Текст книги "Искатель, 2005 №5"

Автор книги: Боб Грей

Соавторы: Василий Ворон,Иван Хаустов,Сергей Дулев,Виталий Калмыков,Алексей Фурман
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

– Тихо, Роза. Не то ты разбудишь себя.

И он беззвучно рассмеялся. Роза хотела рассмотреть себя получше, но Весельчак не дал ей этого сделать, сказав:

– Перестань заниматься глупостями. Мы должны идти.

И почти тотчас спросил:

– Помнишь площадь, которую я показывал тебе сегодня?

Роза кивнула.

– Тогда представь ее хорошенько, но только в том, привычном для тебя виде, – и Весельчак снова засмеялся. Роза сосредоточилась, вспоминая фонтан на площади, старательно избегая думать о нем как о тюрьме для воды. Она так ярко представила его себе, что даже услышала, как струи с шипением вырываются из труб и обрушиваются сверху вниз, чтобы вновь быть пропущенными сквозь безжалостные и тесные железные туннели. Весельчак позвал ее, и она вдруг поняла, что действительно находится рядом с фонтаном.

– Что ты делаешь, Весельчак? – испуганно спросила Роза, оглядываясь по сторонам.

Он пожал плечами:

– Ничего. Все делаешь ты сама, я только немного помогаю тебе.

Роза осмотрела себя и поняла, что на ней ее обычная одежда, хотя в постели она была в ночной рубашке. Весельчак пояснил:

– Одежда неважна. Ты воспринимаешь себя такой, какой привыкла воспринимать. Ведь по улице ты обычно не ходишь в пижаме, верно?

На часах на стене одного из домов было без четверти полночь. Кругом горели фонари, проезжали машины, двигались люди.

– Это все настоящее? – спросила Роза.

– Можешь не сомневаться, – заверил ее Весельчак.

– Это сон?

– Разве это похоже на сон? – Весельчак обвел рукой площадь.

– Но как это возможно?

Вместо ответа Весельчак пожал плечами и сказал:

– Какая разница? Так происходит, и все.

– А люди нас видят?

– Сейчас – нет, – уклончиво ответил Весельчак и добавил: – Роза, у нас нет времени на выяснение ненужных вопросов.

– А на что у нас есть время?

Весельчак осмотрелся и повернулся к Розе:

– Видишь вон того человека в темных очках у стены под часами? Следи за ним.

Тут только Роза заметила, что окружающие их люди выглядели необычно. Каждый человек словно бы светился изнутри и к тому же был заключен в подобие огромного мыльного пузыря с тонкой серебристой нитью, уходящей вверх и теряющейся в бесконечности. Это было настолько же необычно, как и красиво, поскольку пузыри переливались изнутри невероятным разнообразием цветов. Роза зачарованно смотрела на это великолепие, но Весельчак немедленно вмешался и напомнил:

– Не отвлекайся. Следи за тем человеком.

Однако Роза заметила еще одну особенность преображения, произошедшего с людьми. Чуть выше каждого светящегося пузыря, к нити, уходящей ввысь, были прицеплены другие шары – по одному у каждого человека. Одни были гораздо меньше пузыря, в котором пребывал человек, другие – больше. Однако эти шары вовсе не были так красивы, как человеческие пузыри, скорее наоборот – они были темных оттенков, некоторые даже оставались непрозрачными.

– Роза, перестань отвлекаться, – услышала она вновь голос Весельчака и торопливо отыскала человека, на которого тот велел смотреть.

Человек выглядел усталым и, как показалось Розе, нервничал. К тому же, несмотря на вечернюю темноту, он был в черных очках. Он присел на скамейку возле входа в какой-то магазинчик и время от времени посматривал на наручные часы.

– Он кого-то ждет, верно? – спросила Роза у Весельчака.

– Верно, – отозвался тот. – И тот, кого он ждет, уже появился. Смотри на худого длинного человека слева от перекрестка. В шляпе. Видишь?

Роза поискала глазами среди людей и тут же увидела того, про кого говорил Весельчак. Он курил сигару и, не в пример своему знакомому, выглядел очень уверенно. Он неторопливо, как бы прогуливаясь, направлялся в сторону ожидавшего его нервного человека.

– Ты их знаешь, да? – спросила Роза.

– Это неважно, – ответил Весельчак. – Перестань задавать ненужные вопросы и будь внимательна.

Человек, сидевший на скамейке, действительно ждал того, кто был в шляпе и с сигарой: он заметил его издали, и тут Роза увидела нечто непонятное. С темным шаром, нависающим над человеком на скамейке, стали происходить изменения. Во-первых, внутри него будто бы что-то заклубилось – словно в обычный воздушный шарик накачивали черный дым. Во-вторых, этот странный пузырь увеличился в размерах – немного, но достаточно для того, чтобы это не ускользнуло от внимания Розы.

– Этот человек боится, – пояснил Весельчак за ее спиной.

– Этот шар – его страх? – спросила Роза, разглядывая человека, нервно ёрзавшего на скамейке.

– Нет. Это паразит, питающийся его страхом.

– Паразит? – Роза обернулась, чтобы посмотреть на Весельчака.

– Не вертись, – велел он. – Продолжай наблюдать.

Тем временем человек в шляпе подошел к скамейке и присел в непринужденной позе рядом с человеком в очках. Небрежно взглянув на поджидавшего его человека, он неприятно ухмыльнулся. Его визави что-то хмуро пробормотал. Человек в шляпе вынул изо рта сигару, затушил ее прямо об скамейку и швырнул в стоявшую неподалеку урну. После этого он что-то резко ответил человеку в очках и довольно рассмеялся. Роза увидела, что с его темным пузырем начали происходить те же изменения, что и у человека, ждавшего его.

– Что чувствует он? – спросила Роза Весельчака.

Тот негромко рассмеялся:

– О, тут целый букет. Здесь и самодовольство, и самоуверенность, и злорадство.

От смеха обладателя шляпы человек в очках как-то съежился и неприязненно посмотрел на него. Его темный шар снова немного увеличился.

– К его страху примешалась ненависть, – пояснил Весельчак. Человек в шляпе, отсмеявшись, осторожно огляделся по сторонам и выжидающе посмотрел на своего собеседника. Тот полез рукой во внутренний карман пиджака, достал оттуда небольшой сверток и резко протянул человеку в шляпе. Тот принял его и проворно сунул в свой карман. Еще раз оглядевшись, он поднялся и, коротко сказав что-то напоследок, неторопливо пошел прочь. Теперь уже изменения произошли с его собственным свечением – оно красиво заиграло своими радужными бликами.

– Он радуется. Вернее было бы сказать – злорадствует. Однако сейчас он уже забыл о человеке на скамейке и думает совсем о другом. А вот его знакомый в отчаянии, – сказал Весельчак, и Роза увидела, как темный шар над человеком, оставшимся на скамейке, заклубился и теперь уже увеличился чуть ли не в два раза.

– Ого, – воскликнула Роза. – Бедняжка! Ему, должно быть, очень плохо.

– Так и есть, – согласился Весельчак. – Каждые две недели эти двое встречаются здесь, и каждый раз происходит одно и то же. Человек в шляпе – шантажист. Тот, что в очках, – его жертва. Хотя, если разобраться, они оба – жертвы.

– Как это? – повернулась к Весельчаку Роза.

– Эти темные шары-паразиты есть у каждого человека без исключения, – начал объяснять Весельчак. – Они питаются определенного вида энергией – отрицательными эмоциями человека, чему ты была свидетелем только что. У кого-то этих эмоций больше, у кого-то – меньше. Но они есть у каждого.

– А положительными эмоциями они не питаются? – спросила Роза.

– Нет. Это они не едят, – засмеялся Весельчак. – По сути, положительных эмоций лишь две: любовь и радость. И именно за них следовало бы держаться человеку. Однако он неразборчив, и в этом его беда.

– Значит, ему нужно избавиться от этих паразитов? – спросила Роза.

– Это ничего не решило бы. Паразит сам по себе роли не играет, хотя, безусловно, добавляет в это свою ложку дегтя – ведь он не зря крепится к серебристой нити. Имеют значение только эмоции человека. Дело в том, что проявлять эти эмоции – и отрицательные даже в большей степени – его побуждают многочисленные программы поведения, заложенные в сущность человека.

– Кем заложены?

– Теми, кто его создал. Поскольку без этих программ пребывание человека в этом мире плотной энергии было бы бессмысленным. Для тех, кто создал людей, важно осознание человека. Иными словами, его опыт в этом мире. Это – цель тех, кто послал сюда людей. Однако все не так просто и не так ужасно, как кажется. У каждого человека есть шанс, скажем так, выйти из этой игры. Та серебряная нить – связь человека со всем сущим и, прежде всего, со своим истинным «я», не забитым программами поведения.

– А разве эти программы приходят к человеку не по этой нити?

– Не совсем. Программы уже заложены в человека, а нить призвана обеспечить связь человека с Единым. Однако в большинстве случаев связь эта остается односторонней – там, наверху, человека слышат, а вот он – отнюдь не всегда. Он словно бы имеет дар речи, но ничего не слышит. Почти ничего. А то, что говорят ему, – очень важно. Но «говорят» – это лишь слово, которое в очень слабой мере отражает то, что имеет место на самом деле. Это целый поток информации, воспринимая который, человек сразу обретает путеводную нить, ведущую к свободе – настоящей свободе, которой здесь нет. Ведь этот мир – лишь крошечный островок в океане того мира, откуда все мы родом.

– Но почему же люди не слышат то, что им говорят?

– Потому что они уткнулись носом в свои проблемы, суть которых – тшета и пыль. Следуя программам, они потакают своим низменным страстям, бурно выплескивая целый фонтан отрицательных энергий – всех этих эмоций, некоторые из которых ты смогла сегодня увидеть. Эти отрицательные эмоции забивают канал связи человека, как всякий хлам засоряет трубы канализации, нарушая ток воды, – пусть это сравнение чересчур вольное и даже в некотором смысле оскорбительное для описываемого мной; однако оно точно, а Вечность не имеет привычки обижаться. Если бы человек не шел на поводу у этих программ и больше внимания уделял любви и радости, то голос Мира стал бы доступен ему. Тот, кто понимает это, в конце концов оказывается перед дверью Свободы. Тем не менее ему еще предстоит открыть ее, а это тоже непросто, поскольку подразумевает неустанную борьбу с собой, то есть с программами, заставляющими людей делать то, что они делают уже много-много лет.

– Но это противоречиво! – возразила Роза. – Зачем нужны эти программы, если они ведут человека к гибели? И его, и все, что его окружает?

– Ты не права. Я уже говорил, что эти программы обусловливают существование человека на этом острове во Вселенной. Иначе он ни за что бы здесь не остался. Если есть положительные энергии, то должны быть и отрицательные. Необходимо равновесие.

– Как добро и зло?

– Нет. Ни добра, ни зла не существует.

– Но разве тот шантажист не злой человек?

– Слово «злой» никоим образом не отражает его сути. Его жертву, я думаю, ты тоже не назвала бы добрым на том лишь основании, что он страдает от действий первого, хоть он и может оказаться по-настоящему мягким, незлобивым и попросту хорошим человеком. Но заметь: оба этих человека генерируют отрицательные энергии.

– Но что же делать? И как можно было бы помочь тому бедолаге? – спросила Роза и посмотрела на скамейку, но человека там уже не было.

– Для начала неплохо бы перестать быть дураком, тогда и жертвой вряд ли станешь. Ведь если того человека шантажируют, значит, есть за что. Выходит, он оказался глупым, в чем-то небрежным, легкомысленным. Самоуверенным. Алчным. Вариантов много. И теперь он за это расплачивается. И не только деньгами.

Весельчак сделал небольшую паузу и заговорил снова:

– Тут очень много всего намешано. Но человеку потому и дан разум, и тянется к нему серебряная нить – ему нужно «услышать». И тогда он сможет стать самим собой, услышав этот «голос». Человек здесь больше напоминает дистанционно управляемую игрушку, которая слишком увлеклась копанием в своей песочнице, увязая все глубже и уже не имея возможности отзываться на команды того, кто им пытается управлять.

– «Команды»? «Управлять»? – возмутилась Роза. – Но это отвратительно! Так можно говорить о марионетках!

Весельчак рассмеялся:

– Это только выглядит ужасно. Ну как, посуди сама, могла бы чувствовать себя каменная глыба, из которой скульптор высекает прекрасную скульптуру? Ей должно казаться, что ее разрушают, безжалостно кромсая стальными инструментами.

Весельчак подмигнул Розе и добавил:

– Пора возвращаться. Ты еще нагуляешься по этому острову. Ведь теперь ты знаешь, как это можно сделать, даже не покидая своей постели. И мы еще многому тебя научим – я и мои друзья.

– Ну, как она? – спросила женщина, нервно перебирая пальцами ремешок своей сумочки.

Марта посмотрела ей в глаза и улыбнулась:

– Не волнуйтесь. Похоже, ей здесь нравится.

Женщина всхлипнула и полезла в сумочку за носовым платком. Марта сделала успокаивающий жест рукой:

– Поверьте. По крайней мере, она здесь среди своих.

Женщина отняла от глаз платок:

– Вы считаете, что у вас ей лучше?

Марта ободряюще улыбнулась:

– О, вы знаете, она уже нашла себе друга. Они везде бывают вместе.

– Друга?

– Все зовут его Весельчак. Он считает своим долгом опекать каждого новоприбывшего. Ей определенно с ним нравится.

– Дай-то Бог! – вздохнула женщина. – Ну скажите, что за напасть? Почему так случается? Откуда берется эта двадцать первая хромосома?

Марта на секунду устало прикрыла глаза:

– Трудно сказать. Дефекты случаются и на генном уровне. Главное – не отчаиваться. Люди с синдромом Дауна тоже могут быть счастливыми. К тому же они очень необычные.

Марта понизила голос и доверительно добавила:

– Знаете, они очень добрые. Даже нормальные люди не до такой степени открыты и доброжелательны. Мне кажется, они гораздо лучше нас.

Женщина с интересом посмотрела на Марту.

– Лучше? Но ведь они больны.

– Конечно, им трудно. Но они способны учиться. Как любые дети.

И Марта посмотрела в окно: по дорожке вышагивали, держась за руки, Роза и мальчик-десятилетка. Они никуда не торопились и молча улыбались чему-то своему.

Сергей ДУЛЕВ

ОТ ЦЕРКОВНОЙ ЮДОЛИ

детективная повесть

Глава 1

«Восьмерка», одиноко мчавшаяся по ночному шоссе, остановилась. Водитель включил свет в салоне и толкнул своего соседа в бок:

– Гарик, хватит спать, кажется, к повороту подъехали, выйдем посмотрим.

Дождь прекратился. Полная луна наконец пробилась сквозь пелену мрачных туч, озарив их зеленовато-желтым светом. Дул несильный, но промозглый ветер, чуть шевеля кроны высоких и стройных сосен.

Машина остановилась почти у самого указателя «Карповка».

– Ну да, это то самое место и есть. Точно оно, – поежившись, сказал Гарик и жадно затянулся сигаретой, словно пытаясь защитить себя от ночной сырости.

Примыкающая к шоссе дорога терялась во мгле, петляя между рядами могучих лесных красавиц. Пэр, размяв затекшие мышцы спины, тоже с удовольствием закурил. Глядя в ночную даль, он слегка рассеянным голосом спросил:

– Выспался?

– Да, покемарил немного. Люблю в дождь спать.

– Ну его к чертовой матери, почти с самого Питера лил. Асфальт как каток. – Гарик неожиданно расхохотался и несильно стукнул товарища по плечу. – В церковь идти, и черта вспомнил. Вроде как и нехорошо.

– Гм… – Пэр выкинул окурок и смачно сплюнул. – Гляди, какой святой нашелся. Может, мне еще и помолиться перед делом? А? Лучше еще раз погляди, точно ли здесь сворачивать.

– Здесь, здесь. Другого поворота на Карповку нет. – Гарик взглянул на часы. – Пока все по плану идет. Настроение-то ничего?

– Как всегда перед делом – рабочее. – Пэр как-то неопределенно пожал плечами. – Сколько до деревни будет?

– Километров двенадцать, не больше. И все асфальт.

– Минут за десять доедем. Сильно не погоню, дорога незнакомая. В деревню въезжать надо?

– Поглядим на месте. Насколько я помню, не доезжая чуть до Карповки, можно свернуть на лесную дорогу. Ее когда-то трактора проложили. Потом все равно на грунтовку выедем. По ней два-три километра до частных покосов. Там свернем, и опять по лесной до самой церкви. – Гарик почесал затылок. – Как-нибудь доберемся. А через Карповку ехать – крюк получается. Да и засветимся в деревне, народ-то еще не спит.

– А не заплутаем в потемках?

– Не должны. Я в свое время эти места с великом облазил. Всякие там грибочки, ягодки собирал.

– Я помню, ты говорил. – Пэр задумался. – Твоя-то деревня в стороне остается?

– Да, от нее до церкви напрямую километров пять будет, а то и больше.

– А бабка тебя не узнает?

– Это, что ли, церковная крыса? – Гарик неподдельно рассмеялся. – За последние годы я был в этих краях всего два раза. Последний раз – неделю назад. Тетка удивилась: не был, не был, и тут на, по осени примчался. Я говорю, грибочков, мол, пособирать. – Гарик хихикнул и потянулся снова за сигаретой. – Вот собрал, теперь едем. А бабка меня и в глаза не видела, я в их деревне всего раз появился, да и то как бомж. Ты сам бы меня увидел, Пэр, хрен бы узнал: в дядькином картузе, небритый, телогрейка размера пятьдесят шестого и папироса во рту гармошкой.

– Представляю, – Пэр усмехнулся, – но чулочек все же накинь, не помешает.

– Бабка меня в нем за черта примет и сразу в обморок.

– Ладно, юморист, едем, на месте разберемся. – Пэр сделал несколько шагов по направлению к машине и остановился. – Да, пожалуй, сейчас лучше снять номера. А камуфляж в салон киньте, по дороге оденемся, Аспирант тебе поможет.

Оставшись в салоне один, Пэр откинулся на спинку удобного кресла и задумался. «Главное, чтоб не зря приехали. А Палыч конкретно заинтересовался, почуял добычу. Нюх-то как у овчарки. Оценщика приписал, – губы сами растянулись в язвительную ухмылку. – Аспирант, надо же. Кто-то говорил, – Пэр наморщил лоб, пытаясь вспомнить, – что он недоучка. К тому же много понтуется, а в делах – лох. Ладно, посмотрим. Главное, было бы что оценивать. И еще – обратный путь. Посты, посты, понатыкали их у каждого перекрестка. Говорил, что надо ехать на «Москвиче», не послушали. Ладно, должны проскочить. Сейчас еще раз инструктаж дам да дорогу обмозгуем».

Минут через пять машина тронулась в направлении Карповки. Дорога была совершенно пустынна. Сосны постепенно отошли куда-то вглубь и терялись в ночи. Черемуха и ольха подступили почти к самому асфальту. Ни огонька. Лишь матовый свет луны да блеск двух автомобильных глаз были непрошеными гостями осеннего мрака.

Какое-то время ехали молча, но потом Пэр негромким, слегка хрипловатым голосом, словно себе самому, стал излагать основные моменты операции. Его слушали молча, не перебивая.

– Короче, всё должны сделать быстро и четко, без глупостей. – Кончив говорить, водитель прибавил газу.

– А что, бабку так просто и оставим? – В голосе Аспиранта послышалось искреннее удивление.

– А что ты хочешь нам предложить? – Пэр на мгновение полуобернулся к своему компаньону.

– Не знаю. Бабка – лишние проблемы. Логичнее было бы ее наверх, – Аспирант многозначительно кивнул, – к ангелочкам отправить. По-тихому.

Пэр резко притормозил, машина дернулась и едва не пошла юзом по мокрому асфальту.

– По-тихому, говоришь. Да? Оно, конечно, можно и так. Только резону я не вижу лишнюю кровь выпускать. По уму сделаем, так и бабки бояться нечего. Пугануть можно ее. Чтоб от страха память отшибло. А там пусть живет старая ведьма. Укокошишь ее – «мокруха» потянет. Мне же вообще рецидив пойдет. Я себе такой хомут вешать не хочу. Так, Гарик?

Гарик в знак согласия что-то промычал. Аспирант хотел было возразить, но, видимо, передумав, уткнулся в стекло.

– Огни впереди. Наверное, сейчас должен быть съезд. – Водитель сбавил скорость и включил ближний свет. Лес справа стал редеть, отступая своей густой массой от дороги и сливаясь с ночной чернотой. Открылась небольшая пустошь. По ней и было проложено некоторое подобие дороги, ведущей в глубь леса.

– Вот здесь нам и надо сворачивать. Притормози, выйдем глянем, можно ли тут съехать после дождя.

Пэр молча открыл дверцу машины. В салон ворвался холодящий ветерок. Аспирант зябко поежился и остался сидеть. Гарик не спеша вылез из машины.

– Гляди, щебнем съезд засыпали. Ну что, рискнем, Пэр?

– Даже не знаю, – Пэр провел рукой по щеке, – боюсь, не засядем ли?

– Засядем, так втроем вытолкаем. И в деревне не засветимся. Ну?

– Ладно, рискнем.

Машина осторожно съехала с шоссе и медленно, словно нерешительно, двинулась по «тракторной» дороге. Дорога оказалась вполне проходимой, хотя автомобиль неуклюже переваливался с колеса на колесо, словно домашняя утка.

– А если там вообще никого не окажется или, что еще хуже, бабка на время уйдет, ну, скажем, домой, а потом вернется некстати? Что тогда? – ни к кому конкретно не обращаясь, задал вопрос Аспирант.

Пэр, в только ему присущей манере, недовольно хрустнул челюстью и чуть сильнее нажал на газ.

Ответил Гарик:

– Я узнал точно, бабка с шести вечера сидит на месте. По ночам не шляется. Деда ее надолго в больницу запихнули. Ему далеко за семьдесят, предынфарктное состояние. Это вещь серьезная. – Гарик задумался. – Конечно, все может случиться, ведь неделя прошла, как я здесь толкался. Но, короче говоря, план утвердил Сам, по нему и работаем, Боря.

– Пал Палыч?

– Ну, конечно, какой ты сообразительный, настоящий Аспирант! – не зло съязвил Гарик.

У водителя чуть дрогнула правая щека – он впервые услышал имя своего компаньона. Разговор оборвался. Теперь почти до самой церкви ехали молча. Ночная прохлада все сильнее давала о себе знать. В темном салоне стало неуютно, и водитель включил печку.

Глава 2

Анастасия Михайловна, глядя на икону, перекрестилась. Радио только что сообщило об очередной железнодорожной катастрофе с человеческими жертвами. «Прими и упокой души их грешные, Господи», – прошептала она. И в который раз подумалось ей: «Страшные времена наступили, дьявол хороводит людьми. Человек и так грешен, а он его в еще больший грех толкает. Отсюда и все напасти. Ох, бедная Россеюшка, нету тебе покоя! В жадности да в злобе живут твои люди. И как только у Господа терпенья хватает?» – Она снова перекрестилась.

На маленькой электроплитке закипел чайник. Старушка разложила на столе немудреный крестьянский ужин: хлеб, вареное яйцо, оладьи, баночку с вареньем. Она заваривала чай, когда в дверь церкви позвонили. «Ишь, кого это нелегкая принесла на ночь глядя? Батюшка второго дня в Питер уехал, сказывал, на неделю. Значит, не он». Вдруг ее осенила мысль: «Может, с Прошей что?» Быстрыми шажками она засеменила мимо амвона к дверям. В зале был полумрак. Горела лишь лампочка в сенях, да из ее комнатки пробивался неяркий свет. Открыв внутреннюю дверь, она подошла к входной и тихим, спокойным голосом спросила:

– Кто там?

– Да это я, Анастасия Михайловна, Ксения. Ну, Малькова.

– А, Ксюша… Сейчас открою. Погодь чуток.

Старушка повернула торчащий в дверях ключ и не без труда отодвинула засов. На пороге стояла немолодая уже женщина в резиновых сапогах и болоньевой куртке.

– Дождик, смотрю, кончился, а я под радио сижу, так и не слышу.

– Вот, только недавно. И так лил полдня. Ты уж извини, тетя Настя, что побеспокоила, да усидеть дома не могла я.

– Ты зайди, зайди вовнутрь. А я дверь прикрою. Да перекреститься не забудь – чай, в церковь святую пришла.

– Да, конечно, тетя Настя, что ж я – некрещеная? У… как у тебя здесь темно!

Вскоре обе женщины сидели в комнате сторожа.

– Вот и компания у меня к чаю образовалась. И попьем вместе с оладьями да с вареньем из вишни.

– Спасибо большое, чайку я выпью, а кушать – изволь, только что из-за стола.

– А то не с мово стола, за своим я командую. Так что ешь!

– Я вот зачем пришла, тетя Настя. Ты уж прости меня, дуру старую. Шестой десяток живу, а ума не нажила. Видит Бог, не со зла ведь получилось. Нервы на этой чертовой работе совсем расшатались. А тут еще письмо от дочки нехорошее получила: зятя моего в Дагестан служить отправляют. Он военный – старший лейтенант. Да я не оправдываюсь. Во как было, расскажу. Лешка, пастух, как всегда пьян был. Идет, шатается, коров кнутом подстегивает. А моя коровка последняя бредет по дороге. Вот он, зараза, и стеганул ее. А она у меня животина гордая, обидчивая. Вот прямиком на твою капусту и сиганула. Я ее зову: Линда, Линда! Та вскачь по огороду! Обиделась, значит. Тут и твоему цветнику досталось. Ты вышла и стала меня журить своим спокойным голосом. А меня это еще больше задело. Думаю, да лучше б наорала на меня да обматерила, а то бубнит занудливо себе под нос. В общем, нахамила я тебе, ты уж прости, Анастасия Михайловна.

– Вот что, милая, я тебе скажу. В церковь пришла – не чертыхайся и не ругайся. Зла на тебя не держу. А Бог – он до всех людей добр. Чаю, и простить тебя сподобится. И больше об этом ни гуту. Спасибо, что пришла. Твой-то где, дома небось?

– А ну его… С халтуры приехал такой, что из трактора вылезти не мог. Пьяный как свинья. Еще и брыкался, насилу спать уложила. Хозяйство все самой кормить пришлось. Твой-то дед как? Когда выпишут?

– Ой, не знаю, милая. Докторша говорит, дескать, надо ему еще в больнице полежать. Кардиограмму в пятницу повторно снимут. Там и видно будет. И то сказать, семьдесят пятый год идет. Он же у меня попрыгун. На месте долго не засидится. Работу всегда найдет. А нет ее, так к другому пойдет в помощники. Сама знаешь. Да и рюмку иной раз выпьет, и закурит. Не жалеет своего сердечка старого. Так что оно, может, и лучше, что в больнице полежит. А я помолюсь за его здоровье. Послезавтра опять навещу своего Прошеньку. Яблочек свезу да молочка козьего. Как-нибудь уж одна справлюсь.

– Сторожить-то не боязно одной? Темно у тебя здесь и нет никого поблизости. Опять это кладбище по соседству. Жутко.

– Уж недели три будет, как Прохора Петровича в больницу положили. Так за него все это время и сторожу. Батюшка просил: «Михайловна, ты уж присмотри за церковью, сама знаешь, чадо у меня народилось. И в Питер езжу постоянно. Никак не поспеть за всем». Ничего, подежурю за своего муженька. А что мне? Пришла с вечера, обошла, оглядела все да дверь на ключ. Я ведь по околотку не брожу ночью. Телефон рядом стоит. Ежели что, так и звякну. Приду, чайку попью, радио послушаю, повяжу, помолюсь – да и на тахту. А сон-то стариковский таков, что не столько спишь, сколько думки разные думаешь. Внучкам вот помочь надо. Внук у меня в институте третий год обучается, внучка в этом году школу оканчивает. Большие уже ребятки. Как же им без бабушкиной помощи обойтись? Везде теперь такие тыщи нужны, а где их взять? Тоже и про покойников. Я их не тревожу, и они меня не беспокоят. Самой-то уже на погосте место присматривать надобно. Век мой к концу подходит.

– Ну, Анастасия Михайловна, что-то ты себя раньше срока хоронишь. Живи еще столько же, землице такие, как ты, не в тягость. Не таких грешников мать-земля терпит.

– Спасибо, милая, на добром слове, по правде сказать, хотелось бы пожить еще. Деткам, внучкам помочь. С Прохором Петровичем чаек попить да в «дурачка» потешиться. Но на все воля Божья, – старушка перекрестилась, – так-то, Ксенюшка. В церкви я себя хорошо чувствую, хоть днем, хоть ночью. Помолишься, на угодников святых посмотришь – и на душе светло. Даже как будто здоровья в теле прибавляется. А пужаться здесь кого? За все время, пока сторожу, ты – первая ночная голубка. – Анастасия Михайловна улыбнулась: – И хорошо, что пришла. Сейчас еще чайку попьем.

Гостья, немного разомлевшая от печки, рядом с которой сидела, да от горячего чая, зевнула, искоса глядя на часы, и, махнув рукой, сказала:

– А давай, тетя Настя, еще по стаканчику, пока балбес мой непутевый спит. Да, я совсем забыла, такую новость хотела вам сообщить. Козловой Дарьи дочку, Верку, в тюрьму сажают.

– Да ты что!

– Да, она в магазине райпо левую водку продавала и вообще всякие махинации крутила. Сейчас все расскажу.

Анастасия Михайловна с этой новостью не была знакома, поэтому слушала с интересом. Ксения рассказывала увлеченно, с видимым удовольствием. Вялости и дремоты словно и не бывало. Закончив рассказ о неудачном бизнесе райповской коммерсантки, гостья поведала еще целый ряд деревенских новостей. Старушка даже начала подремывать, прикрывшись рукой, будто от яркой лампочки. Ксения сообщила старушке далеко еще не все, что хотелось, но тут радио известило, что в Москве уже 22 часа. Надо было собираться. На пороге гостья остановилась:

– Тетя Настя, а ведь что у тебя спросить хотела. Ты мне как-то обещала дать рецепт, как тыкву мариновать. Она у меня в этом году уродилась отменная.

– Ой, Ксюша, и правда. Ох, старость не радость, я и позабыла. Ты вот что, завтра зайди утром ко мне домой. Я с церкви рано прихожу.

– Ну, спасибо, обязательно забегу. До свидания! Закрывайтесь!

– Закроюсь, закроюсь, милая, так оно, конечно, покойней.

Проводив гостью, Анастасия Михайловна прибрала со стола и достала спицы, шерстяные нитки и наполовину связанный носок. «Повяжу часок, – подумала она, – а там и спать можно ложиться».

Старческие руки с сильно выступающими венами и неестественно большими подушечками пальцев ловко управлялись со спицами. Постепенно носок принимал все более законченный вид. Радио Анастасия Михайловна выключила и, работая, думала о своих житейских надобностях. Вскоре старушку стала одолевать дремота: то спица выпадет из рук, то очки свалятся на тахту. Наконец она отложила спицы.

– О-хо-хо, – вздохнула старушка и подошла к окну.

Дождя не было. Но поднялся довольно сильный ветер. Старые клены и дубы шелестели своими ветвями, будто споря друг с другом. Иногда доносилось кряхтенье их могучих стволов. По крыше, крытой кровельной жестью, что-то громыхнуло – то ли желудь, то ли ветка. «Эх, разыгралась непогодка, – сказала сама себе Анастасия Михайловна, – ну да ладно, надо помолиться да отдыхать».

Какой-то странный звук заставил ее удержаться у окна. Почудилось, будто рядом с церковью проехала машина. Она снова прислушалась. Было тихо. «Померещилось», – решила старушка. Ей почему-то сделалось нехорошо. С левой стороны груди кольнуло. Может, сердце, может, легкое. Тяжело стало дышать. Анастасия Михайловна присела на тахту. Прошло минут пять, а может, и больше. Негромкая трель звонка прозвучала как неожиданный удар колокола над головой. «Господи, кого это еще принесло? Может, Ксения вернулась?» – подумала она.

Какая-то сила словно приковала старушку к тахте и не хотела отпускать. Ноги стали тяжелыми, будто свинцовыми. Только с третьей попытки удалось подняться. Подходя к двери, она услышала второй звонок. Перекрестившись, вышла в сени.

– Кто там? – спросила Анастасия Михайловна чуть дрожащим голосом. Ей показалось, что за дверью стоит не один человек.

– Бабушка, открывай, милиция! – донеслось с улицы.

«О Господи, случилось что?» – пронеслось у нее в голове, а вслух переспросила:

– Как из милиции? Я не вызывала.

– Вам говорят, откройте, – прозвучал более грубый голос за дверью. – Мы не могли до вас дозвониться, предупредить; видимо, где-то повреждена связь. У нас есть информация, что в вашей церкви прячется опасный преступник. Посмотрите в смотровой глазок и убедитесь сами, что мы милиционеры.