Текст книги "Сводные. Против правил (СИ)"

Автор книги: Бэта Джейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 8

Макар

Я толкнул тяжелую дверь сада, и сразу же меня окутал влажный, пряный воздух, насыщенный ароматом цветущих орхидей.

– Ну, наконец-то! – отец отставил в сторону газету, его голос гулко разнесся по саду. Он сидел в своем любимом плетеном кресле, уже переодетый в домашний костюм, хотя до вечера было еще далеко.

Светлана подняла на меня глаза, и я заметил, как ее пальцы слегка дрогнули на ручке чашки.

– Макар, как ты? – ее голос звучал осторожно, словно она боялась разбудить какого-то спящего зверя.

Я плюхнулся в кресло напротив, чувствуя, как дорогая кожа холодит мои вспотевшие ладони.

– Жив, – ответил я, и это было самое честное, что я мог сказать.

Отец пристально меня оглядел, его брови медленно поползли вверх.

– Выглядишь, как после месяца в тайге, – он хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то тревожное. – Где пропадал?

Я потянулся к чайнику, намеренно медленно наливая себе чай. Аромат бергамота ударил в нос, напомнив, что в этом доме даже простой чай это целый ритуал.

– Разбирался с делами, – пробормотал я, наблюдая, как золотистая жидкость заполняет тонкий фарфор.

– Какими еще делами? – отец резко поставил свою чашку, и она звякнула о блюдце. – Ты же знаешь, скоро свадьба, я думал, ты поможешь.

Я поднял глаза и впервые за этот день по-настоящему разглядел их. Отец, его обычно холодные глаза сейчас светились каким-то мальчишеским задором, а пальцы нетерпеливо барабанили по столу. Светлана сидела чуть сгорбившись, нервно поправляя уже идеально лежащую салфетку, но когда она смотрела на отца, все ее лицо озарялось такой теплотой, что становилось почти неловко.

Они были счастливы. Наивно, по-детски счастливы. И это их счастье резало мне душу острее, чем любые упреки.

– Кстати, – отец вдруг хлопнул меня по плечу, заставив вздрогнуть. – Раз уж Лида теперь с нами живет, постарайся не пугать ее своим видом. – он многозначительно кивнул в сторону второго этажа. – Девушка и так нервничает.

Чай пошел не в то горло. Я закашлялся, чувствуя, как горячая жидкость обжигает дыхательные пути.

– Что? – выдавил я, вытирая подбородок.

– Ну, новое место, новые люди, – отец развел руками. – Девушке нужно время, чтобы освоиться. А ты... – он жестом обозначил мою щетину и помятый свитер. – Выглядишь, как бандит из девяностых.

Светлана тихо засмеялась, но тут же прикрыла рот ладонью, словно боялась меня обидеть. Я сжал кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Если бы они только знали... Если бы они только знали, почему Лида действительно нервничает.

Два дня, сорок восемь часов, две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Я отсчитывал каждую секунду ее отсутствия в этом огромном доме, где мы теперь жили чужими.

Утро начиналось с обмана. Я специально будил себя на рассвете, чтобы слышать, как ее шаги осторожно ступают по мраморной лестнице. Она всегда спускалась в 7:17 – я проверял по часам, стоя за приоткрытой дверью спальни. Легкий шелест ее домашних тапочек по паркету, едва уловимый звон браслета на запястье.

Сам я на кухню приходил ровно в 7:30, зная, что она уже была там. Ее чашка с остатками кофе еще хранила тепло, на краю след от губной помады. Я проводил пальцем по этому следу, воображая, как ее губы только что касались фарфора. На тарелке недоеденный круассан. Она всегда оставляла ровно половину – "чтобы не толстеть", как говорила со смехом. Теперь этот жест казался мне жестоким, будто и нашу любовь она точно так же оставила недоеденной.

В 9:05 она обычно шла в сад. Я наблюдал из-за шторы, как она садится в плетеное кресло, прижимая к груди книгу. Всегда разную, но неизменно из моей библиотеки. Сегодня это был томик Цветаевой – мы читали его вместе в те ночи, когда не могли уснуть.

На третий день, в полдень, я вошел бесшумно в библиотеку, застав ее врасплох. Она стояла на маленькой лесенке, тянулась к верхней полке, и в этот момент солнечный луч, пробившийся сквозь витражное окно, окутал ее в золотистое сияние. Я замер, пораженный, даже сейчас, даже после всего, она была прекрасна.

– Лида.

Ее плечи вздрогнули так сильно, что книга выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала к моим ногам. "Над пропастью во ржи". Она медленно обернулась, и я увидел, как в ее глазах поднимается буря. Ее пальцы вцепились в деревянные перила лесенки так, что суставы побелели.

– Нам нужно поговорить, – сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я не пользовался им годами.

– Нет!

Ее ответ был резким, как пощечина. Она спустилась на шаг, но лесенка качнулась, я мгновенно шагнул вперед, подхватив ее за талию. На миг она оказалась в моих объятиях, и ее аромат ударил мне в голову, как самое крепкое вино. Я отпустил ее сразу же, словно обжегся. Она отпрыгнула назад, прижимая книгу к груди, как щит.

– Тогда хотя бы скажи, почему ты здесь? – я сделал шаг вперед, и она автоматически отступила к полке. – Ты же ненавидишь всю эту роскошь. Эти... – я махнул рукой вокруг, обозначая роскошь, которая всегда так раздражала ее.

– Я не... Мама счастлива. Я не могу...

– А твое счастье? – вырвалось у меня.

Я не планировал говорить это, но слова выскочили сами, как заноза, сидевшая в сердце все эти дни.

Ее глаза вспыхнули.

– Ты потерял право спрашивать об этом, – прошипела она, и в ее голосе была такая боль, что мне физически стало трудно дышать.

Она бросилась к двери, и на этот раз я не попытался остановить. Только когда ее шаги затихли, я заметил на полу выпавшую закладку – бумажный самолетик, который я когда-то сложил для нее из меню в кафе. Развернув его дрожащими пальцами, я увидел на обороте два слоя надписей. Сверху – ее свежий, еще не просохший до конца вопрос: "Как мне тебя забыть?" А под ним – мой ответ месяц назад: "Никак. Потому что я тебя никогда не отпущу."

Я сидел в своей комнате, когда ко мне заглянула горничная и сказала, что отец ждет на ужин.

Столовая утопала в теплом свете хрустальной люстры. Отец, как всегда, превратил обычный ужин в мероприятие – скатерть с монограммой, столовое серебро, расставленное с геометрической точностью, и эти дурацкие салфетки, сложенные лебедями. Я сидел, сжимая в руке фарфоровый нож, и думал о том, как легко он может сломаться, если надавить чуть сильнее.

– Ну что, – отец поднял бокал, и рубиновое вино заиграло в хрустале. – За нашу новую семью!

Его голос звучал так торжественно, будто он произносил тост на банкете в честь подписания многомиллионного контракта. Светлана улыбнулась, но ее пальцы нервно перебирали край скатерти. Лида сидела напротив меня, опустив глаза в тарелку, где омар медленно терял презентабельный вид. Она даже не притронулась к еде. Я почувствовал, как нож в моей руке слегка дрогнул.

– Макар, – отец повернулся ко мне, отставив бокал. – Завтра приезжают дизайнеры по ландшафту. Будь добр, покажи им территорию.

Я медленно перевел взгляд на него.

– Я занят.

Его брови поползли вверх.

– Чем?

– Музыкой.

Наступила тишина. Отец замер, его пальцы постукивали по столу в такт какой-то несуществующей мелодии. Светлана, почувствовав напряжение, осторожно вмешалась:

– Может, Лида поможет? Она хорошо понимает в этом деле...

Воздух в комнате словно сгустился.

Лида медленно подняла на меня глаза. Впервые за этот вечер. Они были холодными.

– Нет, – сказала она четко, отчеканивая каждое слово. – Я не могу.

И встала из-за стола. Ее стул с грохотом отъехал назад, нарушая безупречную симметрию ужина.

Отец наконец заметил напряжение.

– Что происходит?

Я отодвинул свою тарелку, чувствуя, как комок в горле мешает мне дышать.

– Ничего, – я тоже встал. – Просто мы... уже знакомы.

Его взгляд метнулся от меня к двери, куда только что вышла Лида, потом к Светлане, которая вдруг стала очень внимательно изучать узор на своей салфетке. Я не стал ничего объяснять. Просто вышел, оставив их в недоумении. Коридор был пуст, но я знал, куда она пошла. Всегда одно и то же место – сад. Где начинали зацветать яблони, где пахло влажной землей и чем-то еще, что напоминало мне о ней.

Я замер у двери, видя ее силуэт у большой колонны. Она стояла, обняв себя за плечи, будто замерзла. А я понял, что не могу подойти.

Не сейчас. Не после всего. Поэтому я просто развернулся и ушел, оставив ее там одну среди цветов и тишины.

Глава 9

Лида

Дверь ресторана распахнулась передо мной с глухим стуком. Я автоматически поправила выбившуюся прядь волос, нервный жест, который он всегда находил милым.

– Ты так красива, когда волнуешься, – говорил он тогда.

Мамины пальцы впились мне в локоть, острые ногти сквозь тонкую ткань блузки.

– Держись, дочка, – прошептала она. – Это очень важно.

Я подняла глаза, и увидела сначала только силуэт. Эти тёмные волосы с лёгкой волной у шеи, которые я так любила перебирать пальцами, когда он позволял себе задержаться в моей постели до рассвета.

Но когда я его увидела, мир остановился. Это был он – мой Артём!

Тот самый, чьи губы выучили каждую родинку на моём теле. Чей смех, лёгкий, чуть хрипловатый, будил во мне что-то тёплое и пушистое даже в самые хмурые дни. Чьи руки так бережно обнимали меня по ночам.

Но...

Это был не он.

Потому что мой Артём не носил пиджаков, сшитых на заказ. Не поправлял манжет с золотой запонкой, стоившей как полгода моей зарплаты. Не смотрел на меня этим взглядом, будто я привидение, явившееся разрушить его идеальную жизнь.

– Лида?

Его голос. Тот самый. Тот, что шептал мне "люблю" в полутьме нашей квартиры. Но сейчас в нём дрожала фальшивая нота. Я не ответила. Не могла. В горле стоял ком, горячий и колючий, будто я проглотила раскалённое стекло.

– Макар, знакомься, это Светлана! А это её дочь Лида!

Имя ударило по вискам, как молоток.

Макар.

Не Артём.

Никогда не Артём.

– Очень рада, – сказала я.

Те же губы. Тот же голос.

Его отец что-то говорил, официант зачем-то принес мне ужин. А я словно наблюдала за всем происходящим со стороны. Ноги были ватные, руки не слушались. Сама не знаю, как я сидела и не плакала, хотя может я не замечала, как по щеке стекают слезы…

На телефон то и дело приходили сообщения…

"...не знал..." "...объяснить..." "...пожалуйста..."

Пожалуйста, что? Пожалуйста, не кричи? Пожалуйста, не падай в обморок? Пожалуйста, сделай вид, что мы незнакомы?

Я не побежала. Не разрыдалась. Просто встала и вышла из ресторана, лишь когда ветер подул в лицо я осознала, что на улице.

Такси стояло у входа, я села и не своим голосом назвала адрес. Прижала руки к лицу и только сейчас поняла, что по щекам текут слезы.

Он лгал.

Все эти месяцы.

Каждое утро, начинавшееся с его сообщения. Каждый вечер, заканчивавшийся его поцелуем. Каждое "люблю", каждое "ты самая красивая", каждое "я так счастлив, что ты у меня есть".

Лгал.

А самое страшное?

Моё тело, предательское, всё ещё помнило его. Кожа его прикосновения. Губы вкус его поцелуев. Руки форму его плеч под пальцами. И где-то глубоко внутри, под всеми этими осколками боли и злости, всё ещё жила та дура. Которая всё ещё любила его. И ненавидела себя за это.

Я сидела на краю кровати, пальцы впились в шелковое покрывало, будто пытаясь ухватиться за что-то реальное. Но реальность была такой же скользкой, как этот дорогой шёлк, она утекала сквозь пальцы, оставляя только пустоту.

За окном цвели яблони, нежные, розовые, словно сотканные из света. Они качались на ветру, беззаботные, прекрасные. Слишком прекрасные. Как будто мир не заметил, что моё сердце разорвано. Как будто солнце не знало, что его лучи теперь обжигают.

– Лида, ты только посмотри! Здесь целая гардеробная! – мамины восторженные возгласы резали слух. – И ванная с мрамором!

Я кивнула. Сжала челюсть, чтобы не закричать.

Это был его дом.

Его мир.

Мир, в который я так боялась попасть…

А теперь стояла здесь, как призрак, как тень, которой не место среди этого блеска. Я закрыла глаза, и перед веками всплыло его лицо. Точёный профиль, чуть прищуренные глаза, лёгкая усмешка…

– Лиза? – мама дотронулась до моего плеча, и я вздрогнула. – Ты как?

Я открыла рот, но слова застряли в горле.

Всё хорошо, прошептала я. Самая страшная ложь.

Я лежала, уставившись в потолок. Высокий, белый, с лепниной. Как будто даже штукатурка здесь дышала его присутствием.

Дом затих. Только старые паркеты изредка поскрипывали, будто шептали мне: «Ты лишняя здесь». Где-то за этими стенами он спал. Или не спал. Может, так же, как я, смотрел в темноту и думал…

О чём?

О ней?

О нас?

О том, как легко он стёр меня из своей жизни?

Мои пальцы сами потянулись к телефону. Механическое движение, старая привычка, перед сном написать ему «Спокойной ночи». Даже когда мы ссорились, даже когда злились, я всё равно писала. Потому что не могла заснуть, не убедившись, что у него всё хорошо. Экран ярко вспыхнул в темноте и снова погас, не могу, это сильнее меня.

Я закусила губу до боли, пока не почувствовала вкус крови. Резко сунула телефон под подушку, как будто это был нож, а я боялась себя.

Почему пальцы дрожат? Почему в груди так тесно, будто кто-то сжал сердце в кулаке?

Я перевернулась на бок, прижала колени к животу, как в детстве, когда было страшно. Но теперь от этого не становилось легче. Потому что страх был не где-то, он был во мне. Тишина вокруг казалась такой громкой. Будто дом ждал, когда я наконец разломаюсь.

Спускаясь по лестнице, я задержала ладонь на перилах – холодный, отполированный до блеска дуб. Таким же холодным и отполированным было теперь всё в этом доме.

Столовая встретила меня ослепительным блеском: солнце играло в хрустальных подвесках люстры, отражалось в серебряных приборах, скользило по белоснежной скатерти. Как будто кто-то специально выставил напоказ эту показную роскошь, словно говоря: «Смотри, какая у него жизнь.».

– Лидочка, садись! – мама сияла, как та самая люстра, разливая кофе в тонкие фарфоровые чашки. Её радость была такой яркой, ослепительной, что хотелось закричать.

Я молча опустилась на стул. Пальцы сами потянулись к кофейнику, руки дрожали так, что фарфор звенел, выдавая мою слабость. Глупо. Неужели я не могу даже это контролировать? Кофе оказался горьким.

– А где... – я не закончила, застряв на полуслове, голос предательски дрогнул.

– Макар? – Виктор Лужков отложил газету, посмотрел на меня через стекла очков. В его взгляде не было ни капли беспокойства. – Он после ресторана так и не объявился.

Сердце странно сжалось, не то от облегчения, не то от новой волны боли. Значит, он даже не потрудился вернуться. Даже не подумал, что я могу волноваться? Я прикусила губу, глядя, как солнечный луч играет в моей чашке.

– Наверное, задержался у друзей, – беззаботно бросила мама, накладывая себе фруктов.

Да. Конечно. У «друзей», – я чуть не рассмеялась вслух. Но вместо этого просто подняла дрожащие пальцы к вискам, будто пытаясь удержать в голове хоть каплю здравого смысла. А за окном, в этом ослепительно ярком мире, щебетали птицы. Как ни в чём не бывало.

Глава 10

Лида

Я научилась жить по звукам этого дома, как узник учится жить по распорядку тюрьмы.

Семь утра – лёгкие, быстрые шаги горничных в коридоре. Они шуршали подолами униформы, перешёптывались между собой. Иногда замолкали, когда проходили мимо моей двери. Будто боялись разбудить. Будто знали, что я и так не сплю.

Восемь – глухой гул посуды с кухни, звон серебряных ложек о фарфор.

Девять – низкий, уверенный голос Виктора, доносящийся из кабинета. Он говорил по телефону, смеялся, что-то приказывал. Его голос был таким... нормальным. Как будто ничего не случилось. Как будто его сын не исчез.

Но никогда его шагов. Никогда его смеха.

Я ловила себя на том, что замираю у окна, когда во двор заезжает машина. Что сердце бешено колотится, когда в прихожей скрипит дверь. Что каждый раз, проходя мимо его комнаты, замедляю шаг, прислушиваюсь к тишине за дверью.

Однажды я услышала, как Виктор кричит на кого-то в кабинете. Не просто повышает голос, орал, так, что стёкла дрожали.

– Где мой сын? Его неделю уже нет!

Лёд пробежал по спине. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть, не выдать своего присутствия. Значит, он сбежал. Не просто исчез. Не задержался у «друзей». Он сбежал.

Я медленно сползла по стене, обхватив колени руками. В горле стоял ком, но слёз не было. Только пустота. Он выбрал исчезнуть, лишь бы не смотреть мне в глаза.

А я...

Я всё ещё ждала.

Как дура.

Как последняя дура, которая верит, что когда-нибудь эта дверь откроется, и он войдёт, и скажет. Но нет. Только тишина. Только скрип паркета под ногами горничной. Только эхо его отсутствия, разрывающее меня изнутри.

Луна плыла над садом, мягкая и размытая в майской влажности. Ее свет тонул в пышных кронах яблонь, превращая каждый лепесток в перламутровое пятнышко. Воздух был густым от аромата, сладкого, с горьковатой ноткой увядающих цветов. Я опустилась под яблоней. Ветви гнулись под тяжестью цвета. И я заплакала. Тихо. Глухо. Сжимая в руках опавшие лепестки, они были бархатистыми и чуть влажными, как мои щеки. Мое сердце все еще цеплялось за него. Оно билось в такт капелькам нектара, падающим с тычинок. Стучало в унисон с ночными жуками, бьющимися о фонари. Я ненавидела себя. За то, что в голове до сих пор звучит его смех, когда ветер срывает лепестки. За то, что все еще ловлю себя на мысли: «Вот сейчас за поворотом появится...»

За то, что не могу вырвать его из себя вместе с корнями, как выкорчевывают старые деревья.

В один из дней, я шла в библиотеку, как замерла на середине лестницы, будто наткнулась на призрака. Ноги внезапно стали ватными, а в ушах застучала кровь. В руках старая потрёпанная книга, его книга, та самая, которую он когда-то с усмешкой протянул мне, говоря: «Только не загибай страницы, варварка».

И вот он.

Стоит внизу.

Настоящий.

Не мираж, не плод моих бессонных фантазий. Он выглядит... Боже, он выглядит ужасно. Глаза запавшие, щетина неровная, будто он не брился все эти дни. И всё равно мой желудок предательски сжался, сердце рванулось вперёд, как пёс, сорвавшийся с цепи.

– Ты...

Голос сломался, превратился в шёпот. Книга в моих руках хрустнула, я сжала её так сильно, что переплёт вот-вот треснет.

– Ты вернулся.

Он открыл рот. Я видела, как его горло сжалось, как он пытается подобрать слова. Но ничего не сказал. Только хрипло выдавил.

– Да. Вернулся.

Тишина. Я видела, как он смотрит на меня. Как изучает моё лицо, мои впалые щёки, синяки под глазами. Как задерживает взгляд на моих волосах, раньше он любил распускать их по моим плечам, целовать пряди и смеяться, что они пахну шампунем, как у пятилетней девочки.

Теперь мне было всё равно.

Всё равно.

Я резко отвернулась, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Солнечный луч из витража упал на лицо, жаркий, назойливый. Надеюсь, он не заметил, как дрогнули мои ресницы.

– Родители в саду, – бросила я, цепляясь за эту фразу, как за спасательный круг. Голос звучал неестественно ровно. – Они... ждут тебя.

Не жду ответа. Не смотрю на него. Просто бегу. Босые ноги скользят по холодному мрамору, сердце колотится где-то в горле. Не оборачивайся. Не оборачивайся. Но на площадке всё равно замираю.

Всего на секунду. Просто чтобы убедиться, что он не исчез. Что это не сон. Что он действительно вернулся. А потом захлопываю дверь спальни и падаю на кровать, зарывая лицо в подушку.

Глава 11

Лида

Майский вечер струился сквозь кружевные занавески гостиной, окрашивая все в золотисто-медовые тона. Я сидела в глубоком кресле у окна, бесцельно перебирая страницы книги, которую не могла читать.

Воздух в огромном доме Лужковых был наполнен ароматом цветущих за окном яблонь и дорогой политуры – таким знакомым и таким чужим одновременно. Где-то на кухне звенела посуда – горничные готовили ужин. Виктор уехал в город по делам, а мама... мама как всегда находилась в своем мире радужных иллюзий.

Я прижала ладони к холодному стеклу, наблюдая, как закатное солнце играет на листьях. Вдруг...

Первые ноты прозвучали так неожиданно, что я вздрогнула, будто от удара током. Гитара. Где-то на втором этаже. В его комнате.

Мое сердце бешено заколотилось, ладони моментально вспотели. Это была... Нет, не может быть. Но следующие аккорды развеяли все сомнения.

Наша песня. Та самая, что он написал в прошлом ноябре. Когда он, смеясь, говорил, что я его муза, а я краснела до корней волос.

Книга выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на ковер. Я не помнила, как поднялась с кресла. Ноги сами несли меня по мраморному полу, сердце бешено колотилось, а в ушах стоял оглушительный шум крови.

Его дверь была приоткрыта. Сквозь щель виднелась полоска теплого света. Я замерла на пороге, не смея дышать.

Он сидел на краю кровати, сгорбившись над гитарой. Пальцы – те самые длинные музыкантские пальцы, что так нежно касались моего лица – нервно перебирали струны.

– Ты вышла из осеннего трамвая... – его голос звучал хрипло, будто через силу.

Я увидела, как дрожит его нижняя губа. Как капля пота скатывается по виску, хотя вечер был прохладным. Как его плечи напряжены под тонкой рубашкой.

– В красном платье, с книгой под рукой...

Горло сжалось так, что стало трудно дышать. Внезапно – резкий звук. Лопнула струна. Он вздрогнул, будто очнувшись, и резко провел рукой по лицу.

– Черт... – его шепот прозвучал так громко в тишине комнаты.

Я невольно сделала шаг вперед. Скрип половицы выдал мое присутствие. Он резко поднял голову. Наши взгляды встретились через полосу закатного света, наполненную танцующей пылью. Его глаза... Боже, они были такими красными, будто он тоже не спал все эти ночи.

– Лида... – мое имя на его губах прозвучало как молитва и проклятие одновременно.

Я почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Как дрожат колени. Как бешено стучит сердце, готовое вырваться из груди. Он медленно поднялся, гитара со стоном упала на кровать.

– Я... – он сделал шаг вперед, его рука непроизвольно потянулась ко мне.

Но я уже отступала. Шаг назад. Еще один. Потом развернулась и почти побежала по коридору – мимо портретов его предков, которые теперь смотрели на меня с немым укором.

В своей комнате я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. Грудь вздымалась, а пальцы вцепились в складки платья, будто пытаясь удержать рассыпающиеся осколки самообладания.

Где-то вдали снова зазвучала гитара. Тот же мотив. Те же слова.

Я закрыла глаза и прижала ладонь к груди, чувствуя, как под пальцами бешено бьется сердце.

– Ты вышла из осеннего трамвая...

Помнила. Черт возьми, я помнила каждый миг. И когда музыка внезапно оборвалась, я по глупой привычке обернулась – ожидая увидеть его в дверном проеме с той самой улыбкой...

Но в комнате было только майское закатное солнце и тишина.

Я щелкнула замком на двери, хотя прекрасно знала, в этом доме нет настоящих замков. Только декоративные защелки на массивных дверях, которые не могут защитить ни от чего, кроме собственных иллюзий. Моя новая комната – нет, не моя, никогда не моя, сверкала позолотой и шелком, как дорогая витрина. Хрустальная люстра бросала на стены надменные блики, а огромное зеркало в резной раме отражало мое перекошенное от боли лицо.

Наступила ночь и за окном раздались первые раскаты грома. Первая майская гроза. Капли дождя стучали по стеклу, словно пытались достучаться до меня. Я сидела посреди огромной кровати, окруженная разложенными по шелковому покрывалу осколками нашей истории.

Вот она – первая записка. Рядом – билетик в кино. "Амели". Тот самый, где он впервые взял меня за руку не как приятель, а как... как нечто большее. Его пальцы были теплыми и чуть влажными от волнения. Мы пропустили половину фильма, перешептываясь и украдкой поглядывая друг на друга.

Мои пальцы сами потянулись к плюшевому медведю. Купленного в подземном переходе за три копейки. "Он точь-в-точь как ты, когда злишься", – хохотал он, суя мне этого убогого мишку под нос. Тогда я фыркнула и швырнула игрушку ему в лицо, а он поймал и прижал к сердцу с преувеличенной серьезностью: "Берегу самое дорогое".

Телефон лежал передо мной, экран светился последним сообщением: "Лида, пожалуйста, дай мне объясниться".

Я ткнула в экран с такой силой, что устройство едва не выскользнуло из рук. Наша переписка открылась на последней странице холодные, отрывистые фразы. Прокрутила вверх, туда, где еще были сердечки, глупые стикеры с котиками и миллион восклицательных знаков.

"Ты спишь?" – его сообщение в 3:14 ночи. "Нет. Представляю, как целую тебя" – мой ответ через секунду.

Губы сами растянулись в улыбке – предательской, мгновенной. Я тут же сжала их, ощущая, как в груди закипает знакомая ярость.

– Дура, – прошипела я себе, хватая первую попавшуюся вещь – фарфоровую кружку с нашим фото.

Рука дрожала. Пальцы сжимали гладкую поверхность, где мы оба улыбались, он с небрежной грацией, я с искренним восторгом. Его рука лежала у меня на плече, такое простое, такое естественное прикосновение. Я замахнулась... и застыла. Не могу. Черт возьми, я не могу!

Внезапно я услышала гитару прямо под своим окном. Сердце провалилось куда-то в живот, оставив после себя ледяную пустоту. Я подошла к окну, чуть раздвинув тяжелые портьеры пальцами, которые отказывались слушаться.

Он стоял внизу. Под проливным дождем. Без зонта. Его рубашка прилипла к телу, обрисовывая каждый мускул. Темные волосы, обычно такие ухоженные, теперь мокрыми прядями падали на лоб. И гитара – черт возьми, он притащил с собой гитару!

Когда он поднял голову, я резко отпрянула за занавеску, прижав ладонь к рту. Глупо. Он все равно увидел.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Как хочется кричать. Как хочется...

Но вместо этого медленно опустилась на пол, спиной к холодному окну, и обхватила колени руками. Дождь стучал по стеклу, а я сидела, прижав к груди этого дурацкого плюшевого урода, и думала только одно:

Когда же станет легче? Когда я смогу выбросить все эти осколки нашей истории, не чувствуя, что вместе с ними выбрасываю часть собственной души?

За окном слышались аккорды, он играл нашу песню. Я закрыла глаза и прижала лоб к коленям, пытаясь заглушить эту мелодию.

Черт!

Черт!

Черт!

Слезы текли горячими потоками, смешиваясь с дождем за окном. Я ненавидела его. Ненавидела себя. Но больше всего ненавидела эту часть меня, которая прямо сейчас поднялась бы и побежала вниз – мокрая, беззащитная, готовая простить все.