Текст книги "Сводные. Против правил (СИ)"

Автор книги: Бэта Джейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 29

Макар

Тот день, та минута, когда ее слова перевернули мой мир, навсегда разделили жизнь на «до» и «после». Шок, ужас, восторг – все смешалось в один клубок, который застрял где-то под сердцем и теперь отзывался странным, нежным позывом каждый раз, когда я на нее смотрел.

Я был на седьмом небе. Нет, выше. Где-то в стратосфере чистого, ничем не омраченного счастья. Все остальное – гнев отца, слезы Светланы, разрушенная свадьба, даже наше собственное неопределенное будущее – мгновенно отодвинулось на второй план, стали размытым фоном. Мой мир сузился до размеров нашей квартиры и до нее. До нее и того крошечного, невероятного чуда, что росло внутри.

Я словно построил вокруг нас невидимую, но непробиваемую стену. Я перестал говорить об отце. Резко менял тему, если Лида случайно вспоминала о маме. Я ограждал ее от любого напоминания о том хаосе, что мы оставили за порогом. Никаких нервов. Никакого стресса. Только покой. Только уверенность. Я должен был стать для нее скалой. Абсолютно надежной и непоколебимой.

Первым делом я повел ее к врачам. Не просто в обычную поликлинику, а в лучший частный перинатальный центр, который только можно было найти. Я хотел, чтобы ее наблюдали лучшие из лучших, чтобы у нее было все самое современное, самое безопасное.

Помню тот момент, когда мы впервые увидели его. Темное пятнышко на мониторе УЗИ-аппарата с высочайшим разрешением. Врач водил датчиком, и на экране появлялось размытое, зернистое изображение.

– Вот видите? – голос доктора звучал приятно и спокойно. – Это ваш малыш. А вот… – курсор указал на крошечную, мерцающую точку в центре. – Это сердцебиение. Очень хорошее, ритмичное.

Я сжал руку Лиды так сильно, что она взвизгнула. Я не мог оторвать глаз от этой точки. От этого мерцания. Оно было таким хрупким, таким невероятным. Это было доказательство. Самое настоящее, видимое глазу доказательство нашей любви. В тот момент я готов был выплатить этому врачу миллион, просто за то, что он показал мне это.

Но одной заботы о физическом здоровье было мало. Я видел, как Лида иногда замирает у окна, и в ее глазах появляется та самая, знакомая тоска. Ей нужно было занятие. Что-то, что заполнило бы ее мысли, отвлекло от тревог.

Так я нашел курсы для будущих родителей. Не простые, а какие-то продвинутые, с йогой, дыхательными практиками, лекциями по психологии. Я водил ее туда лично, откладывая все встречи. Сидел с ней в зале на этих ковриках, пытаясь повторять нелепые позы вместе с другими будущими папами, и ловил ее счастливый, немного смущенный смех, когда у меня ничего не получалось.

Я завалил квартиру книгами о беременности и родах. Мы вместе читали их вечерами, я задавал дурацкие вопросы, а она, смеясь, объясняла. Я стал изучать рецепты полезных блюд и пытался готовить, превращая кухню в поле боя. Пожалуй, впервые в жизни я делал что-то не потому, что это было выгодно, престижно или ожидаемо. А просто потому, что это делало ее счастливой. Потому что от этого зависело благополучие того самого мерцающего пятнышка на экране.

Иногда, ночью, когда она засыпала, я лежал и смотрел на ее профиль, на едва заметную пока округлость под одеялом. И меня охватывала такая мощная, такая всепоглощающая нежность, что было трудно дышать.

Все было идеально. Нет, я не преувеличиваю. Такого ощущения полного, глубокого, безоговорочного покоя и счастья у меня, кажется, не было никогда. Мы с Лидой жили в своем собственном коконе, в этой просторной квартире с панорамными окнами, за которыми кипела жизнь огромного города, но до нас доносился лишь приглушенный, далекий гул. Мир сузился до размеров наших комнат, до расписания визитов к врачу, до запаха ее шампуня по утрам и до той удивительной, затаенной улыбки, что появлялась на ее лице, когда она чувствовала первое, робкое шевеление внутри. Я был ее щитом, ее каменной стеной, и осознание этого наполняло меня такой мужской, такой первобытной гордостью, что, черт возьми, я готов был свернуть горы. Мне это нравилось больше, чем любая удачная сделка.

Однажды утром, солнечным и безмятежным, мы поехали в бутик детских вещей. Лида с сияющими, по-детски восторженными глазами перебирала крошечные комбинезончики, размером с мою ладонь, а я стоял рядом с глупой, не сходящей с лица ухмылкой и думал, что вот оно. Вот оно, настоящее счастье – не в нулях на счетах, не в брендовых ярлыках, а в ее счастливом смехе.

– Этот, – она протянула мне комбинезончик с ушками медвежонка, от которого веяло такой нежностью, что что-то сжалось у меня внутри. – И этот, – еще один, в мелкий синий горошек, такой же миниатюрный и совершенный.

Я лишь кивнул, взял обе вещицы, такие легкие и хрупкие, и уверенным, привычным жестом протянул продавщице свою платиновую карту. Девушка привычно провела ею по терминалу. Но вместо одобрительного щелчка ее брови поползли вверх. Она нахмурилась, провела картой еще раз, медленнее. Ее вежливая, профессиональная улыбка стала немного напряженной.

– Извините, но, карта не проходит.

«Глюк системы», – подумал я с легкой досадой. Без проблем. Достал другую, корпоративную, привязанную к счету моей собственной, хоть и небольшой, IT-фирмы. Той самой, что я создал еще на втором курсе и которую отец снисходительно называл «бантиком» или «студенческим проектом». Вставил ее в терминал. Та же история. Монотонный звук ошибки. На дисплее замигал красный индикатор.

Легкая досада сменилась настороженностью, холодной и тяжелой. Я достал телефон, отойдя в сторону, и набрал номер своего персонального менеджера в банке. Трубку взяли не сразу. И когда на том конце провода наконец раздался голос, он был непривычно холодным, формальным, лишенным привычной подобострастной теплоты.

– Макар Викторович, все ваши счета, привязанные к основным активам семьи Лужковых, заблокированы по прямому распоряжению Виктора Петровича. Ваши личные счета, как я понимаю, также подверглись ограничениям.

Кровь отлила от лица, но не от страха, а от стремительной, адреналиновой волны ярости. Она ударила в виски, заставив сжать кулаки. Я поблагодарил менеджера казенным тоном, положил трубку и, не медля ни секунды, набрал отца. Тот ответил не с первого гудка. И когда его голос наконец раздался в трубке, он был ровным, гладким, как отполированный лед. Без единой эмоции.

– Пап, что за бред? Карты не работают.

– Все работает именно так, как должно, Макар, – ответил он. Я ясно представил его сидящим в своем кабинете за массивным дубовым столом, смотрящим в окно на свои владения. – Ты сделал свой выбор. Ты хочешь быть со своей Лидой, быть взрослым, независимым. Что ж. Взрослая жизнь включает в себя и финансовую независимость. С сегодняшнего дня ты ее получил. В полном объеме.

В ушах зазвенело. Это был не просто ультиматум. Это был расчетливый, холодный, намеренный удар ниже пояса. Он прекрасно знал, что я не беден. У меня есть своя компания, свои, пусть и скромные, но стабильные доходы. Но он бил не по кошельку. Он бил по гордости. По самому больному. Он пытался поставить меня на колени, показать, кто здесь настоящий хозяин, чья воля – закон.

Было неприятно. Горько, как от предательства. Но странным образом – не больно. И уж точно не страшно. Где-то глубоко внутри, под слоем кипящей ярости, даже кольнуло что-то вроде облегчения. Все. Связь порвана. Финал наступил. Чистое, четкое разделение.

Я не стал кричать. Не стал умолять, оправдываться или угрожать. Вдохнул поглубже и выдохнул в трубку короткое, ледяное, исчерпывающее. – Понятно.

И положил трубку. Просто взял и положил. В тот же миг внутри что-то щелкнуло, как будто тяжелый замок захлопнулся навсегда. Я обернулся к Лиде. Она стояла в нескольких шагах, сжимая в руках тот самый комбинезончик с медвежонком, и смотрела на меня широко раскрытыми, полными тревоги глазами.

– Ничего страшного, – сказал я, и моя улыбка на этот раз была на удивление спокойной и настоящей, без тени прежнего напряжения. – Карта глюкнула. Расплачусь наличными.

Я достал из внутреннего кармана пиджака свой кожаный кошелек, не самый дорогой, но свой, личный. Отсчитал хрустящие купюры.

С того дня я просто перестал ему звонить. Вычеркнул его номер из быстрого набора. Перестал машинально отслеживать новости о его бизнесе в ленте. Это было удивительно легко. Как снять тесные, нарядные, но невыносимо неудобные лаковые туфли после долгого бала и надеть свои, старые, растоптанные, но до боли знакомые и удобные кеды.

А на следующее утро я был уже в своем не самом презентабельном офисе, пахнущем свежим кофе и пластиком новых компьютеров. Я вызвал Макса. Мы заперлись в стеклянной переговорке, взяли по чашке крепкого эспрессо, и я сказал, глядя ему прямо в глаза. – Все, брат. Отец объявил финансовую блокаду. Полную. Теперь мы играем только на свои. Никаких подпорок. Значит, пора перестать баловаться и начать зарабатывать по-настоящему. Серьезно.

Макс усмехнулся, его рыжие брови поползли вверх, а в глазах загорелся тот самый, знакомый азарт охотника. – Наконец-то! А то скучно было по верхам плавать, как будто мы в аквапарке развлекаемся.

Глава 30

Лида

Жизнь медленно, но верно обретала новые, прочные очертания, как проявляющаяся фотография. Каждый день приносил что-то свое: новое ощущение в теле, новый предмет в нашем общем гнездышке. Мой живот уже был не просто намеком, а вполне заметным, округлым холмиком, который я невольно прикрывала рукой, когда задумывалась. Каждое утро я задерживала ладонь на нем, замирая в ожидании. И оно приходило – тихое, но настойчивое шевеление, похожее на трепет крыльев бабочки изнутри. Это было настоящее чудо, живое и ощутимое, которое затмевало все прошлые страхи, как солнце затмевает уличные фонари.

Макар пропадал на работе с Максом с утра до вечера, но возвращался не изможденным, а заряженным энергией. Усталость была здоровой, творческой. Его глаза горели, а рассказы о новых контрактах, о трудностях и победах их небольшой, но амбициозной фирмы звучали искренне, по-настоящему, без привычного высокомерия или скуки. Мы строили свою крепость. Не из денег отца, а из своего потраченного времени, своих нервов, своей веры друг в друга. Кирпичик за кирпичиком.

Но в стенах этой крепости зияла одна брешь. Молчание мамы. Оно тяготило меня, как незаживающая рана, которая ноет при смене погоды. Я винила себя каждый день. Винила за ее разрушенное счастье, за тот свет, что погас в ее глазах из-за нас. За свадьбу, которая не состоялась.

И вот, в один из относительно спокойных дней, набравшись смелости, словно перед прыжком с обрыва, я набрала ее номер. Трубку взяли только после пятого гудка, и в тишине на другом конце я услышала ее сдержанное дыхание. – Мама, это я, – прошептала я, сжимая телефон так, что пальцы побелели. – Давай встретимся? Пожалуйста! Хотя бы ненадолго.

Мы встретились в маленьком, уютном кафе с запахом свежей выпечки, всего в паре кварталов от нашего дома. Когда мама вошла, мое сердце упало. Она выглядела постаревшей на десять лет. На ее лице лежала печать усталости, а движения были натянуто-собранными, будто она боялась рассыпаться. Но когда ее взгляд скользнул по моему лицу, а затем опустился вниз, к моему животу, аккуратно вырисовывавшемуся под мягким свитером, вся ее напускная холодность растаяла, словно иней на стекле под утренним солнцем. Ее глаза округлились, наполнились влагой, в них смешались шок, боль и какая-то новая, хрупкая нежность.

– Лидочка… – она медленно подошла к столику, не сводя с меня глаз. – Это… это же…

– Да, мама, – я улыбнулась, и улыбка вышла кривой, потому что в горле стоял ком. – Скоро у тебя будет внук или внучка.

Она не села. Она просто опустилась передо мной на колени прямо на прохладный кафельный пол, не обращая внимания на удивленные взгляды других посетителей, и обняла меня за талию, прижавшись щекой к округлившемуся животу. Ее плечи затряслись от беззвучных, глубоких рыданий, которые, казалось, вырывались из самой глубины души.

– Прости меня, дочка… Я была слепа, глуха… Я так боялась за тебя, что не увидела самого главного… Прости меня, родная…

В тот день мы просидели в кафе несколько часов, за двумя чашками давно остывшего чая. Мы плакали, смеялись сквозь слезы, говорили обо всем и ни о чем одновременно. С того дня мама стала частой и желанной гостьей в нашей квартире. Она привозила домашние пироги, от которых пахло детством, вязала крошечные, смешные пинетки, сидя на нашем диване, и часами могла рассказывать мне истории о моем собственном младенчестве. Ее присутствие наполняло дом тем самым теплом и уютом, которого так не хватало среди интерьера и панорамных окон.

Все было почти идеально. Почти. Казалось, мы залатали последнюю прореху в нашем счастье.

Однажды днем, когда мама ушла в магазин за продуктами, а Макар был на важной встрече, в квартире раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Я, убаюканная покоем, лениво подошла к глазку – и замерла, почувствовав, как кровь стынет в жилах. За дверью стояла Ирина. Та самая. Безупречная, как с обложки, в идеально сидящем дорогом пальто, с холодной, отточенной красотой, которая вдруг показалась зловещей.

Сердце бешено заколотилось, призывая не открывать, но я повернула ручку. Глупо было прятаться, как мышь.

Ирина вошла без приглашения, ее взгляд скользнул по прихожей, по интерьеру, с легкой, презрительной оценкой. – Милая Лида. Какое милое, уютное гнездышко, – ее голос был сладким, как засахаренный яд, и таким же липким.

– Что тебе нужно, Ирина? – спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Я почувствовала себя школьницей перед строгой учительницей.

– Просто поговорить. По-женски, – она прошла в гостиную, не снимая пальто, и опустилась на наш диван с таким видом, будто восседает на троне. – Видишь ли, я больше не могу носить это в себе. Тут такая идиллия, а ты живешь в сладком неведении. Макар встречается со мной. Да-да, – она увидела мое немое потрясение. – Тайно, конечно. Уже несколько недель.

У меня перехватило дыхание. Комната поплыла перед глазами, закружилась, как карусель. – Что?.. Ты врешь, – выдохнула я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

– О, милая, наивная девочка, – она мягко, почти жалостливо рассмеялась. – Зачем мне врать? Мы с Макаром… у нас настоящая любовь. Та самая, о которой ты, наверное, читала в своих книжках. Страсть, которую невозможно контролировать. А все это, – она изящным жестом обвела пространство, включив в него меня и мой живот, – Это просто… недоразумение. Чувство долга. Ты и твой ребенок… вы стали для него цепями. Он хочет быть со мной, он сходит по мне с ума, но не может тебя бросить в таком… положении. Это жестоко по отношению к нему, не находишь? Держать его на поводке из жалости?

Каждое ее слово было точно отточенным лезвием. Они вонзались в самое сердце, оставляя за собой ледяную пустоту. Я чувствовала, как темнеет в глазах, а в ушах поднимается оглушительный, нарастающий гул, словно я стою под водопадом. И вдруг, сквозь этот гул, прорвалась острая, пронзительная, спазмирующая боль внизу живота. Она была такой сильной, что я невольно вскрикнула, схватившись за него руками. И почувствовала, как по внутренней стороне бедер что-то теплое и влажное медленно стекает вниз.

Ирина наблюдала за мной с холодным, клиническим любопытством, словно за подопытным кроликом. – Ой-ой-ой. Нервы, что поделать. Беременным противопоказаны волнения.

Я не помню, как доползла до телефона, как набрала номер скорой. Пальцы не слушались, цифры расплывались. Помню только искаженное ужасом лицо мамы, которая как раз вернулась с покупками и застыла на пороге, роняя пакет с яблоками. И помню всепоглощающий, животный страх. Не за себя. А за маленькое, беззащитное существо внутри, которое вдруг затихло, перестало шевелиться, словно прислушиваясь к тому хаосу и боли, что царили снаружи.

Когда меня увозили на каталке, мельком увидела, как Ирина, поправив идеальную прядь волос, с тем же ледяным спокойствием выходила из квартиры, как будто только что зашла на минутку обсудить погоду. И последнее, что я почувствовала перед тем, как двери лифта захлопнулись, отделив меня от прежней жизни, была не физическая боль. А абсолютная, всепоглощающая, леденящая душу пустота.

Сознание возвращалось ко мне медленно, как сквозь толщу мутной, холодной воды. Сначала я почувствовала нерезкую, тянущую боль внизу живота. Потом услышала монотонный писк какого-то прибора. Пахло антисептиком и стерильной чистотой. Больничная палата.

Я боялась открыть глаза. Боялась вспомнить. Но кошмар уже накатывал, как лавина: холодная улыбка Ирины, ее слова, пронзительная боль, испуганное лицо мамы…

Из горла вырвался тихий стон. И тут же чья-то теплая, сильная рука сжала мою ладонь.

– Лида… Я здесь, все хорошо. Я с тобой!

Это был его голос. Хриплый от усталости, но такой родной. Я медленно, с трудом разлепила веки. Свет был неярким, но все равно резал глаза. И тогда я увидела его. Макар сидел на стуле у моей кровати, склонившись ко мне. Его лицо было осунувшимся, под глазами темные круги, щетина покрывала щеки и подбородок. Но в его глазах, красных от бессонницы, горело такое облегчение, такая бесконечная нежность, что у меня снова выступили слезы.

– Малыш… – прошептала я, и голос мой был слабым и сиплым. – С малышом все…?

– Все хорошо, – он тут же ответил, еще крепче сжимая мою руку. Его пальцы были такими теплыми, такими живыми. – Все в порядке. Врачи все проверили. Просто… сильный стресс. Тебе нужен покой. Абсолютный.

От этих слов что-то надорвалось внутри. Сильный стресс, Ирина. Ее холодные, безжалостные слова поплыли перед глазами снова. Под действием капельницы, под действием этой жуткой слабости, сдерживать эмоции было невозможно.

– Она приходила… Ирина… – я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы. – Она сказала… что вы встречаетесь. Тайно. Что я… что мы с ребенком тебе мешаем. Что это долг, а не любовь…

Я выпалила это все одним духом, срывающимся, плачущим шепотом, не в силах смотреть на него. Ждала оправданий, увиливаний, может, даже гнева.

Но он не выдернул руку. Не стал оправдываться. Он просто слушал, а когда я замолчала, истощенная, он наклонился ко мне и очень тихо, но очень четко сказал.

– Все, что она сказала это ложь. Гнусная, подлая клевета. От первого до последнего слова.

Я открыла глаза, встречая его взгляд. В нем не было ни капли лукавства. Только чистая, обжигающая правда и боль за ту боль, что причинили мне.

– Но… почему? – прошептала я.

Он тяжело вздохнул, проводя свободной рукой по лицу. – Потому что отец… Он ко мне приходил. Неделю назад. Предлагал сделку. Вернуться в бизнес, предлагал получить доступ ко всем счетам, полную поддержку. При одном условии. – Макар на секунду замолчал, его челюсть напряглась. – Оставить тебя. Сказать, что это была ошибка. Он думал, что я соглашусь ради денег, ради власти. Ради легкой жизни.

У меня в груди все сжалось. – И… что ты сказал?

Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый огонь упрямый, гордый, настоящий. – Я сказал ему, чтобы он шел к черту. Что мне не нужны его деньги, если цена за них ты. Что ты и наш ребенок это единственное, что имеет для меня значение. Ирина, видимо, узнала об этом. И решила добить тебя сама. По-женски. Ударить в самое больное.

Его слова падали, как капли чистого родника на обожженную землю. Они смывали ту грязь, тот яд, что влила в меня Ирина. Я смотрела на него, на его усталое, но такое честное лицо, и верила. Верила каждому слову. Потому что иначе и быть не могло.

Я кивнула, слабо сжав его руку в ответ. Доверие вернулось, тепло разлилось по телу, согревая даже холодные пальцы.

Но расслабляться было рано. Врачи были непреклонны. Угроза сохранялась. Мне прописали строгий постельный режим, капельницы, полный покой. Выписка была делом неблизкого будущего.

И Макар… Макар стал моей скалой. Он приходил каждое утро, как на работу. Приносил мне книги, которые мы читали вслух, включал мою любимую музыку, кормил меня с ложечки, когда я была слишком слаба. Он мог часами просто сидеть рядом, держа меня за руку, пока я дремала. Он разговаривал с моим животом, рассказывал какие-то нелепые истории, и однажды я почувствовала в ответ сильный толчок, не такой как раньше, теперь его видел Макар. Мы переглянулись, и на его глаза навернулись слезы. Настоящие, мужские, скупые.

Глава 31

Макар

Жизнь постепенно входила в новое, напряженное русло. Каждый день я метался между больницей, где лежала Лида, и офисом, где Макс героически держал фронт. Наши дела шли в гору, мы выиграли несколько тендеров, но я чувствовал – за нами следят. В бизнесе, особенно в нашем, чуют кровь за версту. А история моего разрыва с отцом была сочной темой для сплетен.

Как-то раз ко мне в приемную без предупреждения ввалился тип в дорогом, но безвкусном костюме. Сергей Петрович Крутов. Один из тех, кто поднялся на грязных сделках и откровенном бандитизме в лихие 90-е. Сейчас он старался «отбелеть», но от него все еще несло медью и угрозой.

– Макар Викторович! – он расстегнул пиджак, уселся в кресло, не дожидаясь приглашения. – Слышал, у тебя с папашей нелады. Обидно. Такая мощная спина, и вдруг… – он сделал выразительную паузу.

Я молчал, смотря на него поверх сложенных рук.

– У меня к тебе предложение, – Крутов наклонился вперед, его дыхание пахло дорогим коньяком и чем-то кислым. – Переходи ко мне. Весь твой отдел, все наработки. Я дам тебе долю, какую отец никогда не дал. Мы сделаем твоего старика банкротом. Унизим его так, что он будет ползать на коленях. Это же тебе надо, да? Он твою женщину, твоего будущего ребенка не принял.

Он бил точно в больное. Но вместо гнева я почувствовал ледяную ярость. Он не просто предлагал работу. Он предлагал предательство. И хотел использовать мою личную боль как рычаг.

– Сергей Петрович, – я сказал тихо, но так, чтобы каждый звук был отточен, как лезвие. – Мое личное отношение к отцу не имеет отношения к бизнесу. И тем более не имеет отношения к вам. Разговор окончен.

Его лицо потемнело. – Ошибка, парень. Большая ошибка. Одни на этом свете долго не живут. Особенно с беременными женами.

Угроза повисла в воздухе, густая и неоспоримая. У меня похолодели пальцы, но я не дрогнул. – Выйдите. И если ваши люди хотя бы на километр приблизятся к моей семье, вы пожалеете. Поверьте.

Он ушел, хлопнув дверью. Я сидел, глядя в стену, и понимал, что игра вышла на новый уровень. Это были уже не честные конкурентные войны. Это была грязь.

Через пару часов раздался звонок. Незнакомый номер. – Макар? – голос отца. Он звучал странно – не холодно, а… собранно. – Крутов был у тебя?

Я удивился. Как он узнал так быстро? – Был.

– Он только что вышел от меня. Предлагал то же самое. Только против тебя. Говорил, что ты скоро сольешься, и ему нужен доступ к нашим старым каналам. Сулил золотые горы.

Мы оба помолчали. В тишине было слышно, как два бывших врага осознают простую вещь: этого хама мы ненавидим гораздо сильнее, чем друг друга. Он хотел стравить нас, как пауков в банке, и подобрать остатки.

– Он угрожал Лиде, – сказал я, и голос сорвался.

На том конце провода – резкий вдох. – Что?

– Прямо не сказал, но дал понять.

Последовала пауза, и затем отец произнес слова, которых я не слышал от него никогда. – Так! Слушай сюда. Этот выродок не понимает, что такое семья. Да, мы поругались. Да, я был слепым идиотом. Но моя кровь течет в твоих жилах и в жилах моего внука. И никто, слышишь, НИКТО не будет угрожать моей семье.

У меня перехватило дыхание. В его голосе была незнакомая мне железная воля, а что-то древнее, первобытное. Инстинкт защитника.

– Что предлагаешь? – спросил я.

– Временное перемирие, – четко сказал он. – Объединяем ресурсы. Информационные, силовые. Я знаю все его грязные схемы. Ты знаешь, как с ним работать в цифровом поле. Мы выжмем его, как вошь. А потом… потом решим, что делать дальше.

Это был риск. Колоссальный риск. Довериться человеку, который совсем недавно предал тебя. Но глядя в окно, за которым маячила тень угрозы для Лиды, я понимал – выбора нет.

– Ладно, – я выдохнул. – Перемирие.

Следующие недели были похожи на шпионский триллер. Мы встречались тайно, на нейтральных территориях – в гаражах, на заброшенных складах. Отец доставал из архивов компромат на Крутова – старые долговые расписки, свидетельства о «решении вопросов» нелегальными методами. Я со своей командой взламывал его серверы, находя доказательства отмывания денег и двойной бухгалтерии. Это была странная, сумасшедшая симфония: мой холодный аналитический ум и отцовская старая, как мир, уличная хватка.

Впервые за долгие годы мы работали как одна команда. Без упреков, без обид. Только целеустремленность и какая-то ожесточенная радость от того, что мы делаем общее дело.

Когда у нас было достаточно информации, мы нанесли удар. Одновременно. Анонимная рассылка компромата в правоохранительные органы и слив финансовых махинаций в СМИ. Эффект был мгновенным. У Крутова начались обыски, аресты счетов, его империя затрещала по швам.

В тот вечер я пришел в больницу к Лиде. Она спала. Я сидел рядом, держа ее руку, и смотрел, как на экране монитора новости показывали, как Сергея Крутова уводят в наручниках. Дверь палаты тихо открылась. На пороге стоял отец. Он выглядел уставшим, но в его глазах был непривычный покой.

– Все, – тихо сказал он. – С этим покончено.

Я кивнул. – Спасибо.

Он посмотрел на спящую Лиду, на мою руку, лежащую на ее руке. Потом его взгляд упал на меня. – Она… она поправляется?

– Да. Медленно, но поправляется.

Он кивнул, помолчал, а затем произнес, глядя куда-то мимо меня. – Когда выписывать будут… может, переедете обратно? В доме… спокойнее.

Это было не прощение. Это было начало нового разговора. Я не ответил, просто кивнул. Он развернулся и вышел. А я остался сидеть в тихой палате, понимая, что самая страшная буря, возможно, миновала. И мы выстояли. Не потому что были сильными по отдельности. А потому что, когда прижало по-настоящему, мы неожиданно вспомнили, что мы – семья.