Текст книги "Сводные. Против правил (СИ)"
Автор книги: Бэта Джейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Глава 23
Лида
Чтобы не сойти с ума, я искала спасения в мелочах. Поездки с мамой за платьем, выбор цветов, обсуждение меню – все это стало моим щитом. Моим оправданием, чтобы выйти из дома, глотнуть воздуха, в котором не пахло бы ее духами и его холодной изменой. Главное – быть подальше от него. От них.
Я улыбалась маме, кивала, когда она показывала на очередной образец кружева, а сама в это время считала трещинки на потолке салона или вслушивалась в шум улицы, лишь бы не слышать собственных мыслей. В голове был постоянный, навязчивый гул, будто от мощного трансформатора. В этом гуле тонули все остальные звуки, все чувства, кроме одного – всепоглощающей, леденящей пустоты.
Но даже в этом моем жалком, вымученном побеге не было спасения. Потому что он находил меня. Всегда.
– Лида! – его голос раздавался в коридоре, такой живой, такой настоящий, что сердце сначала падало в пропасть, а потом взлетало к самому горлу, бешено колотясь. – Идем, в домике проблемы с проводкой, нужно посмотреть.
Я замирала, сжимая в руках какую-нибудь дурацкую салфетку для свадебного стола, чувствуя, как вся кровь отливает от лица. Раньше эти слова были для нас тайным приглашением. Пропуском в наш частный, страстный мир. Теперь они звучали как приговор.
– Я… я с мамой еду к флористу, – бормотала я, избегая его взгляда, впиваясь в узор на паркете.
– Флорист подождет, – его тон не допускал возражений. Он был холодным, деловым, без единой нотки того подтекста, что сводил меня с ума раньше. – Это важно. Отец просил.
И всегда, всегда находилась причина, по которой я не могла отказаться. И всегда, всегда с нами была она.
Она была как тень. Как навязчивый запах, от которого не спрятаться.
Она вплетала свою руку в его локоть с таким естественным видом, будто так и было всегда. Ее смех, легкий и беззаботный, звенел в такт нашим шагам по дорожке к гостевому домику.
– Ой, какой милый домик! – восклицала она, влетая внутрь первой, как будто это была ее собственность. – Мак, милый, смотри, какая прелесть!
Она называла его «Мак». Коротко, фамильярно, по-хозяйски. И он не поправлял ее.
Я шла сзади, как прислуга, как невидимое приложение к их идеальной паре. И чувствовала, как по спине бегут мурашки, а в горле встает ком. Каждый их взгляд, каждое нечаянное прикосновение, каждый ее смешок – все это было тысячей мелких, острых иголок, вонзающихся в меня.
Он делал вид, что поглощен работой. Показывал на щиток, на проводку, что-то объяснял мне сухим, безличным тоном, как настоящий брат, назойливой сестренке. А Ира висела у него на плече, мешая, задавая глупые вопросы и постоянно, постоянно к нему прикасаясь. Поправляла воротник, смахивала несуществующую пылинку, опиралась на него всей своей легковесной, изящной фигуркой.
А я должна была это видеть. Должна была делать вид, что мне все равно. Что я здесь лишь для того, чтобы кивать головой и записывать, какой выключатель нужно заменить.
Однажды, когда она отошла «полюбоваться видом из окна», он наклонился ко мне, якобы чтобы посмотреть на схему в моих руках. Его плечо на секунду коснулось моего. От этого мимолетного прикосновения все внутри оборвалось и застыло. Он замер, не отодвигаясь, его дыхание опалило мою щеку.
– Здесь, – прошептал он так тихо, что я почувствовала, а не услышала слова. Его палец ткнул в бумагу, но взгляд был прикован к моему лицу. – Понимаешь?
В его глазах на секунду мелькнуло что-то знакомое. Что-то темное, жгучее, не принадлежащее «брату». Что-то наше.
И в тот же миг раздался ее голос: – Мак, иди посмотри, какой смешной жучок на окне!
И взгляд погас, стена опустилась снова. Он выпрямился, его лицо снова стало вежливым и холодным.
– Сейчас, Ир, – бросил он через плечо и отошел от меня, как от случайной попутчицы.
Я осталась стоять с дрожащими коленями, со схемой, расплывающейся перед глазами, с диким, безумным желанием закричать или разрыдаться. Этот миг, эта секунда надежды были в тысячу раз больнее, чем его открытая холодность.
Он не просто играл. Он наслаждался этой пыткой. Он показывал мне, что может в одну секунду обжечь меня до пепла, а в следующую – оттолкнуть, как ничего не значащую помеху.
И самое страшное было в том, что я позволяла этому происходить. Я молчала. Я улыбалась. Я была примерной сестренкой. Потому что в глубине души я все еще ждала, что он одумается. Что он увидит мое страдание, поймет все без слов и разобьет эту ужасную, безупречную маску.
Но маска с каждым днем становилась только прочнее. А я – все более невидимой, призраком в доме, тенью на краю их идеальной, готовящейся к свадьбе картины.
На второй неделе этого безумия, этого ежедневного спектакля, где я играла роль статиста в чужом романе, я поняла – я больше не могу. Каждый его вежливый взгляд, каждое «сестренка», каждый смех Ирины, вплетенный в его тихие ответы, впивались в меня зазубренными крючьями и рвали на части. Мне нужно было хоть какое-то оружие. Хоть какая-то защита. Хоть иллюзия, что я не одна в этой войне.
И я увидела Макса. Его печальные, всепонимающие глаза, которые следовали за мной по комнатам, словно он видел каждый мой внутренний надрыв. Он был единственным, кто знал правду. Единственным связующим звеном с тем Макаром, который был моим.
Это была отчаянная, истеричная идея, но другой у меня не было.
Я подошла к нему, когда он один сидел в саду. Без слов взяла его за руку. Его пальцы были теплыми и неподвижными. Он удивленно поднял на меня взгляд.
– Идем со мной, – сказала я, и голос мой звучал чужим, плоским, как у куклы.
Он не спросил куда. Просто молча встал и позволил мне вести себя. И с этой минуты он стал моим щитом. Моим прикрытием. Моим самым неудачным актерским партнером.
Я везде таскала его за собой. Водила под руку в столовую. Садилась рядом с ним на диван, прижимаясь к его плечу. Смеялась его шуткам слишком громко и слишком неестественно, бросая украдкой взгляды на Макара. Смотри, мол, смотри! Я не одна. Я тоже могу. У меня есть кто-то.
Макар сначала не реагировал. Его лицо оставалось каменной маской. Но я ловила мгновения, когда его взгляд задерживался на моей руке, лежащей на рукаве Макса. В его глазах, всего на секунду, вспыхивала та самая, знакомая черная молния – ревность, гнев, что-то животное и неконтролируемое. И это давало мне жалкую, уродливую надежду. Это было лучше, чем ледяное безразличие.
Однажды вечером, когда мы все сидели в гостиной, а Ирина, как всегда, висела на Макаре, рассказывая что-то смешное, я наклонилась и поцеловала Макса в щеку. Быстро, демонстративно, на глазах у всех.
Макс вздрогнул. Его плечи напряглись. Он тихо, так, чтобы слышала только я, выдохнул.
– Лида, мне кажется, это идея глупая.
Я отстранилась, делая вид, что поправляю его воротник. Улыбка не сходила с моего лица, но внутри все сжалось в комок.
– Почему? – прошептала я в ответ, глядя куда-то мимо его уха.
– Потому что я не хочу из-за тебя ругаться с другом, – его голос был серьезным, без обычной шутливой нотки. – А ты сейчас именно это и делаешь. Ты играешь с огнем, который сожжет всех. В первую очередь тебя.
Его слова были как удар хлыстом. Правдивые, болезненные.
– А я разве тебе не нравлюсь? – выдавила я, все еще пытаясь сохранить этот жалкий фарс, это притворство, что все это не наигранность.
Он тяжело вздохнул. Его рука лежала на моей, но это было не нежное прикосновение, а скорее жест утешения. Жест на прощание.
– Нравишься, – тихо сказал он. – Но как сестра. Только как сестра, Лида. И это никогда не изменится.
В горле встал ком. Глаза предательски наполнились слезами. Я отчаянно моргала, чтобы они не потекли. Я проигрывала. Проигрывала эту дурацкую, унизительную войну, которую сама же и начала.
– Подыграй мне, пожалуйста, – прошептала я, и в моем голосе послышалась настоящая, неподдельная мольба.
Я уже почти не помнила, зачем мне это нужно. Просто мне было нужно, чтобы кто-то был на моей стороне. Хотя бы ненадолго. Хотя бы притворно.
Макс покачал головой. Его взгляд стал печальным и бесконечно усталым.
– Зачем? – спросил он так тихо, что я едва расслышала. – Не проще признать, что у вас с Макаром чувства? Настоящие, дикие, сумасшедшие чувства? И перестать мучить себя, его и всех вокруг?
Его слова повисли в воздухе между нами, такие простые и такие невозможные. Признать. Казалось, это самое простое и самое сложное, что я могла сделать.
Я посмотрела на Макара. Он смотрел на нас, и в его бесстрастном, отполированном до блеска лице была лишь одна трещина – его пальцы, впившиеся в ткань кресла до побеления костяшек. Это была крошечная победа. Капля яда в моем собственном море отчаяния. Он видел. Чувствовал. Пусть даже это была всего лишь ревность, пусть даже это было лишь чувство собственности, но это было что-то настоящее, не игра.
Ирина что-то шептала ему на ухо, легкая, как бабочка, уверенная в своей победе, а он не слышал. Он был здесь. Со мной. В моей агонии.
И я решилась. Если уж гореть, так ярко. Если уж падать, так в пропасть, с которой нет возврата.
Я не думала. Я действовала на чистом, животном порыве. Я повернулась к Максу, взяла его лицо в свои ледяные ладони и притянула к себе.
Мой поцелуй был не нежным, он был пылким, отчаянным. Это был крик, вопль, последний вызов. Я вложила в него всю свою боль, всю ярость, всю унизительную надежду быть замеченной. Я целовала его так, чтобы видел он. Чтобы каждый мускул в его теле напрягся от этого зрелища. Чтобы он почувствовал хотя бы тень той боли, что терзала меня каждый день.
Макс замер под моими губами, он не ответил. Его губы были мягкими, неподвижными, чужими. Первым отстранился именно Макс. Он мягко, но твердо положил руки мне на плечи и отодвинул меня. Его глаза были полны не гнева, а бесконечной, усталой жалости.
– Лида… – начал он, но я его уже не слышала.
Потому что в этот момент я услышала другой звук. Резкий, грубый скрип паркета. Я отвела взгляд от Макса и увидела его.
Макар встал, его движение было порывистым, резким, сбившим с толку Ирину, которая едва не упала с подлокотника. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, его лицо было бледным и абсолютно пустым. Каменная маска снова сползла на место, но теперь в ней читалось что-то опасное, непредсказуемое.
И затем он просто развернулся и пошел прочь из гостиной. Его шаги были тяжелыми, гулко отдававшимися во внезапно наступившей тишине. Он не оглянулся. Не сказал ни слова. Он просто ушел, оставив после себя ледяную пустоту и всеобщее недоумение.
Ирина замерла с открытым ртом. Мама и Виктор переглянулись в растерянности. Макс смотрел на меня с тем же выражением жалости, от которого мне захотелось закричать.
А я сидела на кресле, с губами, еще хранящими чужой вкус, и слушала, как затихают в коридоре его шаги. Я добилась своего. Я задела его. Я вонзила нож и провернула его.
Но почему же тогда внутри была не горькая победа, а лишь всепоглощающее, тошнотворное чувство полного поражения? Почему мир не рухнул с грохотом, а просто застыл в этом немом, укоризненном ожидании? Я хотела бури, а получила ледяное молчание. И это было в тысячу раз страшнее.
Глава 24
Лида
После того как ушел Макар, в комнате повисла тягостная, звенящая тишина. Воздух стал густым и непроглядным, как смоль. Я чувствовала на себе их взгляды – растерянный и вопрошающий мамы, холодный и оценивающий Виктора, испуганный Иры и полный немого укора Макса.
Я стояла, опустив глаза, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали. В ушах стучала кровь, заглушая тиканье часов. Я не знала, что сказать. Не могла вымолвить ни слова.
Внезапно за окном раздался яростный рев двигателя, дикий, разорвавший тишину ночи. Все вздрогнули. Я инстинктивно рванулась к окну как подкошенная, прижалась лбом к холодному стеклу и увидела, как черный силуэт его машины с визгом шин вырывается из-за ворот и исчезает в темноте, оставляя за собой лишь облако пыли и запах гари.
Мое сердце упало и разбилось вдребезги где-то в подошвах. Он уехал. Сбежал. Оставил меня здесь одну разбираться с последствиями моего безумия.
– Что это было? – тонкий, испуганный голос Ирины прозвучал как щебет птицы, попавшей в бурю. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный ужас и непонимание.
– Лида, что случилось? – голос мамы дрожал от тревоги. Она подошла ко мне, пытаясь поймать мой взгляд. – Что происходит между вами? Почему он так...?
Я отшатнулась от ее прикосновения, как от ожога. В горле встал ком, такой огромный, что я едва могла дышать. Сказать правду? Обрушить на них всю эту лавину боли, лжи и стыда? Разрушить хрупкое счастье матери, этот идеальный мир, который они так выстраивали?
Нет. Я не могла. Я была слишком слаба. Слишком испугана.
Я сделала глубокий, прерывистый вдох, заставила себя поднять на них глаза и выдохнула самую горькую, самую трусливую ложь в своей жизни.
– Я не знаю.
Три слова. Три маленьких ножа, воткнутых в саму себя. Я видела, как мама наморщила лоб, не веря, но желая верить. Видела, как взгляд Виктора стал жестче, подозрительнее. Видела, как Макс отвернулся с выражением глубочайшего разочарования.
А я просто стояла там, в центре комнаты, совершенно пустая, с единственной мыслью, стучавшей в висках: он уехал. И, возможно, никогда не вернется. А я осталась одна. С его ребенком под сердцем и с адом, который сама же и создала.
Тишина после моего вранья была хуже крика. Она висела тяжёлым, густым покрывалом, давя на плечи. Мама смотрела на меня с немой мольбой во взгляде – «скажи, что это не правда, скажи, что всё хорошо». Виктор изучал меня холодным, бухгалтерским взглядом, будто пытался вычислить скрытые активы и пассивы этого скандала. Ира обнимала себя за плечи, потерянная и напуганная, а Макс смотрел в пол, его обычно насмешливый рот был сжат в тонкую, жёсткую линию.
– Я… я пойду, – прошептала Ира, первой не выдержав напряжения. – Мне нужно… я позвоню родителям.
Она выскользнула из комнаты, как испуганная мышь.
– Лида, милая, давай пойдём на кухню, я приготовлю тебе чаю, – мама потянулась ко мне, её пальцы дрожали.
– Нет! – моё восклицание прозвучало слишком резко, почти истерично. Я отпрянула, как от огня. – Мне нужно… мне нужно одной. Прости!
Я не смотрела на них. Я развернулась и побежала к лестнице, чувствуя, как их взгляды жгут мне спину. Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом. Сердце колотилось так бешено, что казалось, вырвется из груди.
Внизу, в гостиной, раздались приглушённые голоса. Мамин – взволнованный, виноватый. Виктора – низкий, настойчивый. Они говорили обо мне. Они что-то решали.
А я стояла, прижав ладони к плоскому ещё животу, и слушала, как в тишине комнаты отдаётся эхо рева двигателя его машины. Он уехал. Бросил меня здесь одну в этом красивом, бездушном дворце, с нашей тайной, с моим страхом, с его ребёнком.
Я медленно сползла по двери на пол, подтянула колени к груди и наконец разрешила себе заплакать. Тихо, безнадёжно, в полный голос. Потому что я понимала – это только начало. Начало конца.
Сон, когда он наконец пришел, был беспокойным и прерывистым. Мне снились убегающие фары в темноте, ее испуганные глаза и ледяное молчание, повисшее в гостиной. Я металась в постели, пытаясь убежать от собственных мыслей, и уже почти провалилась в забытье, когда дверь в комнату с грохотом распахнулась.
Она не открылась. В нее ввалились.
Я вздрогнула и села на кровати, сердце бешено заколотилось от испуга. В кромешной темноте я слышала только тяжелое, прерывистое дыхание и шаги, спотыкающиеся о ковер. Дрожащей рукой я щелкнула выключатель ночника. Свет выхватил из мрака его фигуру.
Макар стоял посреди комнаты, пошатываясь. Его рубашка была расстегнута, волосы растрепаны, а взгляд мутный и невидящий. От него пахло дорогим виски и чем-то горьким, отчаянным. Он был пьян. Пьян так, как я никогда не видела.
– Ты чего? – выдохнула я, сжимая одеяло у подбородка. Голос мой прозвучал хрипло и испуганно.
Он не ответил. Просто прошел к кровати, качнулся и тяжело рухнул на нее рядом со мной. Пружины жалобно заскрипели под его весом.
– С меня хватит! – его голос был низким, хриплым, больше похожим на рык. Слова заплетались, но в них была дикая, неконтролируемая ярость.
– Уходи! – попыталась я выступить, отползая к стене. – Немедленно уйди отсюда!
Я толкнула его в плечо, но он был тяжелым и неподвижным, как скала. Вместо ответа он внезапно обвил меня рукой, грубо, почти по-звериному притянул к себе и прижал мое лицо к своей груди. Я попыталась вырваться, но его хватка была железной.
– Отпусти! Макар, ты с ума сошел! – я задыхалась, уткнувшись носом в его кожу, пахнущую алкоголем, дорогим одеколоном и потом.
Но он уже не слушал. Его дыхание стало глубже, ровнее. А через мгновение я услышала его храп. Глухой, прерывистый, пьяный храп.
Он уснул. Сразу, мгновенно, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Всё его буйство, вся ярость испарились, оставив лишь тяжелое, беспомощное тело.
Я лежала, зажатая в его объятиях, не в силах пошевелиться. Его рука лежала на моей спине, тяжелая и горячая. Его сердце билось ровно и громко у меня под ухом. А из груди вырывались эти жалобные, пьяные звуки.
Слезы потекли у меня по щекам сами собой, тихие и горькие. Я ненавидела его. Ненавидела за эту слабость, за этот срыв, за то, что он ворвался сюда и разрушил последнее мое укрытие. Но в то же время что-то во мне сжималось от боли за него. Каким он должен был быть измотанным, каким загнанным в угол, чтобы напиться в стельку и приползти сюда, ко мне?
Я лежала так, может, час, может, больше. Прислушивалась к его дыханию, к стуку его сердца. И постепенно мой собственный страх и гнев стали уступать место странному, щемящему чувству. Он был здесь. Настоящий. Без масок, без игр, без ледяных взглядов и колких слов. Просто сломленный, пьяный, несчастный человек.
Осторожно, чтобы не разбудить, я высвободила руку и медленно, почти не дыша, положила ее ему на грудь. Пальцы сами потянулись к его растрепанным волосам, отодвинули прядь со лба. Он что-то пробормотал во сне и крепче прижал меня к себе.
И в этом неловком, пьяном, нелепом объятии я вдруг почувствовала то, чего мне так не хватало все эти недели. Не страсть. Не ярость. А просто… присутствие. Что я не одна.
Пусть ненадолго. Пусть ненормально. Пусть завтра он проснется и снова наденет свою маску. Но прямо сейчас он был здесь. И это было больше, чем ничего.
Я закрыла глаза, прижалась щекой к его груди и позволила себе уснуть под звук его сердца и пьяного храпа.
Я уже и забыла, когда последний раз спала так. Не проваливалась в забытье, измученная слезами и тоской, а именно спала. Глубоко, спокойно, сладко. Без кошмаров, без просыпаний среди ночи от ощущения ледяной пустоты рядом. Только тяжесть, тепло и странное, забытое чувство безопасности.
Я проснулась медленно, нехотя, сквозь дремоту ощущая необычную лень и умиротворение во всем теле. Впервые за долгие недели я чувствовала себя отдохнувшей и выспавшейся, как будто меня вынули из адской круговерти и окунули в теплую, тихую воду. И только потом до меня дошло – почему, я была не одна.
Макар лежал рядом, крепко спя. Его рука все еще лежала на мне, тяжелая и настоящая, прижимая меня к себе. Его дыхание было ровным и глубоким, щека прижата к моей голове. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое, невозможное перемирие.
Потом мой взгляд упал на окно. В щель между шторами пробивался яркий, уверенный свет. Не утренний робкий лучик, а полновластный свет дня.
Сердце упало и заколотилось с новой силой. Уже день! Давно день!
– Макар! – я резко приподнялась, выскользнув из-под его руки. – Макар, просыпайся!
Он заворчал что-то нечленораздельное, поморщился и медленно открыл глаза. Они были мутными от сна, а потом в них поползло недоумение, сменяющееся медленным, холодным осознанием. Он оглядел комнату, меня, свою растрепанную рубашку. Он явно не понимал, как сюда попал. Вчерашний вечер был для него провалом.
– Тебе нужно уйти, – прошептала я, сердце бешено стучало где-то в горле. – Сейчас же. Уже день. Могут увидеть.
Он поморщился, будто от головной боли, и потянул на себя одеяло, пытаясь накрыться с головой.
– Не кричи, – его голос был хриплым, пропитанным сном и вчерашним виски. – У меня голова раскалывается.
– Я не кричу! Я серьезно! – я попыталась стащить с него одеяло, но он лишь сильнее вцепился в него. – Макар, пожалуйста! Может же кто-то увидеть! Горничная, Ира… мама!
Он резко откинул одеяло и сел на кровати. Его взгляд, уже протрезвевший и острый, впился в меня.
– И? – одно короткое, колкое слово. – Мне плевать! Пусть видят!
– Макар! – в моем голосе зазвенела настоящая истерика.
Он не понимал! Он не понимал, что это не игра!
– Вчера, – перебил он меня, и его голос стал низким, опасным, – Отец предложил сыграть нам с Ириной свадьбу в один день с ними. Элегантно, практично, два в одном. – Он язвительно ухмыльнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. – Ты предлагаешь мне играть до победного? А когда именно у тебя там будет стоп, Лида? Когда я скажу «да»? Когда надену на палец кольцо? Или когда буду целовать ее в ЗАГСЕ? Я уважаю Иру, но как сестру.
Его слова висели в воздухе, тяжелые и безжалостные. Он выставил напоказ весь абсурд, весь ужас нашей ситуации и у меня не нашлось ответа. Ничего, кроме тихого, беспомощного:
– Макар…
Он посмотрел на меня еще секунду, а потом снова плюхнулся на подушку и закрыл глаза, будто силы оставили его.
– Если я сейчас уйду, – произнес он тихо, почти беззвучно, глядя в потолок с закрытыми веками, – То навсегда. Решай!
И он замолчал. Просто лежал с закрытыми глазами, отдав мне на откуп нашу общую судьбу. Он поставил меня перед выбором. Прямо сейчас. Без подготовки, без гарантий, наутро после пьяного скандала.
Я стояла на краю пропасти. С одной стороны – страх, ложь, разрушенное счастье матери. С другой – он. Его рука, только что державшая меня. Его слова, выжженные болью и отчаянием. И тихий, едва уловимый толчок жизни у меня внутри, который требовал своего отца.
