Текст книги "Сводные. Против правил (СИ)"

Автор книги: Бэта Джейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 32

Лида

Я сидела, поджав под себя ноги, на нашем большом мягком диване, и во рту таяла очередная ягода клубники. Сладкий, летний вкус казался самым изысканным лакомством на свете после больничной пресной еды. Солнечный зайчик плясал на полу, и даже пылинки в его луче выглядели волшебными. Я была дома! Это осознание переполняло меня до краев, и я, кажется, не переставала улыбаться с самого утра.

Рядом, уткнувшись в экран ноутбука, сидел Макар. Между нами лежала миска с клубникой, и он периодически, не отрывая взгляда от графиков и отчетов, протягивал руку, чтобы взять ягоду. Я наблюдала за его профилем, за тем, как хмурятся его брови в сосредоточенности, и сердце замирало от тихого, абсолютного счастья.

– Представляешь, – проговорила я, откусывая еще одну ягоду, – Мама сегодня притащила целый пакет детских вещей. Такой крошечный комбинезончик, с мишками... и ползуночки, – я ткнула пальцем в невидимую точку в воздухе, – Они такие маленькие, что кажется, в них только куклу одеть. А еще есть костюмчик, мама говорит, «на годик». Она уже представляет, как он в нем топать будет!

Макар хмыкнул, его пальцы продолжали быстро стучать по клавиатуре.

– Значит, стратегический запас уже формируется. Главное, чтобы к его совершеннолетию у него уже была своя квартира, по мнению твоей мамы.

Я рассмеялась, откинув голову на спинку дивана.

– Не смейся! Она уже присмотрела коляску, которая и для снега, и для дождя, и трансформируется в самолет, наверное.

– А портфель и учебники она еще не покупала? – вдруг спросил Макар, наконец оторвав взгляд от ноутбука. Глаза его подмигнули мне, в них играли веселые чертики.

Я фыркнула, снова заливаясь смехом.

– Я так думаю, скоро начнет! Вместе с формой для старших классов!

Мы сидели и смеялись, как два дурачка, и этот смех был таким же сладким, как клубника. Он был лекарством, он был жизнью, он был нашим общим будущим, которое, наконец, перестало быть призрачным и пугающим, а стало вот таким – теплым, солнечным и пахнущим детскими вещами.

И в этот самый момент, словно желая проверить, не сон ли это, раздался звонок в дверь. Макар нахмурился, отложив ноутбук в сторону.

– Не ждал никого.

Он встал и пошел открывать. Я слышала приглушенные голоса в прихожей – низкий баритон и сдержанные ответы Макара. Потом шаги. И замерла. В гостиную вошел Виктор Лужков.

У меня перехватило дыхание. Весь мой уютный, клубничный мирок рухнул в одно мгновение. Я инстинктивно выпрямилась, отодвинув миску, словно пойманная на чем-то запретном. Он стоял на пороге, нерешительный, в своем безупречном костюме, но без привычной брони уверенности. В его руках был огромный, роскошный букет алых роз.

– Можно... я войду? – тихо спросил он, обращаясь больше к Макару, чем ко мне.

Макар, скрестив руки на груди, молча кивнул, отступая вглубь комнаты. Его лицо было каменным.

Виктор сделал несколько неуверенных шагов по ковру. Он казался таким большим и неуместным в нашей уютной гостиной. Его взгляд скользнул по мне, по моим босым ногам, запрятанным под плед, по просторной домашней кофте Макара, надетой на мне поверх пижамных штанов. Потом он посмотрел на Макара, ища поддержки, но не нашел ее.

Наконец, он подошел ко мне и протянул букет. Розы были идеальны, каждая бутон – произведение искусства, но его рука дрожала.

– Это вам, Лида, – произнес он, и его голос, обычно такой властный, звучал сдавленно.

Я машинально взяла тяжелый букет, держа его перед собой, как щит. Аромат роз, густой и сладкий, ударил мне в голову.

Виктор откашлялся, снова посмотрел на сына, потом перевел взгляд на меня. Он мялся, могущественный человек, вдруг ставший таким уязвимым.

– Я... – он начал и замолчал, сжав кулаки. – Я пришел... чтобы попросить прощения. – Слова давались ему с огромным трудом. – Я был неправ. Я был глупым, ослепшим... чванливым стариканой. – Он провел рукой по лицу. – Я не видел... не хотел видеть самого главного. Я чуть не разрушил... – его голос дрогнул, и он не закончил, лишь снова посмотрел на меня, и в его глазах, впервые за все время нашего знакомства, я увидела не расчет, не холод, а искреннюю, неподдельную боль. – Простите меня. Пожалуйста!

Я сидела, сжимая в руках огромный букет. Шипы роз давили сквозь обертку, но я почти не чувствовала боли – лишь прохладу бархатных лепестков и ошеломляющую тяжесть происходящего. Воздух в гостиной загустел, стал вязким, как мед, и каждое движение в нем давалось с трудом. Я видела, как застыл Макар, его плечи напряглись, а взгляд стал острым и прозрачным, как отточенное лезвие. Он стоял, словно пружина, готовая в любой миг ринуться вперед, чтобы оградить меня от малейшей угрозы, даже если эта угроза – его собственный отец.

Виктор Лужков, словно прочитав эту молчаливую готовность к бою, сделал нечто совершенно немыслимое. Он, никогда не опускавший взгляд ни перед кем, медленно, с тихим стоном усталых суставов, опустился на одно колено прямо перед диваном. Прямо передо мной. Звук, с которым его дорогие, идеально отутюженные брюки коснулись ворса нашего ковра, прозвучал громче любого выстрела. У меня из груди вырвался короткий, сдавленный вздох – не страх, а шок от этого немого, но такого красноречивого унижения.

– Я не оправдываюсь, – его голос был низким и хриплым, каждое слово он выговаривал с усилием, будто вытаскивая из себя раскаленные угли. – Моя гордыня... моя слепота... они чуть не стоили мне всего. Сына. Вас. Моего внука. – Его взгляд, влажный и беззащитный, скользнул по моему животу, и что-то в моем сердце сжалось. – Когда Макар сказал, что этот негодяй посмел угрожать вам... во мне что-то переломилось окончательно. Я вдруг с ужасом понял, что все эти годы, все эти сделки, капиталы, империи... они – пыль. Ничто. По сравнению с... – Он с трудом поднял руку, и его жест, неуклюжий и трогательный, очертил в воздухе наше с Макаром пространство, наш хрупкий, только что отстроенный заново мир. – С этим.

Макар молчал. Я видела, как под кожей на его скулах играют желваки, как белеют его пальцы, сжатые в кулаки. Эта сцена давалась ему не легче, чем мне.

– Пап... – наконец сорвалось с его губ, и в этом слове, первом за столько месяцев, не было ни ледяного презрения, ни гнева.

Виктор кивнул, медленно и тяжело поднимаясь. Он стоял, вдруг показавшийся мне не могущественным титаном, а просто очень уставшим человеком.

– Мне ничего не нужно, – прошептал он, и в его голосе впервые зазвушала неподдельная, горькая искренность. – Ни вашего прощения, ни оправданий. Я просто... я хочу... – Он замолкал, подбирая слова, теряя их и снова находя. – Хочу иметь шанс. Всего один шанс. Снова научиться быть отцом. И... – его голос дрогнул, – и узнать, что значит быть дедом.

Он развернулся, чтобы уйти, и его спина, всегда такая прямая и надменная, сейчас сгорбилась под невидимым грузом всех его ошибок, всех потерянных лет.

– Виктор Петрович, – тихо позвала я, и собственный голос показался мне чужим.

Он замер, не оборачиваясь, но все его тело выражало вопрос.

– Останьтесь на ужин, – сказала я громче, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – Я... то есть мы... будем рады.

Макар резко повернулся ко мне. Его глаза, широко раскрытые, выражали чистейшее изумление. Он смотрел на меня, будто видел впервые, и в его взгляде медленно, как восход, проступало сначала понимание, а потом глубокая, безмерная благодарность, от которой у меня перехватило дыхание.

Виктор медленно обернулся. На его лице, обычно таком непроницаемом, бушевала буря эмоций растерянность, недоверие и такая робкая, почти детская надежда, что стало больно смотреть.

– Правда? – выдохнул он, и в этом одном слове был заключен весь его страх и вся его мольба.

– Давайте попробуем, – твердо сказал Макар, делая шаг вперед, навстречу отцу. – Начнем с ужина.

Тот вечер на нашей кухне был странным и трогательным. Воздух, еще недавно пахнувший только клубникой и счастьем, теперь был наполнен ароматом жарящегося мяса – Макар, к моему изумлению, сам встал у плиты, сосредоточенно и молча готовя. Разговор не клеился, слова давались с трудом, фразы были короткими, обрывистыми, как первые шаги по тонкому льду. Но лед тронулся. Виктор сидел за нашим столом, в его сильных, привыкших к тяжелым папкам руках неловко лежала моя любимая кружка с котенком, и он украдкой, будто боясь спугнуть, смотрел на нас – на меня, на Макара, на нашу общую жизнь, в которую он просился всего лишь гостем.

Когда он уходил, уже на пороге он снова остановился.

– Спасибо, – сказал он, глядя куда-то в пространство между нами, где витали призраки прошлых обид и призрачная надежда на будущее. – За этот шанс.

Дверь закрылась, и в квартире воцарилась тишина. Я обернулась к Макару. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. В его глазах – этих бесконечно родных, уставших, сильных глазах – я прочитала все: и огромное облегчение, и накопившуюся усталость, и ту самую, непоколебимую любовь, что была нашим якорем во всех штормах.

– Ты уверена? – тихо спросил он, и в его голосе была не тревога, а потребность услышать мой выбор.

– Нет, – так же тихо ответила я, подходя к нему и прижимаясь лбом к его теплой, твердой груди. Я слышала, как бьется его сердце. – Я не уверена ни в чем. Но я хочу попробовать. Для него. Для нас. – Я положила ладонь ему на грудь, а другой рукой на свой живот. – Для нашего малыша.

Он обнял меня, и в его объятиях был не просто дом, а целая вселенная, которую мы, против всех снова начали строить. Не с громких слов и великих свершений, а с тихого ужина и одной единственной, подаренной ему чашки чая. Кирпичик за кирпичиком.

Глава 33

Виктор

Я стал приходить к ним все чаще. Сначала по приглашениям – Макар звал на ужин, и я откликался с такой готовностью, что сам себя не узнавал.

– Пап, останешься поужинать? Лида готовит тот самый пирог с вишней.

– Конечно, сын, – отвечал я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Потом стал заглядывать без повода, приносил крошечные пинетки, которые увидел в дорогом детском магазине.

– Это... для малыша, – говорил я, неловко протягивая коробочку Лиде.

Иногда мы с Макаром засиживались допоздна за работой. Старое чувство команды возвращалось, но уже без прежнего напряжения. Здесь, в его квартире, пахнущей счастьем, я чувствовал себя дома.

А в один из дней я пришел без предупреждения. Дверь открыла Лида, но за ее спиной я увидел то, от чего сердце упало в пятки. На кухне, в облаке муки, стояла Света. Она, смеясь, что-то рассказывала дочери, и на ее щеке лежала белая полоска муки. В груди у меня вспыхнул огонь, такой яркий и болезненный, что перехватило дыхание.

– Виктор Петрович! – Лида улыбнулась, пропуская меня. – Как раз к чаю! Мама испекла свои знаменитые пирожки с капустой.

Я кивнул, прошел на кухню, сел на стул, который вдруг показался мне невероятно тесным.

– Чай, Виктор Петрович? – спросила Света, не глядя на меня.

Ее голос прозвучал как удар хлыста. Я лишь кивнул, принимая из ее рук чашку. Каждый глоток обжигал горло, но я не чувствовал ничего, кроме боли в груди.

– Как дела на работе, Виктор Петрович? – вежливо спросила Лида, пытаясь разрядить атмосферу.

– Нормально, – пробормотал я, не в силах оторвать взгляд от Светы. Она продолжала заниматься тестом, будто меня здесь не существовало.

Через пятнадцать минут мучительной пытки я поднялся.

– Мне пора, – сказал я, извиняясь. – Дела.

Но спустившись в подъезд, понял, что не могу уйти. Прислонился лбом к холодной стене, слушая, как в квартире над головой смеются две самые важные женщины в жизни моего сына. Если бы не моя глупость, они могли бы смеяться и в моем доме.

С трудом заставив себя выйти на улицу, я сел в машину. Руки сами сжали руль. Что делать? Куда идти? Я просто сидел и ждал. Ждал чуда.

И когда дверь подъезда открылась и она вышла одна, я выскочил из машины.

– Света! Постой, пожалуйста! Нам нужно поговорить!

Она обернулась. В ее глазах не было ни удивления, ни злости – лишь усталая печаль.

– О чем, Виктор?

– О нас, – выдохнул я, подходя ближе.

– Нас уже нет, – произнесла она тихо, но так окончательно, что у меня похолодело внутри.

И тут во мне что-то сорвалось.

– Света, я был слепым идиотом! Я понимаю это сейчас. Я готов на все, давай начнем все сначала! Мы можем...

– Нет, Виктор, не можем, – мягко, но твердо перебила она.

– Но я люблю тебя! Разве это ничего не значит?

Она покачала головой, и в ее глазах я увидел такую боль, что сам почувствовал физическую тошноту.

– Любви недостаточно, Виктор. Слишком много было боли. Слишком много обид. Я не могу просто взять и стереть все, что было.

Она развернулась и пошла прочь. Я стоял и смотрел ей вслед, понимая, что только что потерял все. Второй раз. И на этот раз – навсегда.

Когда ее фигура скрылась за поворотом, я медленно вернулся в машину. Руки дрожали так, что я с трудом вставил ключ в замок зажигания. Самый страшный приговор прозвучал не в суде, а на тихой улице, от женщины, которая когда-то смотрела на меня с любовью.

И самое ужасное было то, что я понимал – она была права.

Я не помню, как доехал до дома. Путь стерся из памяти, осталось только ощущение ледяной пустоты внутри. Дверь закрылась за мной с глухим стуком, эхом отозвавшимся в огромном, пустом особняке.

Бар был укомплектован лучшими виски мира, но я прошел мимо. Алкоголь не мог заглушить эту боль. Я опустился в кресло в кабинете – то самое, в котором когда-то принимал судьбоносные решения, подписывал многомиллионные контракты. Теперь я был банкротом. Банкротом в самом главном.

Передо мной на столе лежала фотография. Мы со Светой в день нашей помолвки. Она смеялась, прижимаясь ко мне, а я смотрел на нее как на самое большое свое достижение. Как же я ошибался. Она была не трофеем. Она была даром, который я не сумел оценить.

Вдруг зазвонил телефон. Макар. Я смотрел на подсвеченный экран, не в силах ответить. Что я мог ему сказать? Что его отец – жалкий неудачник, который только что унижался на улице и получил по заслугам?

Звонок прекратился. Через минуту пришло сообщение: «Пап, ты где? Все в порядке?»

Я отправил короткий ответ: «Все хорошо. Дела. Передай Лиде привет.»

Поставил телефон на беззвучный режим. Тишина в доме стала давить на уши. Я закрыл глаза, и передо мной снова возникло ее лицо. Не то, холодное и отстраненное, каким я видел его только что. А то, первое – с сияющими глазами и той самой полоской муки на щеке.

– Мы могли бы сейчас быть вместе, – шептал я в тишину. – Мы могли бы выбирать обои для детской, спорить о именах, смеяться над глупыми советами из интернета.

Но вместо этого я сидел один в своем идеальном, выхолощенном кабинете. Успешный бизнесмен. Сильный человек. Проигравший.

Я понял, что некоторые потери не восполнить деньгами. Некоторые ошибки не исправить властью. И самое страшное наказание – это не гнев или ненависть, а тихое, спокойное «нет» от человека, чью любовь ты растоптал.

Ночь застала меня в том же кресле. Я не включал свет. Сидел в темноте и смотрел в окно на огни города, который когда-то считал своим. И впервые за всю жизнь чувствовал себя по-настоящему бедным.

Нет!

Так нельзя!

Это слово вдруг отчетливо прозвучало у меня в голове, разрывая оцепенение. Я встряхнулся, сжал кулаки. Нет, черт возьми, нельзя! Исправить можно все что угодно, пока не захлопнулась крышка гроба. Меня простила Лида. Простил сын. Я просто должен заставить ее простить меня. Должен попробовать. Должен бороться.

Мысль ударила как ток, вырывая из кресла. Я не помнил, как оделся, как вышел из дома и сел в машину. Во мне горело одно, я не сдамся. Не позволю ей просто уйти.

Я ехал к ее дому, не видя дороги. В голове стучало одно: «Бороться. Вернуть».

В ее окнах горел свет. Мое сердце бешено заколотилось. Я поднялся по лестнице и, не дав себе передумать, стал стучать в дверь. Сначала сдержанно, потом все настойчивее.

Дверь открылась. Она стояла на пороге в домашнем халате, с влажными от недавнего душа волосами. Увидев меня, ее глаза расширились от изумления.

– Ты? Зачем? – ее голос был холодным и отстраненным.

– Затем что я полный, беспросветный придурок, – выпалил я, переступая с ноги на ногу. – И затем, что я люблю тебя. И я не уйду отсюда, пока ты меня не простишь!

Она смерила меня взглядом, полным скепсиса.

– Я вызову полицию, Виктор.

– Вызывай, – я развел руками. – Буду объяснять им, что умоляю женщину своей жизни о прощении. Думаю, они поймут.

– Я буду кричать, – сказала она, но в ее голосе уже проскользнула неуверенность.

– Кричи, – я сделал шаг вперед. – На весь дом. Пусть все соседи знают, какой я идиот и как сильно я тебя люблю.

Я шел на нее, а она, не в силах выдержать моего напора, отступала назад, пока ее спина не уперлась в стену прихожей. Я подошел вплотную, и тут вся моя решительность, вся напускная бравада куда-то ушли. Осталась только щемящая, всепоглощающая боль и осознание того, что я вот-вот потеряю ее навсегда.

Я рухнул перед ней на колени. Без сил, без надежды, без всякой уверенности в успехе. Я обхватил ее ноги руками, прижался лбом к ее коленям, чувствуя, как дрожу всем телом.

– Я виноват, – прошептал я, и голос мой сорвался. – Прости меня! Пожалуйста, прости! Я был слепым, высокомерным дураком. Я не прошу забыть все. Я прошу дать мне шанс. Всего один шанс заслужить твое прощение. Я буду ползать на коленях, буду делать все, что ты захочешь. Только не отправляй меня обратно в тот пустой дом. Только не отнимай у меня последний шанс на счастье.

Я говорил, задыхаясь, и слезы, которых я не помнил за собой лет двадцать, текли по моему лицу, оставляя влажные пятна на ее халате. Я не просил вернуть все как было. Я умолял просто позволить мне быть рядом. Иметь право дышать одним воздухом с ней.

Я не поднимал головы, чувствуя, как пол впивается в колени. Вся моя жизнь, все достижения и победы – все рассыпалось в прах перед этой женщиной. Я ждал приговора, затаив дыхание, боясь увидеть в ее глазах лед и окончательное отвращение.

Но потом... Потом ее пальцы коснулись моих волос. Сначала неуверенно, почти невесомо, будто проверяя, не мираж ли я. А потом – увереннее, нежнее, с той самой знакомой нежностью, по которой я сходил с ума всё это время разлуки. Она медленно опустилась передо мной на колени, и наши взгляды встретились. В ее глазах не было больше ни гнева, ни усталой печали – только бесконечная, всепоглощающая нежность, от которой у меня перехватило дыхание и потемнело в глазах.

– Дурак ты мой, – прошептала она, и в ее голосе снова зазвучали те самые теплые, бархатные нотки, по которым я тосковал каждую ночь. – Встань, Виктор.

Но я не мог пошевелиться, парализованный облегчением и надеждой. Каждая мышца дрожала от пережитых эмоций. Она сама помогла мне подняться, ее ладони мягко сжали мое лицо, смывая следы унизительных, но таких очищающих слез большими пальцами.

– Я люблю тебя, – сказала она тихо, глядя мне прямо в душу.

И тогда я не выдержал. Я поцеловал ее. Ее губы были такими же мягкими и сладкими, как я помнил, а ее руки обвились вокруг моей шеи, прижимая к себе с такой силой, будто боялись, что я снова исчезну, рассыплюсь в прах.

Но на этот раз я не исчезну. Я подхватил ее на руки – легко, как перышко, хотя сердце колотилось, как у юноши. Она вскрикнула от неожиданности, но тут же обвила мою шею руками, прижимаясь ко мне.

– Куда? – прошептала она, пряча лицо у меня на шее.

– На этот раз все будет как положено, – ответил я, неся ее в спальню. – Сначала кровать. Потом... потом все остальное.

Я опустил ее на постель. При свете луны, пробивавшемся сквозь жалюзи, она выглядела как самое дорогое сокровище. Каждое прикосновение было клятвой, каждое движение – молитвой. Когда я снимал с нее халат, мои пальцы дрожали – не от страсти, а от благоговения перед этим чудом возвращения.

– Я больше никогда не отпущу тебя, – прошептал я, глядя в ее глаза, когда наши тела наконец соединились в медленном, почти торжественном ритме. – Никогда. Клянусь всем, что у меня есть.

– И я не позволю, – ответила она, и в ее улыбке, озаренной лунным светом, было все наше потерянное и вновь обретенное будущее. – Никогда.

Позже, когда мы лежали вперемешку, прикрытые простыней, она положила голову мне на грудь, и я чувствовал, как ее дыхание выравнивается.

– Завтра, – сказала она, рисуя узоры на моей коже, – Мы поедем к детям. Вместе.

Я просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова от переполнявшего меня счастья.