Текст книги "Сводные. Против правил (СИ)"

Автор книги: Бэта Джейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 25

Лида

Он лежал с закрытыми глазами, и его дыхание уже становилось глубже и ровнее. Он засыпал. Он действительно начинал засыпать, будто не бросил мне ультиматум, от которого зависела вся наша жизнь. Будто не поставил меня на край пропасти и не ждал, что я брошусь вниз, следуя за ним.

Меня разрывало изнутри. Гнев, острый и жгучий, подкатил к горлу. Я чуть не вскрикнула от несправедливости. Как он мог? Как он мог просто… уснуть? Взвалить на меня всю тяжесть этого выбора, всю ответственность за наш взорванный мир, а потом отключиться, словно ребенок, уставший от собственных истерик? Я готова была встряхнуть его, ударить, закричать ему в лицо всё, что копилось все эти недели. Убила бы!

Но моя рука, будто сама по себе, поднялась и нежно, почти с благоговением, коснулась его виска. Я провела пальцами по его растрепанным, непослушным волосам, чувствуя их шелковистую текстуру. И он… он улыбнулся во сне. Слегка, едва заметно. Не та язвительная, холодная ухмылка, к которой я привыкла, а по-детски беззащитная, чистая улыбка. Та, что я видела лишь пару раз, когда он был совсем беззащитен.

Всё во мне перевернулось, гнев испарился, оставив после себя лишь щемящую, всепоглощающую нежность. Я наклонилась и коснулась губами его щеки, чувствуя под ними легкую щетину и тепло его кожи. Он пах сном и им. Только им.

– Черт со всем, – прошептала я в его кожу, прижимаясь к нему всем телом, впитывая его тепло, его реальность. – Черт с ними со всеми. Пусть рушится!

Я не отдам его никому. Ни Ире с ее идеальными манерами, ни отцу с его железной логикой, ни этому дому с его правилами и условностями. Он мой! Он был моим с той первой, нелепой встречи у кафе. И он будет моим всегда. Он – наш. Тот крошечный, беззащитный огонек под моим сердцем уже выбрал его. А я просто последовала его выбору.

Я устроилась рядом, обняв его за талию, и просто любовалась им. Смотрела, как подрагивают его ресницы, как губы все еще хранят след той детской улыбки, как поднимается и опускается его грудь в ритме спокойного дыхания.

В какой-то момент, под мерный звук его дыхания, под тяжесть его руки на мне, я сама не выдержала. Мои веки сомкнулись, и я снова провалилась в сон. На этот раз – глубокий, безмятежный, без снов. Потому что самое главное решение было принято. И оно лежало рядом со мной, дышало и было теплым.

Я проснулась от ощущения, что на меня смотрят. Не просто смотрят, а изучают, читают каждую черточку, каждую ресницу, словно пытаются запомнить. Это был плотный, теплый, почти осязаемый взгляд. Он будил меня мягко, как луч солнца, пробивающийся сквозь шторы.

Я медленно открыла глаза, и мир сперва был размытым, залитым мягким утренним золотом. А потом он проявился, как фотография в проявителе. Макар. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Не тем ледяным, оценивающим взглядом, который сводил меня с ума последние недели. И не тем пьяным, потерянным взором прошлой ночи. А так, как смотрел очень-очень давно, в самом начале, в нашей старой квартире у бабы Раи. С мягкой, задумчивой улыбкой, которая лучиками расходилась от уголков его глаз. В его взгляде была такая бездонная нежность, что у меня перехватило дыхание.

– Привет, – прошептал он. Его голос был низким, хриплым от сна, и от этого звука по моей коже побежали мурашки.

– Привет, – выдохнула я в ответ, и мое собственное слово прозвучало тихо, по-детски сонно.

Он не сказал ничего больше. Не спросил, помню ли я вчерашнее. Не начал обсуждать наш скандальный выбор. Он просто медленно, давая мне время отпрянуть, протянул руку и провел большим пальцем по моей щеке, от виска к подбородку. Его прикосновение было таким легким, таким бережным, будто он боялся меня испугать или разбудить хрупкое сновидение.

– Ты храпишь, – сказал он вдруг, и его улыбка стала шире, озорной. – Врешь! – я фыркнула, чувствуя, как жарко становится щекам. – По-кошачьи. Тихонечко. Мурлычешь во сне, – он продолжил водить пальцем по моей коже, теперь уже очерчивая контур губы.

Я закрыла глаза, погружаясь в это прикосновение. Весь вчерашний ужас, весь гнев, вся неуверенность – все растаяло под теплом его пальцев.

Он наклонился ближе, и его лоб коснулся моего. Мы дышали одним воздухом, смешивая его. Я чувствовала запах его кожи – чистый, теплый, с едва уловимыми нотами сна.

– Мне снилось, что ты убежала, – прошептал он, и его голос потерял всю свою озорность, став серьезным и уязвимым. – И я не мог найти тебя нигде.

– Я никуда не убегу, – так же тихо ответила я, открывая глаза и встречая его взгляд в упор. Наши носы почти соприкасались. – Ты же сказал – если уйдешь, то навсегда. Я не могу отпустить тебя навсегда.

Он замер, и в его глазах что-то дрогнуло. Что-то огромное и невысказанное. Потом он медленно, не отрывая взгляда от моих губ, закрыл расстояние между нами и поцеловал меня. Это был не поцелуй страсти или отчаяния, какими были наши предыдущие поцелуи. Это был медленный, сладкий, бесконечно нежный поцелуй. Поцелуй-обещание. Поцелуй-признание. Поцелуй-дом.

Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он не отстранился. Он просто лежал, касаясь моего лба своим, и мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все, что мы не решались сказать вслух. Страх, надежда, решимость и та всепоглощающая, безумная сила, что заставила нас выбрать друг друга, вопреки всему.

Он снова поцеловал меня – в нос, в каждую щеку, в веко. И я засмеялась, тихо, счастливо, чувствуя, как что-то тяжелое и холодное наконец-то отпускает меня.

Мы лежали, сплетенные воедино, как корни одного дерева. Его рука лежала у меня на талии, моя голова – на его груди, и я слушала, как под щекой ровно и мощно стучит его сердце. Этот ритм был самой правдивой песней из всех, что я когда-либо слышала. Мы не говорили. Не целовались даже. Просто дышали в унисон, заполняя тишину комнаты своим теплом, своим присутствием. В этом не было страсти – той огненной, разрушительной силы, что сводила нас с ума раньше. Это было что-то другое. Глубокое. Спокойное. Как возвращение домой после долгой и ужасной бури.

Солнечные зайчики играли на стенах, и пылинки танцевали в лучах света. Я провела пальцами по его груди, рисуя невидимые узоры, чувствуя под подушечками пальцев шрамы, родинки, жизнь, что билась под его кожей.

– Я хочу все рассказать сегодня, – его голос прозвучал тихо, но так твердо, что воздух в комнате словно сгустился. – Прямо сейчас. Пусть все знают. Пусть этот цирк закончится.

Мое собственное сердце, только что такое умиротворенное, екнуло и забилось тревожной дробью. Я приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо. В его глазах не было и тени сомнения только решимость. Стальная, отточенная.

– Я… мне страшно, – выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул. Признаться в этом было мучительно, но скрывать было еще хуже. – Мама… Виктор… Ира… Все рухнет.

Он не стал меня перебивать. Не стал говорить, что все будет хорошо – мы оба знали, что будет больно. Он просто положил свою большую, теплую ладонь мне на щеку, и его большой палец провел по моей скуле, смахивая непрошеную слезу, которую я и сама не заметила.

– Я знаю, – сказал он тихо. Его взгляд был таким мягким, таким понимающим, что у меня снова перехватило дыхание. – Но ты ведь не одна. Я рядом. Я всегда буду рядом.

Он говорил это так просто, так уверенно, будто это был незыблемый закон мироздания. Солнце встает на востоке, трава зеленая, а он будет рядом.

– А что если… – начала я, и в голове тут же всплыли самые страшные картины: мамино лицо, искаженное болью, презрение Виктора, насмешки Иры…

– Никаких «если», – он перебил меня, и в его голосе впервые зазвучала прежняя, властная нотка, но теперь она была направлена не на меня, а на весь мир, что стоял за дверью нашей комнаты. – Хватит, Лида. Я не могу больше. Не могу лгать самому себе, отцу, всем… лгать, что ты для меня просто сестра. Я устал. Я хочу жить с тобой. Открыто.

Его слова падали прямо мне в душу, раскаленными угольками, прожигая последние остатки страха. Он был прав. Мы устали. Мы заслужили свою правду.

Я посмотрела на него – на его серьезное, прекрасное лицо, на губы, сжатые в решительную линию, на глаза, полные такой любви и такой силы, что мои собственные сомнения стали таять, как снег на весеннем солнце.

Я кивнула. Сначала несмело, а потом увереннее. Глотнула воздух, готовясь сказать «да». Да, давай. Давай закончим это. И в этот самый миг, когда слово уже готово было сорваться с моих губ, в дверь постучали.

Три вежливых, но настойчивых удара. Звук был таким резким, таким чужим в нашем уютном коконе, что мы оба вздрогнули, как преступники, пойманные на месте преступления. За дверью послышался тревожный, знакомый голос. – Лида? Ты там? У тебя всё в порядке?

Мама!

Мое сердце просто остановилось. Я замерла, широко раскрыв глаза, глядя на Макара. В его глазах мелькнула та же самая паника, что сдавила и мое горло. Решимость, что горела в них секунду назад, затмилась на мгновение животным, инстинктивным страхом разоблачения.

Глава 26

Лида

Мы переглянулись, и в его глазах я увидела то же оцепенение, что сковало и меня. Весь наш пыл, вся решимость, что только что переполняли комнату, испарились, оставив после себя лишь леденящий ужас. Этот стук был как удар обухом по голове – грубым, отрезвляющим напоминанием о том, что за дверью существует реальный мир, со своими правилами, ожиданиями и неминуемым судом.

– Лида? – голос мамы за дверью прозвучал еще тревожнее. Она что-то заподозрила. Может, услышала наш шепот? Или ее материнское сердце просто почувствовало, что за этой дверью творится что-то неладное?

Я открыла рот, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, хоть слабое «да, мам», но из горла вырвался лишь беззвучный, панический выдох. Глаза мои, наверное, были огромными от страха, потому что Макар, увидев их, резко сжал мою руку. Его взгляд из растерянного стал собранным, почти жестким. Он принял решение за нас обоих.

– У нас все хорошо! – его голос прозвучал из-за двери удивительно ровно, даже слегка лениво, будто мы и правда просто нежились в постели, а не планировали переворот в жизни всей семьи. – Мы скоро придем.

Наступила пауза. Я слышала, как собственное сердце колотится в висках. Казалось, мама замерла по ту сторону дерева, взвешивая, верить или нет.

– Хорошо… – наконец, нерешительно прозвучало в ответ. – Обед на столе.

Мы затаили дыхание, слушая, как ее шаги затихают в коридоре. Когда звук окончательно исчез, я выдохнула, как будто меня только что вытащили из-под воды. Все тело дрожало. Макар повернулся ко мне. Его лицо было серьезным.

– Все. Точка возврата пройдена, – произнес он тихо. – Она что-то почуяла. Ждать больше нельзя.

Он встал с кровати и протянул мне руку. Его ладонь была твердой и уверенной. Я взяла ее, и он потянул меня за собой, не дав возможности передумать, утонуть в панике.

Мы молча оделись. Каждое движение казалось оглушительно громким в звенящей тишине комнаты. Он не отпускал мою руку, и это было моим единственным якорем в нарастающем шторме страха.

Открыл дверь, коридор был пустым и ярким от солнца. Он сделал шаг вперед, и я последовала за ним, чувствуя, как ноги стали ватными.

Мы еще не дошли до лестницы, когда из гостиной вышла мама. Она несла вазу с только что сорванными цветами и улыбалась чему-то своему. Увидев нас, идущих вместе, из одной комнаты, она сначала просто кивнула, а потом ее взгляд упал на наши сплетенные пальцы.

Улыбка замерла на ее лице. Ваза выскользнула из ее рук и разбилась о мраморный пол с оглушительным, душераздирающим звоном. Осколки фарфора и цветы разлетелись по полу, как предвестники бури.

Мама не смотрела на разбитую вазу. Она смотрела на нас. На наши руки. Ее глаза медленно, с невероятным усилием поднялись сначала на мое лицо, а потом на лицо Макара. В них не было ни гнева, ни крика. Пока – только медленное, ужасающее непонимание. Полный отказ верить тому, что видят ее глаза.

– Мама… – прошептала я, и голос мой сорвался.

Но Макар сжал мою руку еще крепче, заставляя замолчать. Он выпрямился во весь рост и сделал шаг вперед, заслоняя меня собой.

– Светлана Сергеевна, – сказал он твердо, и его голос прозвучал громко в звенящей тишине, нарушаемой только ароматом разбросанных цветов. – Нам нужно поговорить. Всем вместе.

– Это глупая идея, – прошептала мама, и ее голос прозвучал не как крик, а как стон, полный настоящей боли. Она смотрела на наши сплетенные руки, будто видела не нас, а какую-то чудовищную, невозможную ошибку мироздания.

– Света, что случилось? – из гостиной, привлеченный грохотом, вышел Виктор. Он был с планшетом в руке, и его лицо выражало лишь легкое раздражение от помех утреннему ритуалу. Но потом его взгляд скользнул по маминому бледному, искаженному ужасом лицу, по осколкам вазы на полу, по нам… по нашим рукам. Его брови медленно поползли вверх. Раздражение сменилось недоумением, а потом – ледяной, настороженной ясностью.

Макар не отпустил мою руку. Наоборот, его пальцы сцепились с моими еще крепче, почти до боли.

– Отец, – сказал он, и его голос прозвучал на удивление ровно и твердо, хотя я чувствовала, как напряжены мышцы его руки. – Нам всем нужно поговорить. Сейчас.

Отец смотрел на него несколько секунд, его лицо было маской недоверия и нарастающего гнева. Казалось, он вот-вот взорвется, прикажет нам разойтись, обвинит в чем-то. Но вместо этого он резко кивнул, развернулся и коротко бросил.

– В кабинет. Сейчас же.

Путь по коридору до кабинета Виктора показался мне дорогой на эшафот. Спина горела под тяжестью двух пар глаз – маминых, полных немого вопроса и предательства, и викторовых, сверлящих спину ледяным взглядом. Макар шел рядом, его плечо касалось моего, и это было единственным, что не давало мне рухнуть.

Кабинет Виктора пахнул дорогим деревом, кожей и властью. Он прошел за свой массивный стол, но не сел. Остановился, уперся руками в столешницу и уставился на нас.

– Ну? – это было не вопрос, а требование. Приговор.

Макар выдохнул и сделал шаг вперед, все еще не отпуская моей руки.

– Мы не хотим больше скрывать, – начал он, и его голос слегка дрогнул на первом слове, но потом снова стал твердым. – Лида и я… Мы пара. Мы любим друг друга.

Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Мама ахнула, прижала ладонь ко рту, и ее глаза наполнились слезами. Она покачала головой, отказываясь верить.

Виктор не двигался. Только его пальцы, лежащие на столе, сжались в белые, напряженные кулаки.

– Я против, – наконец произнес он. Его голос был тихим, низким, и от этого он звучал еще страшнее.

Макар вздрогнул, словно от удара. – Что?

– Я сказал, я против, – Виктор медленно поднял на него глаза, и в них горел холодный, беспощадный огонь. – Потому что Лида тебе не пара. Это глупая, безрассудная затея, которая ни к чему хорошему не приведет.

Словно по сигналу, мама выдохнула, и из нее прорвалось. – И я против! – ее голос дрожал, в нем слышались и слезы, и истерика. – Макар, ты… ты не подходишь ей! Ты не тот человек, который может сделать ее счастливой! Это безумие! Глупость!

Мир вокруг поплыл. Их слова, такие резкие, такие беспощадные, били по мне, как камни. «Не пара». «Глупая затея». «Не подходишь».

– Почему? – голос Макара сорвался на крик. Он отпустил мою руку и сделал шаг к столу. – Почему я ей не пара? Потому что я твой сын? Потому что мы должны были по вашей прихоти называться братом и сестрой?

– Нет! – это крикнула уже мама, и ее голос перекрыл его. Она повернулась к Виктору, и в ее глазах внезапно вспыхнула не просто обида, а настоящая, кипящая ярость. – Не потому что он твой сын! Потому что он – твой сын, Виктор! Посмотри на него! Он – твоя копия! Он такой же, как ты! Холодный, расчетливый, привыкший покупать и владеть! Он сломает ее, как… – она запнулась, сглотнув ком в горле, но было поздно.

Виктор выпрямился, как от пощечины. Его лицо побелело. – Что ты сказала? – его голос стал тихим и смертельно опасным.

– Ты слышал! – мама не отступала, ее грудь вздымалась. – Ты окружил меня роскошью, ты подарил мне сказку, но ты никогда не спрашивал, чего я хочу! Ты все решил за меня! И он будет таким же! Он уже играл с ней в свои игры, притворяясь кем-то другим! Разве это любовь? Это манипуляция! Он не знает, что такое настоящие чувства, потому что научился этому у тебя!

– Хватит! – рявкнул Виктор, ударив кулаком по столу. Зазвенели стеклянные пресс-папье. – Ты не имеешь права так говорить! Я дал тебе все!

– А я хотела не «все»! Я хотела быть счастливой! И я не хочу, чтобы моя дочь повторила мою ошибку и связала с человеком, который видит в ней еще один дорогой аксессуар!

Они кричали друг на друга, совершенно забыв о нас с Макаром. Их давно копившиеся обиды, невысказанные претензии и разочарования вырвались наружу, сметая все на своем пути. Они больше не спорили о нас. Они выясняли свои отношения, свои несбывшиеся надежды, свою несчастливую «сказку».

А мы стояли посреди этого шторма, два островка в бушующем море. Макар смотрел на отца с каким-то новым, горьким пониманием. А я смотрела на маму и впервые по-настоящему увидела не просто свою мать, а женщину. Испуганную, одинокую, разочарованную женщину, которая пыталась уберечь меня от той же участи.

Мы стояли, и слушали, как рушится мир наших родителей, понимая, что наш собственный мир только начинается, и он будет построен на обломках этого.

Я слушала их спор, и с каждым новым словом, с каждым обвинением, что летело через кабинет, как отточенная стрела, во мне что-то ломалось и умирало. Они не видели нас – двух людей, которые любят друг друга. Они видели лишь свои собственные страхи, свои проекции, свои несбывшиеся мечты и горькие разочарования.

«Он сломает ее, как...» «Он такой же, как ты! Холодный, расчетливый...» «Глупая затея!»

Их слова впивались в меня, ранили больнее любого ножа. Это была не просто злость. Это было самое настоящее, беспощадное отрицание. Отрицание наших чувств, нашего права быть вместе. Они смотрели на Макара и не видели человека, который плакал у меня на плече, который целовал меня так, будто я его воздух. Они видели только копию Виктора. Они смотрели на меня и не видели женщину, способную на свой собственный выбор, даже если он ошибочный. Они видели глупую девочку, которую нужно уберечь.

И я поняла. Поняла всей своей израненной душой, какая это была глупая, наивная, детская идея – прийти сюда и говорить о любви. В этом мире, построенном на деньгах, статусе и расчете, нашим чувствам не было места. Мы были для них лишь ошибкой, досадным сбоем в программе.

Комната начала плыть перед глазами. Голоса родителей стали отдаленными, гулкими, как будто доносились из-под толщи воды. Мне стало нечем дышать. Стены кабинета, обтянутые дорогой кожей, стали сдвигаться, давя на меня.

Я отошла от Макара. Он вздрогнул и обернулся ко мне, его глаза были полны смятения и боли. Но я уже не могла этого видеть. Я не могла здесь оставаться еще секунду.

Развернулась и побежала. Просто бросилась к двери, не оглядываясь, не думая ни о чем, кроме одного – бежать. Бежать подальше от этого ада, от этих слов, от этого ледяного презрения.

Выскочила из кабинета, промчалась по бесконечно длинному коридору, слетела с лестницы, не чуя под ногами ступеней. Рванула к парадной двери, с силой распахнула ее и выбежала на подъездную аллею. Солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Воздух, пахнущий цветами и свободой, обжег легкие.

Я увидела стоящий неподалеку черный Mercedes с водителем, который чистил салон. Подбежала к нему, едва переводя дыхание. Мои щеки были мокрыми от слез, волосы растрепаны, а в глазах, наверное, читалось чистое, животное отчаяние.

– Отвезите меня в город, – выдохнула я, и голос мой сорвался на шепот. – Пожалуйста. Сейчас же.

Водитель, мужчина лет пятидесяти с невозмутимым лицом, мельком взглянул на мой растерянный вид, на дом, но вопросов задавать не стал. Просто кивнул, молча открыл заднюю дверь.

Я ввалилась на кожаном сиденье, и машина тронулась. Только когда особняк скрылся из виду за высоким забором, я закрыла глаза и позволила себе вздрогнуть всем телом от сдерживаемых рыданий.

И только тогда, судорожно хватая ртом воздух, я поняла. Я ничего с собой не взяла, ни телефона, ни сумочки. Ничего.

Я была абсолютно одна в огромном, чужом городе. Без связи с миром. Без копейки в кармане. С разбитым сердцем и с чудом, растущим внутри, о котором никто не должен был узнать.

Я просто ехала вперед, в никуда, и смотрела, как в окне мелькают чужие улицы, чувствуя себя самой потерянной и одинокой душой на всей планете.