Текст книги "Сводные. Против правил (СИ)"

Автор книги: Бэта Джейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 21

Лида

Это утро началось не с будильника, а с дикого, спазмирующего позыва. Я сорвалась с кровати и побежала по холодному паркету в туалет, едва успевая поднять крышку унитаза. Горло сдавило судорожной волной, мир поплыл перед глазами. Я рыдала над раковиной. Каждое утро – одно и то же. С каждым днем – все хуже.

Воздух в этом огромном, идеальном доме стал для меня ядовитым. Я не могла нормально дышать. Каждый вдох давался с трудом, словно грудь сжимал тяжелый, невидимый обруч. Запахи, которые раньше не замечала, теперь преследовали меня, вызывая новые приступы, дорогой кофе из кофемашины, парфюм матери, даже запах свежескошенной травы из сада – все казалось отравленным, удушающим.

Лишь одно лекарство существовало в моем новом, перевернутом мире. Он. Макар.

Когда он был рядом, обруч чуть ослаблял хватку. Я могла сделать глубокий, почти полноценный вдох. Его присутствие было как кислородная маска в душном, задымленном помещении. Его прикосновения, его голос, даже его тяжелый, требовательный взгляд – все это на время заглушало панику, бегущую под кожей холодными мурашками. Я ловила эти моменты, как наркоман, зная, что это лишь временное спасение. Потом он уходил, и стены снова смыкались, а тошнота возвращалась с удвоенной силой.

На вторую неделю этого ада я проснулась с одной мыслью: я умираю. Это не просто недомогание. Во мне что-то сломалось. Мысль о том, чтобы сказать кому-то – матери с ее сияющими, ничего не подозревающими глазами, Макару с его всепоглощающей, опасной страстью – была немыслима. Я не могла внести этот вирус в их хрупкий, нарисованный мир. Нет. Я должна была разобраться сама.

Я сказала маме, что еду в город за новыми каталогами для свадьбы. Голос не дрогнул. Я – актриса, я научилась.

В такси мир за окном плыл, как в дурном сне. Я уткнулась лбом в холодное стекло, пытаясь заглушить новый приступ дурноты, и молилась, чтобы только добраться.

Больница встретила меня ледяным запахом антисептика и ярким, безжалостным светом. Каждый шаг по скользкому линолеуму отдавался эхом в пустой голове. Я заполняла бумаги дрожащей рукой, отвечала на вопросы медсестры односложно, чувствуя себя преступницей на допросе.

Врач была немолодая, усталая женщина с добрыми глазами за стеклами очков. Она выслушала мои сбивчивые жалобы на тошноту, головокружение, слабость. Задала несколько уточняющих вопросов. Ее взгляд стал пристальным, изучающим.

– Милая моя, когда у тебя были последние месячные?

Вопрос повис в воздухе, простой, медицинский, обыденный. И от него у меня перехватило дыхание. Я замерла, пытаясь сообразить, перевести взгляд на календарь в голове и не смогла. Потому что не помнила. Потому что последние недели слились в один сплошной, оглушительный кошмар.

Я просто покачала головой, не в силах вымолвить слово. Врач что-то написала в карте.

– Раздевайтесь до пояса, ложитесь на кушетку.

Холодный гель на животе. Датчик УЗИ, скользящий по коже. Я смотрела в потолок, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Я ждала вердикта: опухоль, язва, смертельная болезнь. Готова была к чему угодно.

Врач молчала, вглядываясь в монитор. Потом ее лицо изменилось. Усталые складки у рта разгладились, в глазах появилось что-то мягкое, почти умиротворенное.

– Ну вот, – сказала она тихо и повернула экран ко мне. – Смотрите.

Я подняла голову. На экране было черно-белое, зернистое изображение. Пятна, тени, ничего не понятно.

– Я… я не вижу…

Она подвела курсор к маленькому, темному овалу.

– Вот. Видите? Это плодное яйцо. А вот… – ее палец ткнул в крошечную, мерцающую точку в центре овала. – Это сердцебиение. Очень хорошее, сильное.

Мир не просто остановился, он рухнул. Треснул и рассыпался на миллиард острых осколков, которые больно впились в меня. Звуки больницы – гул голосов за дверью, скрип колес каталки – ушли в никуда. Осталось только мерцание. Эта маленькая, упрямая, живая точка на экране.

– Вы беременны, – голос врача прозвучал как будто из-под толщи воды. – Судя по размерам, срок около пяти-шести недель. Поздравляю!

Она что-то еще говорила про анализы, про витамины, про постановку на учет. Я не слышала. Я смотрела на эту точку. На эту крошечную, невероятную жизнь, которая билась внутри меня. Плод нашей страсти. Нашего безумия. Нашей лжи.

Не болезнь.

Не смерть.

Жизнь.

Ко мне в грудь врезалась ледяная сосулька и раскаленный шар одновременно. Дикий, всепоглощающий ужас и… что-то еще. Что-то теплое, щемящее, неподконтрольное.

Я сползла с кушетки, едва чувствуя ноги. Медленно, как автомат, вытерла живот салфеткой, надела одежду. Взяла из рук врача листок с направлением на анализы. Бумага хрустела в моих пальцах, самых холодных пальцах на свете.

– Спасибо! – выдавила я и вышла из кабинета.

В белом, ярко освещенном коридоре я прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Внутри все дрожало. В ушах стучало: «беременна-беременна-беременна».

Это был не конец света. Это было что-то гораздо более страшное и более прекрасное. Это было начало чего-то нового. И я абсолютно не знала, что мне теперь делать.

Дверь больницы захлопнулась за мной, отсекая стерильный мир диагнозов и заключений. Но тишина, что воцарилась в моей голове, была громче любого шума. Я стояла на ступеньках, и ветер трепал полы моего платья, а в руке зажатый листок с направлением на анализы хрустел, как приговор.

Беременна.

Слово отдавалось эхом в пустоте, которую оно же и создало. Наша жизнь. Та, что зародилась в темноте гостевого домика, в пылу нашей отчаянной, запретной лжи.

Ноги сами понесли меня вперед, прочь от этого места. Я не могла сесть в такси, заточиться в душном салоне. Мне нужен был воздух, пространство, чтобы понять, осмыслить.

Я пошла. Просто шла, не разбирая дороги. Городской шум обрушился на меня – гул машин, обрывки разговоров, музыка из кафе, – но он не долетал до меня, разбиваясь о стеклянный купол, в который я была заключена. Внутри была только тишина и это одно-единственное, вселенское слово.

И тогда мой взгляд упал на них.

На скамейке в сквере сидела молодая женщина. Она качала коляску одной рукой, а другой держала кружку с кофе. Она что-то напевала, и на ее лице была такая умиротворенная, абсолютная усталость, в которой читалось счастье.

Мое сердце сжалось. Я замерла, словно подглядывая за чем-то священным.

Потом я увидела другую – мужчина высокий, улыбчивый, посадил маленькую девочку в розовом платье себе на плечи. Девочка залилась счастливым смехом, вцепилась ручонками в его волосы, и они так пошли, ее смех звенел в воздухе, чистый, как колокольчик.

Куда бы я ни посмотрела, город будто подстроился, чтобы показать мне их. Дети. Повсюду. Молодой отец, кормящий с ложечки малыша в стульчике в уличном кафе, его движения были такими нежными и уверенными. Две девочки-погодки, упрямо пытающиеся запустить воздушного змея, и их родители, смотрящие на них с обожанием и улыбками.

Я шла мимо витрины детского магазина. Ряды крошечных комбинезончиков, смешных пинеток в виде зверушек, мягких игрушек. Раньше я проходила бы мимо, не замечая. Теперь я остановилась, как вкопанная. Моя рука сама потянулась к стеклу, почти касаясь крошечного желтого свитерка.

Внутри что-то дрогнуло, тот ледяной ком ужаса, что сдавил мне грудь в больнице, начал таять. Его сменяло что-то другое. Сначала робкое, едва заметное, как первый лучик солнца после долгой зимы. Теплая, нежная волна, поднимающаяся из самых глубин, из того места, где уже билось второе, крошечное сердечко.

Это не был осознанный выбор. Это было чувство. Древнее, как мир, и сильное, как сама жизнь.

Я представила Макара. Не того властного, опасного Макара, что доводил меня до исступления в гостевом домике. А другого. Того, чьи глаза становились беззащитными, когда он засыпал, прижавшись ко мне. Того, кто шептал мое имя не в страсти, а в моменты тихой, почти невыносимой нежности.

Я представила, как говорю ему. Как его лицо сначала застынет от шока, а потом… а потом? Что я увижу в его глазах? Ужас? Отвращение? Или то же самое смятение, что было сейчас во мне?

И вдруг, с потрясающей ясностью, я поняла, что не боюсь его реакции. Не боюсь его гнева или страха. Потому что это – это ребенок – было настолько больше нас, нашей лжи, наших игр, нашего страха.

Это было реально.

Я положила руку на еще плоский живот, на то место, где спал тот самый крошечный огонек с экрана. И сквозь толщу страха и неопределенности прорвалось новое, чистое, острое чувство. Любовь. Безусловная, животная, всепоглощающая любовь. К этому существу. К нашей тайне. К нашему будущему.

Я не знала, что мы будем делать. Как скажем матери? Как переживем скандал, который неминуемо грянет? Мир, который мы знали, рухнет. Но глядя на смеющуюся девочку на плечах у отца, я вдруг с дикой силой захотела дать этому новому человечку то же самое. Счастье. Семью. Любовь.

И первый шаг к этому – быть честной. С ним. С собой.

Я повернулась и пошла обратно к дороге, чтобы поймать такси. Походка моя была уже не такой шаткой. В груди, вместо ледяного кома, горел новый, незнакомый огонь – решимости и надежды.

Я поеду домой. Я найду его. И я все ему расскажу. Потому что это – наш ребенок. И это единственная правда, которая теперь имела значение.

Глава 22

Лида

Такси подъехало к воротам, и я сделала глубокий вдох, прижимая ладонь к еще плоскому животу. Внутри все трепетало – от страха, от надежды, от этой новой, невероятной тайны, что теперь жила во мне. Я отрепетировала в голове слова, как буду говорить, как посмотрю ему в глаза. «Макар, нам нужно поговорить. Только наедине».

Я толкнула тяжелую дубовую дверь, и сразу же на меня обрушился волной незнакомый, звонкий женский смех. Он резал слух – слишком громкий, слишком уверенный, слишком… домашний. Это был не смех матери.

Ледяная струйка предчувствия пробежала по спине. Я замерла в прихожей, скидывая туфли, сердце начало отчаянно колотиться где-то в горле.

Из гостиной доносились голоса. Голос Виктора, басистый и довольный. Смех мамы. И этот чужой, серебристый смех.

Я прошла по коридору, как во сне, каждый шаг давался с трудом. И тогда я увидела их.

Картина была такой идеальной, такой слаженной, что у меня перехватило дыхание. Мама и Виктор сидели рядышком на диване, как два голубка. Макс сидел в кресле напротив, и его обычно насмешливое лицо было странно печальным, он мрачно ковырял пальцем этикетку на бутылке минералки. А потом мой взгляд упал на них.

Макар. Мой Макар. Сидел в глубоком кресле, откинувшись назад, с лицом мрачнее тучи. Его взгляд был устремлен куда-то в окно, пальцы сжаты в кулаки на подлокотниках. А на самом подлокотнике, развалившись с непринужденной грацией хозяйки, сидела она.

Молодая. Очень красивая. С идеальными каштановыми волосами, уложенными мягкими волнами, в дорогом, но не кричащем платье. Она что-то рассказывала, жестикулируя изящными руками, и ее смех снова заполнил комнату. И пока она говорила, ее пальцы, длинные, с безупречным маникюром, то и дело касались его руки, его плеча, поправляли воображаемую пылинку на вороте его рубашки. Он не отстранялся. Он просто сидел, как изваяние, погруженный в свою черную ярость.

Меня будто облили ледяной водой. Все внутри оборвалось и рухнуло. Теплая надежда, что согревала меня всю дорогу, испарилась, оставив после себя лишь леденящую, абсолютную пустоту.

– Милая! Ну, наконец-то! – мамин голос прозвучал как из-под толщи воды. Она сияла, вся в розовом свете своего счастья, совершенно слепая и глухая к тому, что творилось в моей душе. – Ты где была весь день?

Я открыла рот, но голоса не было. Только тихий, сорванный шепот. – Да так… по делам ездила.

Глаза Макара резко дернулись в мою сторону. Они были темными, почти черными от какого-то непонятного мне гнева. В них не было ни капли того тепла, той связи, что была между нами всего… Боже, всего несколько часов назад.

– Лиза, познакомься, это Ирина, невеста Макара. – мама с гордостью протянула руку в сторону девушки, словно представляла дорогую семейную реликвию. Девушка обернулась, и ее глаза, большие, карие и до безобразия уверенные в себе, оценивающе скользнули по мне с головы до ног. На ее губах играла вежливая, безразличная улыбка.

– Ириночка, познакомься, это Лиза, моя дочь.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Невеста. Значит, она не просто случайная гостья. Она – официальная. Представленная родителям.

Мир закружился, поплыл. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной. Меня снова затошнило, горькой волной подкатившей к самому горлу.

Ирина что-то сказала. Какое-то приятное, дежурное «рада знакомству». Ее голос звучал как будто издалека.

Я не смотрела на нее. Я смотрела на него. Искала в его глазах хоть какую-то отмашку, знак, что это не правда, что это какая-то ужасная ошибка, розыгрыш.

Но он лишь отвел взгляд обратно в окно, его челюсть напряглась еще сильнее. Он не смотрел на меня. Он не отрицал.

Внутри что-то надорвалось с тихим, болезненным хрустом. Это было больнее, чем любая физическая боль. Это было крушение всего. Нашей страсти, нашей тайны, моего наивного, глупого решения, что мы сможем все преодолеть.

– Я… пойду, – выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. – Устала очень.

Я не ждала ответа. Развернулась и почти побежала к лестнице, чувствуя, как на меня смотрят их спины: счастливая мама, довольный Виктор, печальный Макс, прекрасная незнакомка и мой… мой…

Я не знала, кто он теперь.

Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом. В ушах стоял оглушительный звон. А внизу, из гостиной, снова донесся тот самый, серебристый, чужой смех.

И тогда рука сама потянулась к животу. К тому месту, где всего час назад зародилась новая, хрупкая надежда. Теперь она обжигала, как клеймо предательства. Как самая жестокая, самая нелепая шутка на свете.

Десять вечера. За окном солнце медленно тонуло в малиновой дымке, растекшись по небу кроваво-золотым сиропом. Я смотрела, как его края плавятся, растекаются, окрашивая стекло в багрянец. Внутри было так же пусто и выжжено. Каждый лучик заката будто прожигал меня насквозь, не оставляя ничего, кроме пепла. Пепла от моих глупых надежд, от той теплой, нежной уверенности, что была у меня всего несколько часов назад.

Невеста. Слово отдавалось в висках тупой, монотонной болью. Ирина. С ее идеальными волосами, уверенным взглядом и легкими, собственническими прикосновениями к моему Макару. К его рубашке. К его плечу.

Я сжала пальцы на подоконнике, чувствуя, как холодное стекло обжигает кожу. Слез не было. Они сгорели, не успев родиться. Осталась только эта ледяная, всепоглощающая пустота.

Дверь скрипнула и открылась. Резко, без стука, без права на мое личное пространство, на мою боль. Я вздрогнула, но не обернулась. Я знала, кто это. Знала по тяжести шагов, по тому, как воздух в комнате сразу стал густым и напряженным.

Я чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжелый, пронизывающий.

– Уходи, – сказала я, глядя в уплывающее за горизонт солнце. Голос мой прозвучал тихо, плоским, безжизненным тоном. Пустым, как я сама.

Он не ушел. Напротив, я услышала, как он сделал шаг внутрь, как дверь с тихим щелчком закрылась за ним.

– Ну что, сестренка, наигралась? – его голос прозвучал колко, ядовито, каждый слог был отточен, как лезвие. – Или будем дальше играть, изображая родню?

От этих слов во рту выступила горькая желчь. Я сжала пальцы, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Сестренка. Это слово теперь было самым страшным оскорблением.

– Я лишь твоя сестра, – прошептала я, все так же глядя в окно, в уплывающий последний лучик солнца. – У тебя есть невеста.

Он фыркнул, и этот звук был полон такого презрения, что мне захотелось закричать.

– Да, отец когда-то со своим другом решил, что нас непременно нужно поженить. И с тех пор мы зовемся «невеста» и «жених». Она просто прилетела раньше родителей. Вот и вся сказка.

– Здорово, – выдавила я, чувствуя, как каменеет внутри. Вот и все. Просто деловая договоренность. Ничего личного. Ничего такого, что могло бы сравниться с тем, что было между нами. С тем, что сейчас жило во мне.

– Угу, – он бросил коротко. В его голосе не было ни капли тепла. Только холодная, отстраненная ярость. – Я вот спросить зашел. Мы дальше изображаем брата с сестрой или расскажем все родителям?

Я медленно обернулась. Комната уже погружалась в сумерки, и его фигура в дверном проеме была темным, угрожающим силуэтом. Я не видела его глаз, но чувствовала на себе его взгляд.

Расскажем родителям. Сейчас. Когда в гостиной сидит его «официальная невеста», купленная и оплаченная отцами. Когда моя мама сияет от счастья в ожидании своей идеальной свадьбы.

И что? Мы выйдем к ним и скажем: «Здравствуйте. Мы все вам врали. Мы не брат и сестра, мы любовники. А еще, кстати, я ношу под сердцем вашего внука. Но не волнуйтесь, Ирина, ты ему теперь не невеста».

Истерический смех подкатил к горлу. Это был бы конец. Конец всему.

А что мне оставалось? Продолжать эту мерзкую игру? Смотреть, как он вынужден улыбаться той… Ирине? Жить под одной крышей, пряча свою боль, свою тайну, своего ребенка?

Я посмотрела на него, на его смутный профиль в темноте, и впервые за весь вечер в груди что-то дрогнуло. Не злость. Не обида. Жалость. К нему. Ко мне. К нам обоим, загнанным в ловушку чужими амбициями и нашей собственной страстью.

– Уходи, – снова сказала я, но теперь в моем голосе не было силы, только бесконечная усталость и ледяная, абсолютная пустота. – Просто уйди. Оставь меня одну.

Я повернулась обратно к окну. Ночь окончательно победила день. В стекле теперь отражалась только темная комната и мое бледное, разбитое лицо.

Я ждала, что он скажет еще что-то. Начнет спорить, давить, требовать ответа.

Но я услышала только тихий скрип половицы под его ногой, щелчок ручки и звук закрывающейся двери. Он ушел.

Я приняла неправильное решение. Я знала это с той самой минуты, как дверь захлопнулась за его спиной, оставив меня в полной, оглушительной тишине. Я выбрала молчание. Выбрала ложь. Выбрала ту самую игру, в которую сама и предложила играть.

И с этой минуты моя жизнь превратилась в ад. Не яркий, с огнем и воплями, а тихий, выстеленный бархатом и улыбками. Самый изощренный вид ада.

Ирина была повсюду. Ее звонкий, уверенный смех разносился по дому, заглушая тиканье часов и стук моего собственного сердца. Она стала тенью Макара, его изящным, красивым придатком. Она брала его под руку за завтраком, обсуждала с ним планы на день, смеялась его шуткам.

А он… Он улыбался. Словно был счастлив. Словно не было между нами ни гостевого домика, ни тех ночей, когда он сходил с ума на моем теле. Он смотрел на нее с той светской, отстраненной вежливостью, которая ранила больнее, чем любое проявление ненависти. Потому что это значило, что он играет. Играет безупречно.

И самое страшное началось потом. Когда мы сталкивались в коридорах, за столом, в гостиной, его взгляд становился ледяным. Чистым, без единой трещинки.

«Сестренка, передай соль, пожалуйста». «Лиза, не мешай, мы с Ириной обсуждаем». «Спасибо, сестренка».

Сестренка. Это слово стало его любимым оружием. Острым, отточенным, смертельным. Он вгонял его мне в сердце при каждом удобном случае, с холодной, беспристрастной жестокостью. Каждый раз, когда он это произносил, я чувствовала, как внутри меня умирает что-то маленькое и беззащитное.

Я ловила его взгляд иногда, украдкой. Искала в нем хоть каплю тепла, намек на боль. Но там была только непробиваемая стена. Он отыгрывал свою роль жениха и брата с оскалившейся, безупречной точностью.

А я… Я пыталась соответствовать. Я изображала послушную дочь и примерную сводную сестру. Я улыбалась Ирине, делая вид, что не замечаю, как ее рука лежит на его рукаве. Я болтала с мамой о свадебных платьях, чувствуя, как меня тошнит от одного только слова «свадьба».

И все это время внутри меня росло тихое, стыдное, страшное чудо. Оно напоминало о себе по утрам горькими приступами тошноты, обострившимся обонянием, дикой усталостью, валившей с ног к обеду.

Это был мой личный ад. Ад, в котором я добровольно осталась, потому что побоялась взорвать хрупкое счастье матери. Потому что испугалась его холодного гнева. Потому что надеялась, что он одумается, увидит мое страдание, сломает эту стену.

Но стена становилась только выше. А его улыбки для Ирины – все шире. И с каждым днем, с каждым «спасибо, сестренка», я чувствовала, как погружаюсь в трясину этого идеального, благополучного, лживого ада все глубже и глубже. Не имея ни сил, ни права выбраться из него.