Текст книги "Сводные. Против правил (СИ)"
Автор книги: Бэта Джейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
Глава 27
Лида
Ноги сами понесли меня вперед, без цели, без маршрута, повинуясь слепому животному инстинкту – бежать. Бежать подальше от этого величественного особняка, что возвышался за моей спиной словно грозный страж всех условностей и запретов. Бежать от ледяных взглядов, что пронзали меня насквозь, от слов, обжигающих душу раскаленным железом. Каждое произнесенное там слово – «не пара», «глупая затея», «не подходишь» – отзывалось внутри жгучей болью, словно кто-то методично рвал мое сердце на части.
Город обрушился на меня оглушительной какофонией звуков. Рев моторов, пронзительный смех из открытых террас кафе, обрывки чужих диалогов, сливающиеся в единый невнятный гул. Но всё это пролетало мимо, не задевая, не долетая до сознания. Я была глуха и слепа ко всему, кроме хаоса, бушевавшего внутри. В ушах стоял оглушительный звон, а в висках отбивал монотонный, навязчивый такт: «Не пара… Глупая затея… Не подходишь…» Этот внутренний голос звучал громче любого городского шума.
Я шла, не чувствуя под собой земли. Не замечала, как тонкие ремешки туфель впиваются в кожу, оставляя на пятках красные болезненные полосы. Не замечала, как слезы, горячие и соленые, текут по щекам, смешиваясь с городской пылью и размазывая остатки туши в причудливые узоры. Я просто шла, пока ноги не стали тяжелыми и непослушными, как будто налились свинцом, а в пересохшем горле запершило от жажды, напоминая о реальности.
И лишь когда краски вокруг начали медленно густеть, переливаясь в глубокие синие и бархатные фиолетовые тени, а витрины бутиков и магазинов одна за другой загорелись теплым, призывным светом, до меня наконец дошло. Сумерки спускались на город, а вместе с ними накатила новая, леденящая волна осознания.
Я замерла посреди тротуара, и меня пронзил внезапный, острый укол паники. Инстинктивно я сжала кулаки, пальцы сами потянулись в карман, нащупывая привычный, успокаивающий прямоугольник телефона. Пустота. Холодная, зияющая пустота ткани. Затем я машинально потянулась к плечу, ища ремень сумки. Ничего. Только складки моего платья.
Ни телефона. Ни кошелька. Ни ключей. Ни даже крошечной зеркальной пудреницы, чтобы хоть как-то скрыть следы слез и свое заплаканное, беспомощное отражение.
Я была абсолютно одна. Отрезана от всего мира, потеряна, и меня некому было искать. Макар… Макар остался там, в эпицентре того урагана. Он даже не попытался догнать меня, не бросился вслед. Эта мысль ударила с новой силой, такая горькая и беспощадная, что я едва не согнулась пополам от боли. Глоток воздуха застрял в горле, комом, который невозможно было сглотнуть.
Ноги, будто помня дорогу сами, понесли меня дальше, к островку прошлого – к площади с поющими фонтанами. Мы часто приходили сюда с девчонками после долгих смен, болтали о пустяках, делились мечтами, смеялись до слез. Это было самое беззаботное, самое светлое время в моей жизни. И сейчас мне отчаянно хотелось вернуться туда, хотя бы на мгновение, спрятаться в том воспоминании.
Я опустилась на холодный каменный парапет, не чувствуя его твердости. Глазами я следила, как мощные струи воды взмывают вверх и обрушиваются вниз, подсвеченные яркими розовыми, синими, золотыми огнями. Доносился счастливый, беззаботный смех детей, которые резвились в брызгах, не боясь промокнуть. Их радость казалась такой искренней, такой далекой и абсолютно недостижимой. А я чувствовала себя бесконечно маленькой, затерянной песчинкой в этом огромном, безразличном, ярком мире.
– Лида? Господи, это правда ты?
Голос прозвучал так неожиданно и знакомо, что я вздрогнула и резко подняла голову. Передо мной стояла она – с ямочками на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась, и с добрыми, лучистыми глазами, сейчас широко раскрытыми от удивления.
– Катя? – выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно. Я с трудом верила, что это не мираж.
Катя, с которой мы когда-то делили все тяготы работы в магазине, вместе мерили одинаковые уродливые форменные платья и тайком делились бутербродами в тесной подсобке во время обеденного перерыва.
– Боже, Лид, это правда ты! – она сделала шаг ближе, и ее улыбка мгновенно сменилась выражением неподдельной тревоги. – Что с тобой? Ты плачешь? Ты вся бледная… Ты в порядке?
Ее простой, искренний, ни к чему не обязывающий вопрос стал той самой последней каплей, что переполнила чашу моего отчаяния. Губы предательски задрожали, и я бессильно опустила голову, пытаясь сдержать новые, наворачивающиеся на глаза предательские слезы.
– Ой, всё, всё, молчи, не надо, – Катя тут же присела рядом на парапет и обняла меня за плечи, легким, поддерживающим движением. От нее пахло ванильным латте и чем-то уютным, по-домашнему простым, печеньем или свежей выпечкой. – Господи, да ты вся дрожишь, как осиновый лист. Где твоя сумка? Телефон? Что случилось?
Я могла только беззвучно покачать головой, сжав зубы, чтобы не разрыдаться в голос.
– Так, ясно. Ладно, ничего не объясняй, – она решительно встала, ее голос стал твердым и собранным. Она взяла мою холодную, дрожащую руку в свою теплую ладонь. – Пошли ко мне. Я живу совсем рядом, рукой подать. Сейчас напою тебя горячим чаем, согреемся, а там видно будет.
Я позволила ей поднять себя и повести за собой, как беспомощного ребенка. Мы шли молча, ее рука была теплой, реальной и невероятно надежной опорой. И глядя на ее спину, на знакомую потертую кожаную куртку, я впервые за этот бесконечно долгий и мучительный день почувствовала, как ледяной ком страха и одиночества внутри начинает понемногу, по крошечным кусочкам, таять.
Она привела меня в небольшой, но уютный дом в старом, тихом квартале. Включила свет в маленькой прихожей, и меня мягко обнял удивительно нежный запах – свежей домашней выпечки, сладкой ванили и сушеной лаванды.
– Раздевайся, располагайся, чувствуй себя как дома, – сказала Катя, снимая свою куртку и вешая ее на крючок. – Как в старые добрые времена.
Она направилась к скромному кухонному шкафчику, достала оттуда большую кружку. На ней был изображен заспанный, умильно потягивающийся кот, а под ним кривая надпись: «Не разговаривай с утра». Уголки моих губ дрогнули в слабой попытке улыбки. Такой простой, такой несовершенный предмет – полная противоположность тем идеальным, холодным фарфоровым сервизам.
Она залила кипятком заварку, и над кружкой поднялось плотное, душистое облако пара. Пахло спелой лесной ягодой – малиной, и смородиной, и чем-то травяным, успокаивающим, мятой или мелиссой. Я обхватила ладонями горячую кружку, позволив теплу жечь кожу, проникать глубоко внутрь, в самые закоченевшие от страха и безысходности уголки души. Сделала первый, крошечный, осторожный глоток. Напиток был сладким, обжигающе горячим, но таким живительным, будто это был не чай, а эликсир, возвращающий меня к жизни, к реальности.
А Катя тем временем болтала. Говорила о работе, о какой-то невероятно вредной покупательнице, которая устроила скандал из-за складки на юбке. Рассказывала про нового парня, с которым познакомилась в парке и который, оказалось, помешан на рыбалке и все выходные проводит на каком-то озере. Ее голос, такой обыденный, наполненный простыми, житейскими заботами, был лучшим бальзамом, который только можно было представить. Она не копалась в моих чувствах, не пыталась докопаться до сути моего потрясения, не задавала тех колких, болезненных вопросов, за которые мне было бы невыносимо зацепиться. Она просто была рядом. Наполняла тишину этим легким, убаюкивающим потоком слов. И это молчаливое понимание, эта тактичность были дороже любых, даже самых проникновенных, речей.
Я кивала, поддакивала, вставляла односложные «угу» и «ага», пыталась растянуть губы в подобие улыбки, когда она рассказывала что-то смешное. Но внутри все еще бушевала буря. Стыд за свою наивность, животный страх перед будущим, горькая обида – все это клубилось, как густой, ядовитый туман. И сквозь этот туман пробивался тихий, настойчивый, рациональный голос, напоминавший о самом главном: у меня не было дома. Не было места, куда я могла бы вернуться. Завтрашнее утро было пугающей, абсолютной неизвестностью.
Моя кружка медленно опустела. На дне осталось лишь немного темной, почти черной заварки. Катя замолчала, отпила последний глоток из своей чашки и посмотрела на меня. Не оценивающе, не с любопытством. Ее взгляд был прямым, открытым, и в нем я увидела то, в чем так отчаянно нуждалась – простую, безоговорочную готовность помочь.
Я поставила кружку с котом на деревянный стол.
– Кать… – мой голос прозвучал хрипло, чужим, будто его ржавым скребком выдирали из горла. Я сглотнула комок, сжала руки на коленях в тугой, белый от напряжения комок, чтобы они не выдали мою дрожь. – У меня к тебе… огромная, просто гигантская просьба. Можно я… можно я у тебя поживу немного? Совсем немного.
Я выпалила это быстро, на одном выдохе, уставившись в стол, в ту самую смешную морду кота. Готовилась ко всему. К вежливому отказу, к неловкому молчанию, к оправданиям, что места нет.
– Конечно, можно, – ее ответ прозвучал мгновенно, без малейшей паузы на раздумья, без тени сомнения или неудобства в голосе. – Диван в гостиной отличный, раскладывается. Чистое белье есть, подушка свободная. Живи сколько надо.
Я подняла на нее глаза, и они предательски, мгновенно наполнились горячими, солеными слезами. Такая простая, такая безоговорочная поддержка, после всего того хаоса, жестокости и отвержения, что обрушились на меня сегодня, переполнила меня до краев. Сломала какую-то последнюю плотину внутри.
– Спасибо, – прошептала я, и голос снова подвел меня, сорвавшись на надтреснутый, сдавленный шепот. – Я… я не знаю, что бы я без тебя делала… Куда бы пошла…
– Да брось ты, – Катя махнула рукой, словно мы решали, какую пиццу заказать, а не обсуждали мое спасение. – Мы же подруги. Пусть и не виделись сто лет. – Она встала, отодвинув стул. – У меня тут как раз с прошлой квартирантки постельное осталось, новое, в упаковке даже. Вот и пригодится. Судьба, значит.
И она начала хлопотать. Достала из недр шкафа комплект белья с нежными розовыми розами, провела рукой по простыне, проверяя, не мятая ли. Аккуратно повесила мое единственное платье на спинку стула, чтобы за ночь оно отвиселось.
Я сидела и смотрела, как она суетится, готовя мне постель, и чувствовала, как по щекам снова, помимо моей воли, текут слезы. Но на этот раз это были не слезы отчаяния или страха. Это были слезы бесконечной, щемящей, всепоглощающей благодарности. В том аду, в тот кромешный мрак, в который я сама себя загнала, неожиданно прорвался луч. Нашлась одна-единственная, живая, настоящая душа, которая не стала читать нотации, не потребовала объяснений. Она просто увидела, что мне плохо, протянула руку и сказала: «Живи. Сколько надо».
Глава 28
Макар
Я стоял, впиваясь пальцами в деревянный косяк двери до побеления суставов, и слушал этот кромешный ад. Этот безумный, цирковой балаган, который устроили люди, называвшие себя влюбленными.
– Он сломает ее, как ты сломал меня!
Слова повисли в тяжелом, спертом воздухе кабинета, словно ядовитый газ. Я перевел взгляд с побелевших костяшек пальцев отца, впившихся в край стола, на его сведенные челюсти, на которых играли желваки. А потом на Светлану – ее обычно ухоженное лицо было искажено гримасой такой первобытной боли и гнева, что становилось не по себе. Они орали друг на друга, выплескивая копившиеся обиды, абсолютно забыв, с чего начался этот кошмар. Забыв о нас.
А я смотрел на них и с леденящей ясностью понимал: мы проиграли. Прийти сюда, в этот кабинет, пахнущий деньгами и властью, пытаться говорить о честности и чувствах – это была верх идиотизма. Наивная, детская затея. В их выстроенном, лакированном мире статусов, сделок и вечной игры наши чувства были просто досадной помехой. Сбоем в отлаженной системе. Глюком. И сейчас они даже не пытались устранить этот глюк – они с остервенением доказывали друг другу, чьи жизненные ошибки страшнее.
И сквозь этот грохот, сквозь вой двух раненых, загнанных в угол зверей, до меня наконец дошло. Пронзило, как разряд тока. То, от чего кровь буквально застыла в жилах – Лида ушла.
Она вырвала свою хрупкую руку из моей и убежала. А я… я остался. Остался в этой душной комнате слушать этот бред. Я позволил ей уйти одной. В слезах. В отчаянии. В таком состоянии, когда земля уходит из-под ног.
Осознание ударило с такой физической силой, что я пошатнулся и едва не сломал косяк. Все остальное – их скандал, их взаимные упреки – мгновенно превратилось в ничто. В назойливый, бессмысленный фон.
– Хватит! – мой голос, хриплый от сдавленной ярости, прорвался сквозь их крики, как нож.
Они обернулись на меня почти синхронно, замолчав на полуслове. В их глазах читалось недоумение, будто они только что заметили мое присутствие.
– Мне плевать на ваши дрязги! – прошипел я, делая шаг назад, к выходу. – Лида ушла. Я иду ее искать.
Я не стал ждать их реакции. Развернулся и вылетел из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что стеклянная вставка жалобно задребезжала. Я помчался по бесконечным коридорам, как угорелый. Влетел в ее комнату – пустота давила на уши, лишь занавески колыхались от сквозняка. Столовая – испуганное лицо горничной, застывшая с салфеткой в руке.
– Лиду не видели? – бросил я, и мой голос прозвучал чужим, срывающимся.
Она лишь испуганно качнула головой, прижимая салфетку к груди.
Сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучала паника – острая, липкая, парализующая. Я рванул к посту охраны на первом этаже, едва не снося по пути напольную вазу.
– Лида? – охранник, мужчина с каменным, непроницаемым лицом, медленно поднял на меня глаза. – Да, уехала. Минут сорок, может, пятьдесят назад. С водителем Иваном.
Пятьдесят минут, целая вечность. Она уже почти час была одна. Я тут же набрал номер водителя, пальцы дрожали, сбиваясь с цифр. Трубка была взята почти мгновенно.
– Иван, где Лида? – почти крикнул я, не в силах сдержать напряжение.
– Макар Викторович, – его голос звучал привычно спокойно, но я уловил легкую нотку озабоченности. – Мы в центре, у главного входа в Центральный парк. Лида Александровна попросила остановиться и вышла. Сказала, что ненадолго. Я жду уже… больше двадцати минут.
Парк. Она пошла в парк. Одна. В надвигающихся сумерках.
– Езжайте домой, Иван, – отрезал я, уже разворачиваясь и бегом направляясь к гаражному комплексу. – Я сам всем займусь.
Я влетел в гараж, вскочил в первую попавшуюся машину – ключи, как нарочно, торчали в замке зажигания. Двигатель взревел, отзываясь эхом в каменных стенах. Я вырулил из ворот, едва не зацепив зеркалом бетонный столб, и вжал педаль газа в пол.
Первым делом – ее телефон. Я набрал номер, прижав аппарат к уху так, что он впивался в кожу. Длинные, бесконечные гудки. Один. Два. Пять. Потом – бездушный голос автоответчика: «Абонент временно недоступен…» Черт! Черт возьми, Лида, возьми трубку!
Я объехал весь периметр парка, заглядывая в каждый подозрительный просвет между деревьями, в каждый темный уголок у скамеек. Ничего. Только парочки влюбленных да случайные прохожие. Затем рванул на нашу старую квартиру к бабе Рае. Стучал в дверь кулаком, пока из соседней квартиры не вышел раздраженный мужчина и не сообщил, что бабушка уехала к родне, а квартира пустует. Я звонил в домофон её дома, где она раньше жила с мамой, кричал в черную дыру переговорного устройства – в ответ была лишь гробовая тишина.
Я носился по городу, как сумасшедший, ведя машину почти на автомате. Прочесал все «наши» места: то самое кафе, где мы впервые столкнулись, булочную за вокзалом, где она смеялась, вытирая вишневый сок с подбородка, сквер. Я всматривался в лица прохожих, в окна проезжающих машин, пока глаза не начинали болеть. Ничего. Она исчезла. Растворилась в вечернем городе, словно ее и не было.
Отчаяние начало подбираться к горлу, холодное, тошнотворное, сжимающее легкие. Где она? Куда она могла деться одна, ночью?
В этот момент зазвонил мой телефон. Макс.
– Ну что, Ромео, нашел свою Джульетту? – голос друга звучал непривычно серьезным, без обычной доли шутливости.
– Нет, черт возьми, нет! – выдохнул я, и с силой ударил ладонью по рулю, заставляя машину вильнуть. – Объехал весь город! Ее нигде нет! Телефон не отвечает!
– Так он и не ответит, – Макс тяжело вздохнул. – Она оставила его дома. Валялся на кровати.
Оставила телефон. Значит, она не просто не брала трубку. Она намеренно отрезала себя от мира. От меня.
– Тогда что мне делать? – в моем голосе прозвучала несвойственная мне, детская беспомощность.
– Тогда хватит метаться, как муха с оторванной головой, – его тон стал жестким, командирским. – Езжай домой. Немедленно. Будем искать по-взрослому.
Я не стал спорить. В его голосе была та самая деловая хватка, которая означала, что план уже есть. Я развернулся и на всей скорости помчался обратно в поместье, нарушая все правила и не глядя на светофоры.
В моей комнате уже пахло крепким кофе и напряженной работой. Макс сидел за компьютером, его пальцы порхали по клавиатуре. На нескольких мониторах были открыты окна с интерфейсом городской системы видеонаблюдения.
– Подключился к городским камерам, – бросил он, не отрываясь от экрана.
– Смотрим маршрут от парка. – сказал я.
Мы прокручивали записи, переключаясь с одной камеры на другую, выстраивая цепочку ее перемещений. И вот, наконец, я увидел ее. На записи с камеры на центральной площади. Она шла, сгорбившись, опустив голову, такая маленькая и беззащитная в потоке вечерних прохожих. А потом к ней подошла какая-то девушка. Они о чем-то коротко поговорили, и Лида… Лида пошла с ней. Добровольно!
– Стой! – я ткнул пальцем в экран, едва не опрокинув чашку с кофе. – Кто это?
Макс увеличил изображение. Лицо девушки было размытым из-за плохого разрешения, но черты угадывались.
– Увеличивай! Пробивай по базе! – потребовал я, чувствуя, как в груди загорается крошечная, но такая важная искра надежды.
Макс что-то быстро печатал, подключившись к какой-то служебной базе данных. Прошло несколько томительных минут, пока он, наконец, не обернулся ко мне.
– Екатерина Соколова. Бывшая коллега Лиды по магазину. Живет в старом районе, дом 42 по улице Садовой.
Адрес. У меня в руках был адрес.
– Я поеду!
– Ну раз коллега, то ничего плохого не случится. Поедешь утром. – предложил Макс.
С первыми лучами солнца, едва небо начало светлеть, я был уже на ногах. Я не стал ждать, не стал звонить, предупреждать. Я просто сел в машину и поехал по тому адресу, что мы вчера нашли. Улица Садовая, 42. Старый, немного обшарпанный дом с облупившейся краской.
Я поднялся на нужный этаж, сердце колотилось так, будто я бежал марафон. Постучал в дверь. Внутри послышались шаги, щелчок замка, и дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось сонное, настороженное лицо той самой девушки – Кати.
– Мне нужна Лида, – сказал я без предисловий. Голос мой звучал хрипло от недосыпа и напряжения.
Ее глаза округлились от удивления, потом в них мелькнуло что-то вроде страха, но она попыталась взять себя в руки. – А ее… ее здесь нет, – она произнесла это слишком быстро, слишком неестественно. Соврала.
Я не стал спорить. Я просто уперся плечом в дверь, цепочка натянулась и с треском лопнула. Дверь распахнулась. – Лида! – мой крик прокатился по маленькой, тесной прихожей. – Лида, выходи! Я знаю, что ты здесь!
Катя отшатнулась, испуганно ахнув. И в этот момент из глубины коридора, из-за угла, показалась она. Бледная, в чужом, слишком большом халате, с растрепанными волосами и огромными, полными ужаса и укора глазами.
– Макар… – ее голос был тихим, прерывистым. – Катя, впусти его. Все нормально.
Катя, все еще напуганная, отступила, пропуская меня внутрь. Я шагнул через порог, не сводя с Лиды глаз. Она была жива. Цела. Стояла передо мной.
– Поехали домой, – сказал я, стараясь говорить как можно мягче, хотя внутри все еще бушевало.
Она покачала головой, ее губы дрогнули. – Нет. Я туда не вернусь. Никогда.
В ее глазах читалась такая решимость, что спорить было бесполезно. Но я не мог оставить ее здесь, в этой клетушке, на попечение какой-то подруги.
– Ты не будешь жить по подругам, – заявил я, и в моем голосе прозвучала та самая железная нота, которую я унаследовал от отца. – Значит, поехали к нам домой.
Я протянул ей руку. Не командуя, а предлагая. Она посмотрела на мою ладонь, потом на мое лицо. В ее глазах шла борьба. Страх, обида, усталость… и что-то еще. Что-то, что заставляло надеяться.
Наконец, она медленно, нерешительно, положила свою маленькую, холодную ладонь в мою. Я сжал ее пальцы, чувствуя, как что-то тяжелое сваливается с моих плеч.
Мы молча вышли из квартиры, оставив Катю в растерянности стоять в дверях. Я повез ее не в поместье. Я повез ее в другое место. В квартиру в самом центре города, на верхнем этаже нового элитного дома с панорамными окнами от пола до потолка. Я никогда не приводил ее сюда. Никогда не говорил о ней.
Когда мы зашли внутрь, и автоматические шторы плавно поднялись, открывая вид на просыпающийся город, Лида замерла на пороге. Ее глаза блуждали по просторной гостиной с дизайнерским ремонтом, по сияющей кухне-столовой, по виду на реку и крыши домов.
– У тебя… у тебя такая квартира… – она прошептала, и в ее голосе было неподдельное изумление. – А ты жил с отцом?
Я подошел к ней, все еще не отпуская ее руку. – Я жил с ним, потому что там жила ты, – тихо сказал я. – До этого я же с тобой снимал ту квартиру у бабы Раи. Помнишь?
Она повернулась ко мне, и в ее глазах вдруг промелькнула знакомая искорка – та самая, что была у нее, когда она смеялась над моими шутками в парке. – Тебе надо было сразу признаться, что у тебя такая квартира, – она вдруг рассмеялась. Слабый, уставший, но самый настоящий смех. – Может, я бы на тебя не так злилась.
Переезд в квартиру в центре стал нашим новым началом. Странным, вынужденным, но началом. Я перевез все вещи Лиды, и это был самый напряженный визит в отчий дом за всю мою жизнь.
Когда я заехал за ее чемоданами, в особняке царила гробовая тишина. Не та торжественная, что бывала раньше, а тяжелая, давящая. В гостиной, сидя в кресле у камина с нераскрытой газетой на коленях, сидел отец. Он выглядел постаревшим на десять лет, его плечи были ссутулены, а взгляд уставшим и пустым. Он даже не поднял глаза, когда я проходил мимо.
Горничная, помогавшая мне собрать вещи Лиды, на мои вопросы ответила шепотом, оглядываясь на дверь. – Светлана Сергеевна съехала сегодня утром. Вещи забрала. Сильно поругались с Виктором Петровичем… Свадьбу отменили.
От этих слов у меня похолодело внутри. Я знал, что скандал был жестоким, но до такого… Я просто кивнул, забрал последнюю сумку и уехал, чувствуя себя последним подлецом. Мы разрушили их жизнь. Ради своей правды.
Когда я вернулся в нашу новую квартиру, Лида сидела на широком подоконнике, обняв колени, и смотрела на город. Я подошел к ней, сел рядом и тихо рассказал, что видел.
– Она была с ним так счастлива, – задумчиво, больше сама для себя, сказала Лида. В ее голосе не было злорадства, только глубокая, щемящая грусть.
– Я тоже был в шоке, что они устроили такой цирк, – признался я, обнимая ее за плечи. – Но они взрослые люди. Помирятся. Наверное.
Она покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то тяжелое. – У них через неделю должна была быть свадьба, Макар.
– Я знаю, – я вздохнул. – Но я не уверен, что мы можем что-то изменить. Прости.
Она ничего не ответила, просто прижалась ко мне плечом. И на этом разговор закончился.
А потом началось самое странное. Каждое утро Лида просыпалась бледная, с зеленоватым оттенком кожи. Ее тошнило даже от запаха свежесваренного кофе, который она раньше обожала, ее теперь выворачивало наизнанку. Она не могла смотреть на еду до самого обеда, а потом лишь ковырялась вилкой в тарелке, заставляя себя сделать пару глотков.
Я списывал все на стресс, на пережитый шок. Но дни шли, а лучше не становилось. Наоборот. Я видел, как она тает на глазах, как тени под глазами становятся все темнее.
– Слушай, это уже ненормально, – не выдержал я однажды утром, когда она, побелев, выскочила из-за стола от запаха тоста. – Давай съездим в больницу, проверимся? Я не хочу спорить. Мы едем, и все тут!
Она вышла из ванной, опустив голову, и тихо ответила, не глядя на меня. – В моем состоянии… мне не помогут врачи.
Меня будто током ударило. В ее голосе была такая странная, отрешенная уверенность. – В каком состоянии? – я подошел к ней, пытаясь поймать ее взгляд. – Ты была у врача? Лида, что с тобой? Что они сказали? – Во мне нарастала паника. Худшие сценарии проносились в голове.
Она покачала головой, все так же глядя в пол. – Они сказали… что эта проблема скоро решится. Нужно лишь немного подождать.
– Какой бред? – я не сдержался, голос сорвался на повышенные тона. – Как она решится сама собой? Так, все, одевайся, сейчас же едем в больницу!
Тогда она наконец подняла на меня глаза. И в них не было ни страха, ни отчаяния. Было что-то другое. Что-то глубокое и пугающее своей тайной. Она медленно подошла ко мне так близко, что я почувствовал запах ее шампуня, и осторожно взяла мою руку. Ее пальцы были холодными.
– Она решится сама, – повторила она тихо, почти шепотом. – Совсем скоро.
И она положила мою ладонь себе на живот. Через тонкую ткань ее домашней футболки я почувствовал тепло ее кожи.
– У нас будет ребенок, Макар, – сказала она, и в ее голосе прозвучала такая нежность и такой ужас одновременно, что у меня перехватило дыхание.
Мир остановился. Звуки города за окном исчезли. В голове была полная, оглушительная пустота. Потом она заполнилась водоворотом чувств. Шок – оглушающий, парализующий. Восторг – дикий, первобытный, от которого захватило дух. Ужас – леденящий, от осознания всей ответственности, всех проблем, которые это принесет.
Но сквозь весь хаос, сквозь все страхи и сомнения, прорвалось главное, самое сильное и самое простое чувство. Счастье. Безумное, всепоглощающее, абсолютное счастье.
Я не смог вымолвить ни слова. Я просто притянул ее к себе, обнял так крепко, что она взвизгнула, и прижал к своей груди, чувствуя, как бешено колотится мое сердце. Я закрыл глаза и прижался губами к ее волосам.
