассматривал несвежий номерок «Спид-инфо». Трасса была пустынна, поэтому черная «восьмерка», появившаяся за поворотом, сразу привлекла внимание. Ее водитель, словно заранее поджидавший встречную машину, усиленно замахал руками. Пэр, верный шоферской солидарности, затормозил. Незнакомец, высокий и стройный, выглядел не старше сорока. Черные усы и бакенбарды оттеняли необычную белизну его лица. Его бездонные, иссиня-черные глаза завораживающе глядели на молодых людей. Одет он был в черный кожаный плащ и кепку в серую и черную клетку. На указательном пальце правой руки красовался золотой перстень с огромным бриллиантом. Незнакомец подошел и вежливо поздоровался. Затем, несколько раз извинившись, рассказал о своей беде, а именно: остановившись по нужде, теперь не может завести машину; видать, старенький аккумулятор окончательно «сдох». Может быть, ребята помогут ему.

Пэр кивнул.

Они едва ли протолкали десяток метров, как автомобиль самым великолепным образом завелся. Хозяин черной «восьмерки» обворожительно улыбнулся:

– Большое, большое спасибо. Позвольте мне вас отблагодарить.