Текст книги "Искатель, 2005 №5"

Автор книги: Боб Грей

Соавторы: Василий Ворон,Иван Хаустов,Сергей Дулев,Виталий Калмыков,Алексей Фурман
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Annotation

«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.

В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.

ИСКАТЕЛЬ 2005

Содержание:

Виталий КАЛМЫКОВ

Василий ВОРОН

Сергей ДУЛЕВ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Иван ХАУСТОВ

Алексей ФУРМАН

Боб ГРЕЙ

МИР КУРЬЕЗОВ

ТРАДИЦИЯ ПОДВЕЛА

ВОПРОС И ОТВЕТ

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И ОПРАВДАНИЕ

ЕДВА ЛИШЬ ИЗ ПЕЛЕНОК

INFO

notes

1

2

3

ИСКАТЕЛЬ 2005

№ 5

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Виталий КАЛМЫКОВ

ВОЛЧЬЯ КАРТЕЧЬ

детективный рассказ

Василий ВОРОН

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

фантастический рассказ

Сергей ДУЛЕВ

ОТ ЦЕРКОВНОЙ ЮДОЛИ

детективная повесть

Иван ХАУСТОВ

ТОЧКИ БИФУРКАЦИИ

фантастический рассказ

Алексей ФУРМАН

ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ

фантастическая повесть

Боб ГРЕЙ

ДОСТОЙНЫЙ НАСЛЕДНИК

детективный рассказ

МИР КУРЬЕЗОВ

Виталий КАЛМЫКОВ

ВОЛЧЬЯ КАРТЕЧЬ

детективный рассказ

МАРЬЯ Доронина в деревне Кумырке слыла бабой с крутым норовом. Туго замешенная, ладно вылепленная, она, когда еще была в девках, самым первейшим парням причулымских сел без всяких на то причин живо давала от ворот поворот. Ну чем для нее, например, был плох Семен Лузгин? Да любая девка считала за счастье пройтись с ним вечером по неширокой деревенской улице, когда почти от каждого палисадника доносился дурманящий запах цветущей черемухи и тонкий аромат весенних берез. И нечего греха таить, многие замужние молодки не торопились отвести глаза от белокурой головы Семена, его крутых, налитых мужской спелостью плеч…

А вот Марья не уважила парня. Ей исполнилось восемнадцать, когда ее мать, Василиса Марковна, как-то обреченно сказала, неловко теребя застиранный цветастый передник:

– Сколько тебя, доченька, на привязи ни держи, а время оно есть время. Принарядись, пойдешь нынче на вечерку. Многие девки вот так свое счастье находят.

Много еще чего сказала своей дочери Василиса Марковна, пока убирались они в стайках со скотом. Было это в канун дня Троицы, когда Кумырка, как и все сибирские деревни, украшала ворота и каждое крыльцо ветками молодых березок, доставала самые заветные припасы, чтобы приготовить особо вкусную еду.

На вечерку Марья надела малиновое платье с длинным рукавом – оно так шло к ее смугловатому чернобровому лицу. Глаза Марьи, неожиданно зеленые, светились мягко и покойно.

Весело было на деревенской вечерке! Девки и парни пели хороводные, луговые, сердечные и еще бог весть какие песни, плясали на утрамбованной до листвяжной твердости площадке. Гармонист Тимоха Корчагин в этот вечер превзошел самого себя. Рыжий, конопатый, похожий на мальчишку-переростка, он заставлял свою трехрядку то жалобно, надрывно стонать, то она у него без всякого перехода взрывалась разгульным, безудержным весельем.

Далеко за полночь, когда на небе стали бледнеть неяркие июньские звезды, молодежь стала расходиться по домам. Семен Лузгин взял властно Марью за локоть:

– Провожу тебя, красавица. Что-то до. этого не примечал я тебя на вечерках?

– А я на них и не была, – просто сказала Марья. – И провожать меня не надо, мой дом всего пятый отсюда.

– Пошто ж так? Или миленок уже есть?

Марья молча вырвала руку и заторопилась к своему дому. Семен немного прошел ей вслед, чтобы парни и девки видели, кого он провожает сегодня, за поворотом отстал.

А утром по Кумырке поползла грязная сплетня. Суть ее сводилась к тому, что Семен Лузгин, провожая дочку Василисы Марковны с самыми чистыми помыслами, был совершенно ошеломлен, когда Марья у своей избы бросилась ему на шею и, жарко шепча бесстыжие слова, затащила в стайку с прошлогодним сеном.

Василиса Марковна вернулась утром от общественного колодца вся в слезах и с полупустыми ведрами. Марья в это время примеряла перед зеркалом кофту из ангорской шерсти, купленную год назад покойным отцом на базаре в Ачинске. Отец ее был охотником-промысловиком и погиб в тайге во время страшного урагана – его придавил упавший кедр. Нашли отца случайно на третий день; друзья хотели положить в могилу и ружье, да Василиса Марковна воспротивилась, оставила видавший виды пятизарядный «Ланкастер» с серебряной насечкой на замке как память о муже.

– Прихорашиваешься, сучка, – грохнув ведрами, закричала на дочку Василиса Марковна. – Рада, что выпустили тебя на волю, в разгул ударилась, материнские седины стала позорить?!

Крупная в кости, Василиса Марковна влепила дочери крепкую пощечину и побежала в боковушку, давясь горькими рыданиями. Марья, ошеломленная и пристыженная, судорожно комкала в руках отцовский подарок. Левая щека у нее полыхала.

Не было у Дорониных в этот день праздничного обеда по случаю Троицы. Мать не выходила из боковушки, а дочь до сумерек пролежала в малиннике под окном. Только к вечеру, когда хлопоты по хозяйству вновь сблизили мать и дочь, уразумела Марья, почему в их дом пришла ссора. Не стала она оправдываться перед матерью. За ужином только ласково погладила ее седые пряди, а вечером, вновь надев малиновое платье, ушла в амбар, где хранилось охотничье снаряжение отца. Там с гвоздя сняла Марья ружье, обтерла его от годичной пыли, заложила в магазинную коробку четыре патрона, а пятый загнала в ствол. В патронах плотно лежала волчья картечь.

…Веселье на сельской вечерке было в полном разгаре, на нее собралось больше, чем всегда, молодежи – ведь праздник же! – когда все с удивлением увидели девушку с ружьем, медленно подходившую к танцующим. Гармонист Тимоха от неожиданности сбился с такта, и трехрядка, взвизгнув, замолкла.

– Есть здесь Семен Лузгин? – прозвенел в наступившей тишине голос Марьи Дорониной.

– Здесь я, а что случилось? – поднялся с бревна Лузгин.

– Так вот, – снова зазвенел голос Марьи, – беру Бога и людей в свидетели, а ты, Семен, повтори, как я на тебя вчера ночью вешалась и в сеновал заманила, как ты миловался со мной.

В тишине лязгнул затвор ружья.

– Да что ты, Марья, – глухо заговорил Семен, – бабы невесть что плетут…

– Не юли! – крикнула Марья. – Ты не мне, людям говори.

Семен повернулся к толпе парней и девчат:

– Напраслину возводят… чиста девка… вот как перед Богом.

Сзади раздался выстрел. Семен Лузгин упал на колени. Кто-то из девок дико взвизгнул:

– Уби-и-ла!

– Не нужна мне его кровь. – Голос у Марьи был спокойный и умиротворенный. – Но так считаю: коли напаскудил человек, пусть за это ответ держит. Возьми, Семен, на память, – Марья швырнула целый патрон Лузгину, – в нем каждая картечина отцову метку имеет, букву «Д», чтобы знали, что стрелял Доронин. Бери и помни об этом, Лузгин!

Утром от колодца Василиса Марковна ходко бежала без ведер с одним гнутым коромыслом в руках. Сейчас она выправит его о бока доченьки. Но Бог дал ее дочери красивые длинные и быстрые ноги. Они унесли ее в соседнюю деревню Сосновку, где жила родная тетка Анна, тоже Марковна, только в отличие от своей сестры имевшая кроткий характер. У нее-то и переждала Марья неделю, пока великий гнев не оставил душу и тело ее крутоватой маменьки.

Революцию в Кумырку привез на скрипучих санях списанный из армии по ранению фронтовик Захар Краснов. Несколько дней он дожидался в Ачинске попутной оказии, чтобы добраться до родной деревеньки, порядком поопух от самогонки, квартируя у свояченицы, когда в один из февральских дней памятного семнадцатого года город взбудоражила невероятная новость: император Николай II отрекся от престола.

Телеграфисту, который больше суток утаивал эту столичную новость от народа, изрядно намяла бока радостная возбужденная толпа. У свояченицы Краснова, торговавшей на станции требухой и печенкой, подчистили содержимое ведерного чугуна да еще пригрозили, что повесят на балконе рядом с жандармом за измывательство над трудовым народом.

Краснов засобирался домой, оставив в виде платы за приют грязное исподнее бельишко. В это время растрепанная свояченица влетела в избу с такой скоростью, словно за ней гналась свора голодных собак. Из ее причитаний и воплей Захар понял одно: все у нее сожрали, бесценный чугун разбит и пришел конец света.

Захар с тощим вещмешком подался на митинг к городской управе, с чисто крестьянской дотошностью вызнал, что к чему, и – была не была – пехом потопал по скрипучему снежку в сторону Большого Улуя. На счастье, его скоро догнали троицкие мужики на санях, и так, на перекладных, Захар к полудню третьих суток добрался в родную Кумырку. Весть о революции таежным пожаром полыхнула по причулымским селам.

Вечером в избу к Захару народу набилось, как на свадьбу. И в какой уж раз, дергая острым кадыком, Краснов рассказывал, как на митинге у городской управы с балкона каменного двухэтажного дома то ли большевик, то ли меньшевик в драповом пальто и мятой шляпе кричал, что царь-кровопийца свергнут и народ теперь пойдет в светлое будущее.

– Брешешь ты все, Захар, – набычился крепкий мужик, владелец маслобойки и мельницы Артамон Лузгин. – Мне вот сын Семен на днях письмо прислал с германского фронта. Пишет, что православные доблестно воюют за царя и Отечество. Откуда же бунту и смуте быть, коль войска за царя геройски стоят?

– Письмо от Семена в нашу глухомань небось три месяца добиралось. А за это время… – Краснов махнул рукой. – Нет царя – и точка. А с твоим Семкой я в одной роте служил, гибко гнул спину перед начальством, в стукачах ходил. И моли Бога, Артамон, чтобы он живым домой вернулся. Так он солдатам насолил, что и не от германской пули может погибнуть.

– Ну, мы это еще посмотрим, кому допрежь и от чьей пули погибать, – синим пламенем полыхнули глаза Артамона. – Сам, небось, дезертировал, на императора всякую ахинею несешь… Как бы за это не пришлось поплатиться, Захар.

Лузгин зло саданул дверь ногой и вывалился из избы. Марья в это время поднималась на крыльцо.

– И ты туда же, касатка, – осклабился Артамон. – Вот погодите, настоящие фронтовики возвернутся, они здесь порядок наведут.

Зря лютовал Артамон. Шло время, а порядком что-то и не припахивало. Приезжал из Ачинска уполномоченный Временного правительства, долго и натужно говорил о войне с германцами до победного конца, после этого ачинский военный комиссар мобилизовал несколько парней на эту самую войну, на том все перемены и кончились. А ближе к осени в Питере, как и во всей стране, большевики дали Временному правительству под зад, и в уезде установилась советская власть. Захара Краснова назначили председателем сельсовета, а Марью Доронину избрали секретарем комсомольской ячейки, которая вскоре образовалась в Кумырке.

Поначалу и советская власть особых перемен за собой не принесла. А потом кое-кому стало тошнехонько. У Артамона Лузгина в общественное пользование забрали маслобойку и мельницу. Таким же Макаром поступили с отцом Тимохи Корчагина, владевшим небольшой лесопилкой. Матвей Корчагин, набравшись белоголовой до дыма, несколько раз порывался спалить лесопилку, и его увезли в город два молчаливых человека в кожаных тужурках.

Вернулся Матвей из Ачинска через три месяца смирнее смирного, на его отощавшем заду свободно болтались штаны в клеточку, а на лице седовато-рыжие волосенки стояли под прямым углом. Дома он в один момент опростал полуведерную чашу жирных щей с бараниной и с урчанием навернул горшок пшенной каши с топленым молоком. Его жена Матрена, широко распахнув свои по-коровьи желтоватые глаза, с тихим ужасом смотрела, как набивал утробу ее оголодавший в городе муж. На семейном совете Матвей поведал, что отпустили его домой, взяв подписку: он, Корчагин, никогда и ни при каком случае не будет охаивать новую власть, а тем паче выступать против нее или помогать ее врагам.

– А ты, рыжий шкет, – Матвей потряс в воздухе кулаком, обращаясь к Тимохе, – чтобы больше никогда никаких похабных частушек про Советы не играл, а то от тебя и твоей гармошки одни белые пуговки останутся.

Слово, данное советской власти, Матвей Корчагин держал крепко. Когда Марья привела в его двор бойцов продотряда изымать излишки хлеба, бывший владелец лесопилки без шума открыл двери трех амбаров. И, видя эту его покорность, комиссар отряда Иван Коньков, наживший туберкулез в туруханской ссылке, взял у Корчагина зерна даже меньше, чем можно было взять. Да и в то время, когда грузили мешки, отворачивал в сторону свое лицо, на котором нездоровым цветом желтела кожа.

Зато Артамон Лузгин швырнул ключи от амбаров Марье под ноги и, задыхаясь от злобы, прохрипел:

– Грабьте… может, этот хлебушек вам поперек горла станет…

– Ну ты, шкура! – Лицо комиссара Конькова пошло малиновыми пятнами. – Подними ключи и отпирай амбары сам, если хочешь нынче ночевать в своем доме.

Уже стемнело, когда обоз с зерном выехал с подворья Лузгиных. И хорошо расслышала Марья лиловые от злобы слова Артамона, сказанные только ей одной:

– А тебе, шлюха, потаскуха комсомольская, Лузгины этого грабежа вовек не простят.

Через два дня у небольшой деревушки Карабановки продотряд комиссара Конькова был начисто перебит неизвестной бандой. А хлеб, так нужный голодающим Москве и Питеру, бандиты утопили в болоте. Трое суток Марья в составе оперативного отряда из Ачинска прочесывала тайгу, но где там… В этом зеленом безбрежном море без следа могли раствориться полки, а не то что два десятка конных бандитов.

Когда Марья вернулась домой, мать подала ей клочок мятой бумажки.

– Вчера вечером на крыльце подобрала, – сказала Василиса Марковна, – а в бумажке той картечь была завернута.

У Марьи гулко застучало сердце, когда мать положила ей на ладонь картечь. Это была фирменная волчья картечь охотника Доронина: на ее свинцовом округлом боку четко проступала буква «Д». На сероватом клочке бумаги кто-то твердым почерком написал: «Готовься следом за комиссаром Коньковым».

Марья тихо опустилась на лавку и пушистыми ресницами прикрыла свои зеленоватые глаза. Теперь она нисколько не сомневалась, что уничтожение продотряда – дело рук Семена Лузгина. Ходили слухи, что видели его в Ачинске недели три назад, а вот дома он не объявился. И смотри, гад, больше трех лет берег патрон, который ему швырнула Марья на вечерке после выстрела. Иначе откуда бы появилась эта картечь на крыльце Дорониных. Злопамятен младший Лузгин, за собственное унижение и батькино добро кровью начал рассчитываться.

Поздно вечером в окно Дорониных кто-то робко постучал.

– Кого Бог принес? – сердито буркнула Василиса Марковна.

– Да это я, Тимошка, – приглушенно донеслось с крыльца.

Когда Марья открыла дверь, глянула на гармониста Тимоху, у нее под сердце подкатился холодный комок. Лицо Тимохи не то что было перепуганное – на нем застыл откровенный ужас: рыжие конопатины стали вдвое больше обычного.

– Батя меня к тебе послал, батя, – торопливо заговорил гармонист. – Люди у него какие-то были, я про ихние разговоры ничего не знаю. А батя мне сказал, что какие-то чехи на железной дороге советскую власть порушили. В Кумырку через день отряд карате-лей приедет. В первую очередь Захару Краснову и тебе концы наведут. И другим партийцам и комсомольцам. Батя говорит: плевать я хотел, что советской власти подписку давал, она меня в одних подштанниках оставила. Но за эту власть народ, и ее никаким чехам не одолеть. Беги, говорит, к Марье, пусть своих предупредит, а нам за это зачтется, когда Советы воз-вернутся. А еще, – добавил от себя Тимоха, – я сам видел Семена Лузгина, когда он на коне на родителе-во подворье заезжал. Всего два часа назад. Поберегись, Марья, вы же нам с отцом хоть и дальняя, а родня. Только обо мне никому ни гугу, пресвятой матерью тебя молю…

Все время, пока говорил эти слова, Тимоха трусливо поглядывал на окно, а потом метнулся в сенцы и сапоги его загрохотали по ступенькам.

– Ухожу я, маманя, – зашла в боковушку Марья, – собери мне дней на пять харчей. Весточку передам через тетку Анну. Будут спрашивать, скажешь, что уехала по своим делам в город. И ни слова больше, даже если бить будут.

– Кому я, старая, нужна, – вздохнула мать. – А Тимохин разговор я слышала.

– Не было его здесь, никогда не было, – твердо отрубила Марья, – и ты это запомни, иначе погубишь парня.

В доме Артамона Лузгина в это время потчевали сына. Из старых запасов Артамон достал четверть смирновской водки, стол ломился от жареного, пареного, соленого и моченого.

– Хана бальшевикам, – сыто икал захмелевший Семен, поглаживая русые усы, отпущенные в припятских лесах два года назад на фронте. – Верховный правитель Колчак и чехи их под корень изведут. Ко мне сейчас мои дружки подъедут, нужно тут, в Кумырке, с твоими и моими должниками рассчитаться.

– Это ты верно говоришь, – поддакнул сыну Артамон, – особо Захара Краснова и Марью Доронину ни в коем случае нельзя упустить. Главные заводилы они тут были, с них первый спрос.

Пятеро человек с Захаром Красновым остановились на опушке соснового бора на окраине Кумырки. Держали совет, куда уходить от внезапно нагрянувшей беды. Молоденький комсомолец Мишка Гаврюхин предложил подаваться в тайгу в окрестностях деревни Красновки. У его дяди там есть зимовье в глухом месте, а у дяди брат с германской вроде большевиком пришел. Короче, какая-то надежда есть связаться со своими. На том и порешили. Но тут заговорила молчавшая доселе Марья Доронина:

– У меня просьба есть, дядя Захар. Подождите меня до рассвета у Горячего ключа. Дело у меня, очень важное дело есть в Кумырке. Комиссар Коньков мне и на том свете не простит, если я его не исполню.

– Может, помощь нужна? – спросил Захар.

– Нет, я сама, вы только подождите меня у Горячего.

Марья забросила за спину пятизарядный «Ланкастер» и пошла в сторону огоньков Кумырки…

Утром в деревню пришел конный отряд карателей. С ними был белочешский офицер Карел Вальд. Возле дома Артамона Лузгина услышал он завывание баб. Спешившись, Вальд подошел к толпе во дворе. На белой холстине лежал рослый белокурый молодой мужик. Его лицо было изуродовано двумя страшными рваными ранами. Из избы вышел командир карателей есаул Горский.

– Чем же этого бедолагу так? – спросил у есаула белочех.

– Волчья картечь, – буркнул Горский, – местная большевичка Марья Доронина ночью прямо за столом застрелила этого красавца.

– А сама она где?

– Там вон… – показал плетью есаул на темневшую поодаль тайгу.

Василий ВОРОН

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

фантастический рассказ

КУКЛА

Марта вывела новенькую на середину комнаты, что-то негромко сказала ей на ухо и вернулась на свое место. Новенькая неловко переминалась с ноги на ногу и недоверчиво озиралась. Никто вокруг, казалось, не обращал на нее никакого внимания, продолжая заниматься своими делами. Весельчак выбрался из-за своего стола и направился к ней.

– Привет, – сказал он, останавливаясь рядом. – Я – Весельчак.

– Роза, – еле слышно произнесла новенькая и попыталась улыбнуться.

Весельчак широко улыбнулся в ответ и взял ее за руку.

– Идем. Я покажу тебе здесь все.

Семеня за ним, Роза пробормотала:

– Мне уже показали… Женщина.

– Марта показала то, что видит она, – невозмутимо пояснил Весельчак. – А я покажу то, что видим мы.

Он вывел ее из комнаты и, пройдя по коридору, втянул в другую комнату, еще большего размера. Тут было безлюдно.

– Я здесь была, – сказала Роза. Весельчак беззаботно улыбнулся и сел на стопку сложенных в углу матов.

– Садись, – сказал он и приглашающе похлопал ладонью рядом. Роза нерешительно села и искоса посмотрела на Весельчака. Он поймал ее взгляд и рассмеялся: – Не бойся. Вначале всегда так. Каждый был на твоем месте.

Роза застенчиво улыбнулась и сказала, неопределенно кивнув в сторону комнаты:

– Они на меня даже не посмотрели.

Весельчак кивнул:

– Конечно. Если бы все на тебя смотрели, ты чувствовала бы себя намного хуже. Поверь, все заметили тебя и все тебе рады. Ты – дома.

Роза попыталась что-то сказать, но только всхлипнула. Весельчак взял ее за руку, чтобы остановить слезы, и повторил:

– Ты – дома. Поверь, это так. Скоро ты поймешь. А сейчас не пытайся говорить вслух. Делай как я.

Только сейчас Роза поняла, что Весельчак молчит, но она все равно слышала его голос. Она отняла руку и прижала ладони к щекам. Со смешанным чувством ужаса и облегчения она с минуту смотрела в озорные глаза Весельчака и потом очень тихо сказала:

– О-о-й… А я думала, что…

Весельчак зажал ей рот ладонью. Она поняла и закончила уже молча:

– …что я ненормальная, когда слышала, как разговаривают сами с собой другие.

Весельчак звонко хлопнул себя по коленям и спросил:

– А что такое норма?

Роза посмотрела на него. Он продолжил:

– Почему, если ты умеешь делать что-то такое, чего не умеют другие, то ты – ненормальная? Может, ненормальные – они?

– Они? – переспросила Роза вслух, но тут же спохватилась и смешно зажала сама себе рот ладонями.

Весельчак снова рассмеялся и сказал:

– Только не пытайся так разговаривать с Мартой или еще с кем-нибудь из персонала. Они тебя не услышат. Так можно общаться только с нами. Нет, – он хлопнул себя по коленям, – не так. Так можно общаться со всеми, кроме них.

Роза со страхом смотрела на него.

– Значит… Мы – не такие, как они? То есть… совсем?

– Мы – другие. И всё.

– Но мы похожи на них, – пугаясь собственных слов, сказала Роза. – Только у нас многое… не так, – она помялась. – Там болит, тут… Вот у меня, например…

Весельчак мягко прервал ее, сделав знак рукой, и пояснил:

– Я знаю, что болит у тебя. У меня и у многих других здесь очень много этих… неполадок. Но это не важно.

– Почему? А что важно? – вспыхнула Роза. – Ведь это неправильно!

Весельчак снова остановил ее, коснувшись руки. Знаком попросив подождать, он встал и вышел из зала. Роза осталась сидеть, беспокойно ерзая. Ей было неловко не потому, что она вдруг осталась одна, а от того, что говорил Весельчак. Это сильно не вязалось с тем, что она знала.

Весельчак вернулся, пряча что-то за спиной. Роза вопросительно на него посмотрела. Его глаза сияли. Он подмигнул и вытащил из-за спины обыкновенную куклу.

– Что это? – удивилась Роза.

– Будто не знаешь, – лукаво усмехнулся Весельчак. – Только этот вопрос должен задать я.

Он потряс куклу перед лицом Розы и спросил:

– Что это?

Роза пожала плечами:

– Кукла. Что же еще?

Весельчак кивнул и, хитро глядя на Розу, добавил:

– Про нее можно сказать, что она – человек?

– Нет, – удивленно произнесла Роза и недоверчиво посмотрела в глаза Весельчака, пытаясь понять, в чем смысл шутки.

– А что про нее можно сказать? – не отступал Весельчак.

– Ну… – Роза насупилась, пытаясь быть серьезной. – То, что она похожа на человека. Так?

Весельчак с довольным видом кивнул, бросил куклу на маты, заставив ее что-то вякнуть, и сел на прежнее место.

– Вот так и мы, – сказал он, и Роза увидела в его глазах серьезность и спокойствие. Она захлопала ресницами и вскочила.

– Что? – прошептала она вслух. – Мы – куклы? Почему?

Весельчак почему-то удовлетворенно кивнул и, потянув ее за рукав, заставил сесть на место.

– Не волнуйся, – сказал он, добродушно глядя на нее. – Мы не куклы. Мы – другие. Мы живем рядом с людьми и, чтобы они чувствовали себя спокойно, похожи на них. Мы кажемся им больными и беззащитными, поэтому им и в голову не может прийти, что мы можем представлять для них угрозу.

– Угрозу? – переспросила Роза с ужасом, и ее глаза стали круглыми.

Весельчак рассмеялся:

– Мы не представляем для них опасности. Мы можем очень многое и способны позаботиться о себе сами, но дело не в этом.

– А в чем? – Роза смотрела на него, не отрываясь.

Весельчак заглянул ей в глаза и сказал:

– Они опасны сами для себя. Они неутомимо и неуклонно уничтожают себя, стирая с лица Земли. При этом они все понимают (или, по крайней мере, способны понять), но совершенно не придают этому значения. И когда произойдет то, что не может не произойти, мы займем их место.

Весельчак встал с матов, подобрал куклу и протянул руку ошарашенной Розе:

– Идем. Я покажу тебе столовую.

МИР ЗА ЗАБОРОМ

На следующее утро, когда закончились предписанные Розе процедуры, она была предоставлена сама себе. Но не успела она решить, чем займется, как рядом с ней возник Весельчак.

– Привет, Роза, – сказал он вслух.

– Привет, – испуганно ответила она. Несмотря на то, что она ждала и надеялась, что Весельчак придет опять, он немного пугал ее – она думала, что он принесет ей снова какие-нибудь потрясения. Взглянув на его сияющее лицо, Роза тут же забыла о своих страхах и улыбнулась ему в ответ. Сейчас как раз наступило время прогулки, и она была рада, что Весельчак составит ей компанию и покажет, что здесь есть интересного. Давая понять, что так все и будет, он взял ее за руку и потянул за собой.

– Я покажу тебе кое-что, – весело подмигнув, сказал он.

Свернув с дороги, они приблизились к кустам, росшим вплотную к забору, опоясывающему всю территорию. Не говоря ни слова, Весельчак быстро огляделся, проверяя, не видит ли их кто-нибудь, и потащил Розу в самую гущу веток.

– Куда мы идем? – возмущенно сказала Роза, защищая лицо свободной рукой. – Что здесь можно увидеть…

И замолчала, очутившись на небольшом пятачке между кустами и забором. Здесь стоял небольшой деревянный ящик, очевидно, служащий скамьей, и было очень уютно. Весельчак усадил Розу на ящик, а сам присел рядом на корточки. С заговорщицким видом он вновь ей подмигнул и сказал:

– Закрой глаза и ни о чем не спрашивай.

Роза как раз хотела задать вопрос, что все это значит, но он прикрыл ладонью ей рот и продолжал:

– Слушай меня и ничего не бойся. Помни, что ты в безопасности.

От его слов Роза заволновалась еще больше, но Весельчак рассмеялся и неожиданно погладил ее по голове. От этого простого действия Розе стало хорошо и спокойно, и она послушно закрыла глаза.

– Умница, – услышала она беззвучный голос Весельчака. – Теперь развернись лицом к забору. Вот так. Только не подглядывай. Еще рано. А пока я расскажу тебе небольшую историю, а ты внимательно слушай.

Однажды Человек задумался о том, кто он такой в этом мире. И тогда он спросил у Ветра:

– Кто я?

– Ты скала, которую я точу год за годом. Но должен быть горстью песка, которой я смог бы играть, как мне вздумается, – ответил Ветер.

Человек рассердился, но ничего не сказал и решил обратиться к Солнцу.

– Кто я? – спросил он у него.

– Ты тень, закрывающая цветы и траву, но должен быть радугой, – ответило Солнце.

Человек опечалился от этих слов и спросил у Земли:

– Кто я?

– Ты мой враг, но должен быть другом, – ответила Земля.

На этот раз Человек испугался и закричал, обращаясь к Богу:

– Господи, скажи мне, кто я?

– Ты раб, – ответил Создатель и добавил: – А я так хотел сына…

Весельчак сделал паузу, а потом сказал:

– А теперь открой глаза, Роза.

Роза открыла глаза и ахнула. Забора перед ней не было, и вместо него ей открылась одновременно страшная и удивительная картина.

Сначала она почувствовала присутствие чего-то огромного – живого и чудесного и очень родного для нее. Однако его самого видно не было, потому что оно было покрыто тонкой коркой, похожей на уродливую коросту. Из этой коросты повсюду торчали какие-то непонятные и большие угловатые образования, больше напоминающие обломки чего-то, сложенные вплотную друг к другу. В щелях между этими обломками копошились незнакомые Розе существа, чувствовавшие себя там хорошо и уверенно. Эти существа были очень заняты чем-то и ничего вокруг не замечали.

Между нагромождением обломков было немного свободного места, и по коросте сновали взад и вперед мерзкие зловонные чудовища, издающие утробный рев. Время от времени эти чудовища заглатывали тех существ, живущих среди обломков и снующих также и здесь, прямо по коросте, а иногда выплевывали их наружу, и те, как ни в чем не бывало, продолжали свою беготню дальше. Роза в ужасе от этого зрелища хотела отпрянуть, но вдруг поняла, что Весельчак крепко держит ее голову ладонями, не давая ей это сделать.

– Не бойся, Роза. Смотри еще, – велел его голос, и Роза стала рассматривать непонятный мир дальше.

В центре свободного от обломков места короста была причудливо вздыблена, напоминая то ли разлом, то ли кратер, и там билось что-то живое. Роза откуда-то знала, что это живое существо она тоже очень хорошо знает и любит, но откуда – понять не могла. И еще она знала, что, находясь в этом кратере, существо было в плену. Розе стало нестерпимо жаль его, и она хотела расплакаться оттого, что не может помочь ему освободиться, но тут вдруг она стала падать куда-то вбок. Жуткий мир дрогнул и сильно накренился, но Роза вместо травы увидела сияющие глаза Весельчака. Он по-прежнему держал ее голову ладонями, но на этот раз стоял не позади нее, а спереди.

– Что это было, Весельчак? – спросила Роза мысленно, все еще готовая расплакаться.

– Ничего особенного, – ответил он и снова погладил ее по волосам. – Ты видела этот мир уже много-много раз. Неужели ты не замечала этого раньше?

– Как? – удивилась Роза. Она вдруг поняла, что никуда не упала и продолжает сидеть на ящике, просто ее голова оказалась сильно наклонена к левому плечу. Она осторожно выпрямила ее и почувствовала легкое головокружение.

– Посмотри сама, – сказал Весельчак и указал ей на широкую горизонтальную щель в заборе. Роза недоверчиво посмотрела на него и осторожно заглянула в щель.

За забором была небольшая городская площадь, окруженная домами. По прилегающим улочкам туда-сюда ездили автомобили, спешили люди, а в центре площади трехъярусной чашей раскинулся вычурный фонтан. Роза вопросительно посмотрела на Весельчака. Тот кивнул, улыбаясь, и сказал:

– Только что ты видела, как это все выглядит с точки зрения Земли.

Роза продолжала смотреть на него, пытаясь осознать увиденное. Весельчак протянул ей руку и помог подняться с ящика.

– Пойдем, – сказал он. – У нас есть оранжерея. Цветы помогут тебе успокоиться.

ШАРЫ

Роза проснулась и увидела над собой лицо Весельчака. За окнами было темно.

– Который час? – спросила Роза, приподнимаясь. Весельчак еле слышно рассмеялся и тоже спросил:

– Если к тебе постучится Вечность, ты тоже задашь ей этот вопрос?

– Неужели нельзя потерпеть до завтра? – не сдавалась Роза.

Весельчак отрицательно покачал головой и поманил ее рукой.

– Но нас заметят! – сказала Роза и встала с кровати. Весельчак с невозмутимым видом стоял и ждал ее.

– Ну, хорошо. Я только заправлю постель, – вздохнула Роза и сейчас же вскрикнула: в своей постели она увидела себя спящую. В ужасе она обернулась к Весельчаку, который прикладывал палец к своим губам.