Текст книги "Сводные. Против правил (СИ)"

Автор книги: Бэта Джейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Глава 4

Полгода назад

Макар

Я стоял за углом кафе, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, и считал секунды. Через три минуты Лида должна была выйти. Гитара в чехле дешевая, купленная в подземном переходе неудобно давила на плечо, зачем я вообще ее купил. В руке – стопка тетрадей, которые я одолжил у друзей.

Ровно в 21:30 дверь кафе распахнулась, она вышла, поправляя сумку на плече. Белые волосы, собранные в небрежный хвост, поблескивали под уличным фонарем.

Идиотский план! Идиотский! Но другого выхода нет.

Я глубоко вдохнул и шагнул вперед. Расчет был точным – мы столкнулись ровно под фонарем. Тетради вылетели из моих рук, гитара грохнулась на асфальт.

– Ой, извините! – Я нарочно сделал голос чуть выше, неувереннее.

Присел на корточки, делая вид, что торопливо собираю бумаги. Сердце колотилось так громко, что, казалось, она должна его слышать.

– Вот, держите.

Ее пальцы, тонкие, с коротко подстриженными ногтями без лака протянули мне тетрадь. Я поднял взгляд – ее лицо было так близко, что я различал веснушки на переносице.

– Спасибо.

Я нарочно уронил одну тетрадь, развернулся и сделал несколько шагов.

– Артем!

Я замер. Черт. Черт. Черт. Какой к черту Артем?

Она догнала меня, протягивая последнюю тетрадь.

– Вот еще ваша.

Я взял ее, чувствуя, как под курткой на спине растекается холодный пот.

– Спасибо вам большое, – голос звучал неестественно в моих ушах.

Взглянул на тетрадь, там было большими буквами написано имя друга, ВОЛКОВ АРТЕМ. Черт!

– Вы так поздно одна, к друзьям?

– Нет, я с работы.

Я сделал удивленное лицо:

– И одна? О, так давайте я вас провожу?

– Не стоит, спасибо.

Ее пальцы нервно теребили ремешок сумки.

– Да нет, вы же мне помогли, – я нарочно замялся, изображая застенчивость. – Я... я обязан проводить вас. Уже темно.

Она посмотрела на меня – долгим, оценивающим взглядом. Я видел, как она взвешивает варианты.

– Ладно, – наконец сказала она. – Только до остановки.

Я кивнул, сглотнув комок в горле. Первая ступенька пройдена.

Каждый день в 21:25 я уже стоял у выхода из кафе, пряча руки в карманы потрёпанной ветровки и стараясь выглядеть непринуждённо. Ветер шевелил мои теперь уже неидеальные волосы, а под ногами хрустели опавшие листья. Я будто заново учился дышать этим осенним воздухом – густым, пахнущим кофе и дымом.

И вот дверь распахивалась.

– Артем, опять ты?

Она выходила, закутавшись в тоненький плащ, вечно не по погоде, и поджала губы, но я уже научился замечать, как дрожат уголки её рта, сдерживая улыбку.

– Ну я же живу в том же районе! – говорил я, делая вид, что это просто совпадение.

Ложь.

Я жил за городом, в доме с панорамными окнами, где утром подавали завтрак на террасе, а вечером зажигали камин. Но сейчас всё это казалось каким-то далёким, ненастоящим. Настоящим был только этот тротуар, её усталые глаза после смены и мой дурацкий свитер, который уже начал скатываться на локтях. Первые дни она не подпускала меня ближе, чем на метр.

– До остановки и всё, – говорила она, крепче сжимая сумку.

Я кивал и шёл рядом, стараясь не смотреть на неё слишком открыто. Но иногда, краем глаза, замечал, как она украдкой разглядывает мои руки, мои кроссовки, мою тень на асфальте, которая казалась такой же обычной, как у любого другого парня.

Потом границы размылись, однажды она вдруг сказала:

– Ладно, проводи до подъезда.

И я чуть не споткнулся от неожиданности, а потом появилась та самая лавочка.

Старая, с облупившейся краской, рядом с её домом. Мы садились на неё, и она рассказывала о своих сменах, о капризных клиентах, о разлитых латте, о том, как однажды уронила целый поднос с десертами.

– Представляешь, крем был везде – даже на люстре! – она закидывала голову назад и смеялась, а я смотрел, как свет фонаря играет в её белых волосах, и думал: Боже, я готов слушать эти истории всю жизнь.

Я делал вид, что понимаю.

– Да уж, чаевые, наверное, в тот день были плохие, – кивал я, хотя понятия не имел, каково это – ждать эти жалкие бумажки от чужих людей.

Но она верила, и вот уже её плечо иногда касалось моего, когда она смеялась. Вот уже она оставляла мне последний кусочек шоколадки, которую приносила из кафе. Вот уже её пальцы, холодные, всегда холодные, иногда задерживались на моей ладони на секунду дольше, чем нужно.

И я ловил себя на мысли, что никогда, ни в одном из своих дорогих ресторанов, ни на одной вечеринке с шампанским я не чувствовал себя таким настоящим, как сейчас.

Я рылся в интернете, как одержимый.

«Куда водят девушек без денег?»

«Дешевые свидания»

«Как выглядеть бедным, но романтичным»

Макс ржал:

– Ты серьезно? Ты – Макар Лужков, наследник половины города – гуглишь «бесплатные фонтаны для поцелуев»?

– Заткнись.

Я составил список:

– Парки с бесплатными мероприятиями,

– Заброшенные места с «атмосферой»,

– Дешевые кафешки с «уютом»,

– Библиотеки (Боже, библиотеки!).

Вечерний парк встретил нас шепотом листьев под ногами и терпким запахом осени. Я нес перед собой два шарика мороженого в хлипком стаканчике – ваниль и клубнику, всего за шестьдесят рублей. Эта сумма казалась мне смешной, обычно я оставлял на чай больше, но сейчас она вдруг стала чем-то важным, почти священной.

– Держи, – протянул я ей стаканчик, стараясь не уронить крошечную пластиковую ложечку.

Лида взяла его, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Холодные от мороженого, чуть липкие – но это прикосновение обожгло сильнее, чем любое другое в моей жизни.

Мы сели на детские качели – старые, скрипучие, выкрашенные в давно выцветший голубой. Я боялся, что они не выдержат моего веса, я ведь привык к кожаным диванам и шелковым подушкам, но Лида рассмеялась, когда я осторожно опустился рядом:

– Что ты как бабулька садишься?

Ее смех звенел в вечернем воздухе, смешиваясь с криками улетающих птиц.

Закат разлился по небу розовым сиропом, окрасив даже мутную воду озера перед нами. В этом свете ее белые волосы казались розовыми, ресницы отбрасывали длинные тени на щеки, а губы блестели от мороженого.

– Ты странный, – вдруг сказала она, облизывая ложку.

Я замер с поднятой ко рту ложечкой.

– Почему?

Она задумалась, качнувшись на качелях.

– Не знаю. Как будто ты не из этого мира.

Ванильный шарик застрял у меня в горле. Я резко кашлянул, чувствуя, как холод расползается по груди – но не от мороженого.

– Ну вот, – Лида улыбнулась, протягивая мне салфетку. – Теперь ты еще и подавился. Совсем инопланетянин.

Я смотрел на нее, на смеющиеся глаза, на то, как она придерживает юбку, чтобы та не задралась от ветра – и вдруг понял.

Я готов был отдать все свои миллионы, все свои дорогие вещи, всю свою прежнюю жизнь – только бы этот момент никогда не заканчивался.

Только бы она продолжала смотреть на меня так – как на простого парня Артема, а не на того, кем я был на самом деле.

– Может, я и правда с другой планеты, – пробормотал я, вытирая рот.

– С планеты Чудаков? – она рассмеялась снова.

И в этот момент, под скрип качелей, под шум листьев, под далекий гудок поезда – я впервые почувствовал, что значит быть по-настоящему счастливым. Я будто родился во второй раз – в этом городе, который знал с детства, но никогда по-настоящему не видел.

Тот двор с есенинскими стихами мы нашли случайно – точнее, я привел ее туда, делая вид, что заблудился. Стены старых хрущевок здесь были исписаны строфами, будто кто-то пытался запечатлеть всю русскую душу на облезлой штукатурке.

– Шаганэ ты моя, Шаганэ... – Лида провела пальцами по буквам, выведенным синей краской. Солнце пробивалось сквозь листья и рисовало кружевные тени на ее лице.

Я стоял рядом и думал, что ни один музей, ни одна галерея в мире не вызывали у меня такого трепета, как ее удивленный взгляд.

– Откуда ты знаешь такие места?

– Друзья посоветовали, – я улыбался, пряча руки в карманы потертых джинсов.

Глава 5

Полгода назад

Макар

По средам мы приходили к речному скверу. Бабушки в платочках, с морщинистыми, но такими молодыми лицами, пели «Тополя» и «А годы летят». Лида подпевала тихонько, а я смотрел, как ее губы шевелятся, и боялся дышать, чтобы не спугнуть этот момент.

– Ты знал, что они здесь поют? – она спрашивала, когда песня заканчивалась.

– Ну... друзья говорили...

Ложь давалась все легче, но каждый раз, когда она верила, мне хотелось кричать правду.

А потом была та булочная за вокзалом – крошечная, с вывеской, которую не меняли с советских времен. Пахло там детством: дрожжами, маслом и чем-то неуловимо родным.

– Возьми вишневый, – я протянул ей пирожок, из которого уже капал на пальцы алый сок.

Она откусила, и капля вишневого сока осталась у нее в уголке губ. Я не смог удержаться – стер ее большим пальцем. Она замерла, глаза стали огромными.

– Прости, – пробормотал я.

– Ничего... – она отвела взгляд, но щеки порозовели.

Мы сидели на разбитой скамейке у булочной, обжигали языки горячей начинкой и смеялись над тем, как нелепо я вымазался в сахаре.

– Тебе нравится открывать такие места? – спросила она, облизывая пальцы.

Я смотрел на нее – на солнце в ее волосах, на сахар на губах, на доверчивый взгляд – и понимал, что никогда в жизни не открывал ничего ценнее.

– Да, – ответил я. – Очень.

Каждый ее взгляд прожигал меня насквозь. Когда она смотрела на меня своими огромными серо-голубыми глазами, я забывал, как дышать. Ее смех стал для меня кислородом, а прикосновения – единственной религией.

Тот первый поцелуй случился под старым кленом у ее дома. Листья шептались над нашими головами, когда она вдруг встала на цыпочки и прикоснулась губами к уголку моего рта. Легко, нежно, будто боялась разбить. А потом убежала, даже не обернувшись, оставив меня одного с бешено колотящимся сердцем и проклятым именем "Артем" на губах.

Я хотел крикнуть ей вслед правду, но молчал.

Так же молчал, когда она спрашивала:

– Ты сегодня вечером свободен?

– Не могу, дела...

Я врал, глядя в пол, пока моя группа играла на сцене престижного клуба. А когда опаздывал на концерт Макс звонил в ярости:

– Ты что, совсем рехнулся? Мы тут без барабанщика!

Но как я мог объяснить? Как привести ее на концерт, где все знали меня как Макара Лужкова? Как представить друзьям девушку, которая думает, что я студент-недоучка?

А когда наши отношения переросли поцелуи у подъезда встал вопрос куда же мне ее отвести, и мы сняли квартиру. Вместе с Лидой мы нашли бабушку с уютной квартирой и сняли, сняли для нас двоих чтобы мы там жили, даже ключи были на двоих.

Мы стояли на пороге квартиры бабы Раи, и Лида сжимала мою руку так крепко, что у меня пальцы затекли.

– Ну что, молодые, нравится? – бабушка Рая, маленькая, сгорбленная, с добрыми глазами цвета старого чая, махнула рукой в сторону гостиной. – Чисто, уютно, плита газовая. Туалет, правда, совмещенный, но вы же молодые, потерпите.

Я видел, как Лида впитывает каждую деталь: выцветшие обои с ромашками, потертый линолеум, занавески в мелкий цветочек. Ее глаза блестели, как у ребенка, которому подарили целый мир.

– Артем, здесь же идеально! – она прошептала мне на ухо, и ее горячее дыхание обожгло кожу.

Я кивнул, глотая комок в горле.

Бабушка Рая протянула нам два ключа, один на красной нитке, другой на синей.

– Вот, молодым на счастье. Платить первого числа, шуметь после одиннадцати нельзя, цветы на подоконниках поливать это святое!

Лида взяла ключ на красной нитке, сжала его в ладони, как драгоценность.

– Спасибо вам огромное!

Когда бабушка ушла, мы остались одни среди голых стен и чужой мебели. Лида медленно прошлась по комнатам, касаясь руками каждой поверхности, шершавого деревянного стола, холодной плиты, скрипучей двери в спальню.

– Это же наша первая квартира, – сказала она, и голос ее дрожал.

Я подошел сзади, обнял за талию, прижал подбородок к ее плечу. Она пахла чем-то неуловимо родным.

– Наша, – прошептал я, целуя ее в шею.

В тот вечер мы спали на старом диване, на одеяле, которое Лида принесла из своего дома. Она прижалась ко мне всем телом, а я смотрел в потолок и слушал, как за стеной плачет ребенок, как скрипит лифт, как капает вода из крана на кухне.

Этот шум, эти неудобства, этот старый дом, все было прекрасно. Потому что впервые в жизни я чувствовал себя по-настоящему дома. Лида зашевелилась во сне, прижалась ближе.

– Артем... – прошептала она.

Я закрыл глаза, мое имя снова ударило в сердце, как нож. Наверное, потому что я придурок. Долбанный идиот! Поэтому я сейчас стою на улице и смотрю, как моя девушка уезжает из ресторана. Я заслужил, чтобы меня заблокировали. Если заслужил, то почему же так разъедает душу и сердце рвется как сумасшедшее?

Я стою посреди улицы, и мир вокруг меня рушится с оглушительным треском.

Такси с Лидой внутри уже исчезло за поворотом, но я все еще смотрю вслед, как идиот, будто она может вернуться. Будто что-то еще можно исправить.

Мои пальцы сами сжимают телефон. Я тыкаю в экран снова и снова, как будто от моих нажатий что-то изменится. Но нет. Она меня заблокировала. Вычеркнула. Удалила.

И я заслужил это.

Я знаю.

Но почему тогда внутри такая пустота? Почему сердце бьется так, будто пытается вырваться из груди? Почему каждый вдох режет, как будто вместо воздуха я глотаю осколки стекла?

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Боль. Хоть что-то настоящее.

Глава 6

Макар

Наше время

Просыпаюсь снова на полу. Голова раскалывается, но это даже хорошо, хоть какая-то замена той боли, что сидит глубже, под рёбрами. Телефон рядом. Экран треснул вчера, когда швырял об стену. Включаю. Ничего.

Встаю, спотыкаюсь о пустую бутылку. Она с грохотом катится по полу, будто смеётся надо мной. На кухне открываю холодильник, там стоит её банка с огурцами. Те самых, что она покупала сама. Выбрасываю в мусорку. Через пять минут лезу обратно, вытаскиваю, ставлю на место.

Днем опять иду к ней. Подъезд её дома пахнет сыростью и чужими жизнями. Стучу, сначала тихо, потом бью кулаком, пока костяшки не начинают кровить.

– Лида! Чёрт возьми, открой!

Молчание. Соседка, та самая ворчливая старуха, выглядывает:

– Опять ты? Да сказала же, уехала!

– Куда?!

– Алкоголик… – кричит она и захлопывает дверь.

Вечером сижу в нашем парке. На наших качелях. Пью из горла. В голове крутятся обрывки:

"Артём, смотри – качели свободны!"

"Держи, я тебе вишнёвый пирожок взяла..."

"Ты такой странный... Как будто не из этого мира..."

Я бросаю бутылку под ноги. Она разбивается с удовлетворительным звоном.

Лишь поздно ночью возвращаюсь в квартиру. Включил свет и сразу вырубил. Слишком много её везде:

– Тут она впервые осталась ночевать, стесняясь своих пижамных штанов с единорогами. – Тут мы танцевали под дурацкую попсу, когда по телевизору ничего не было. – Тут она ревела в три ночи, потому что умер её старый кот.

Я перестал считать часы. На пятый день сломался будильник, больше некому было его заводить. Теперь время измеряется пустыми бутылками у кровати и количеством сигарет в переполненной пепельнице.

На кухне её кружка стоит в шкафу. Я достаю её каждое утро, ставлю на стол, наливаю кофе. Не пью. Просто смотрю, как пар растворяется в воздухе. Потом выливаю в раковину.

Холодильник почти пустой. Только её банка с огурцами да пачка масла с истёкшим сроком. Вчера пробовал есть огурцы – гадость.

Вещи Лиды лежат нетронутыми, зубная щётка с истёршейся щетиной, заколка с бантиком, которую она ненавидела, но носила, потому что подарила мама. Я собираю всё в коробку, чтобы выкинуть, потом высыпаю обратно.

Я больше не звоню. Не пишу. Не прихожу к магазину где она работала. Просто сижу на полу в нашей пустой квартире, смотрю на её заколку в своей ладони и жду, когда эта боль либо убьёт меня, либо сделает сильнее.

Голова гудит, как трансформаторная будка, а в висках стучит: "Лида-Лида-Лида" – монотонно, безостановочно, как проклятие.

Стук в дверь.

Сначала кажется, что это в голове. Потом, что соседи сверху опять двигают мебель. Но звук настойчивый, резкий, идёт прямо в висок.

– Макар! Открывай, блин!

Голос Макса. Я не шевелюсь. Может, уйдёт. Тишина. Потом, глухой удар, ещё один. Дребезжание замка.

– Всё, гад, я тебя нашёл!

Дверь с треском распахивается. Свет из коридора режет глаза, и я зажмуриваюсь, прикрываясь рукой.

– Ты... Ты серьёзно? – Макс стоит на пороге, лицо перекошено. – Господи, на что ты похож!

Он хватает меня за плечи, трясёт. От него пахнет улицей и дорогим одеколоном.

– Ты где был? Ты вообще понимаешь, что все тебя ищут? Отец звонил, я звонил, даже твой долбаный адвокат...

Я молчу. Смотрю куда-то мимо него, на трещину в стене.

– Вставай! – Макс дёргает меня за руку, но я обмякший, как тряпка. – Макар, блин, ну что ты делаешь?

– Оставь... – мой голос хрипит, будто я годами не говорил.

– Нет, не оставлю! Ты пропал на неделю! Я оббегал все твои квартиры, все бары... Думал, может, ты... – он замолкает, сжимая кулаки.

– Может, что? – я поднимаю на него глаза.

– Чёрт! – Макс вдруг садится рядом, смотрит на разбросанные бутылки, на пепельницу, переполненную окурками. – Ты же не мог просто... просто взять и сдохнуть где-то в одиночестве, да?

Я хочу засмеяться, но вместо этого из горла вырывается что-то между кашлем и рыданием.

– Она ушла, – говорю я, и эти два слова режут горло, как битое стекло.

Макс молчит. Потом тяжело вздыхает, протягивает руку, хватает ближайшую бутылку, в ней ещё есть. Отпивает.

– Ну и ладно.

– Как это – "ну и ладно"?

– Значит, не твоя.

Я смотрю на него, и вдруг всё внутри сжимается. Глаза предательски наполняются, и я отворачиваюсь, но Макс уже видит.

– Охренеть, – он хватает меня за шею, прижимает к себе. – Да заплачь уже, кретин!

И я плачу, впервые за эти семь дней. Рыдаю, как ребёнок, уткнувшись лицом в его плечо. Всё выходит: и боль, и злость, и этот дурацкий, нелепый стыд за то, что не смог её удержать. Макс молча гладит меня по спине.

– Всё, хватит, – наконец говорит он, отстраняя меня. – Ты сейчас встанешь, умоешься, а потом мы поедем.

– Куда?

– В баню. Ты воняешь, как бомж.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается кривая гримаса.

– Я не могу...

– Можешь.

Он поднимает меня, почти волоком тащит в ванную. Вода ледяная, но мне плевать. Я смотрю в зеркало, незнакомец с мёртвыми глазами смотрит в ответ.

– Жить будешь? – спрашивает Макс.

Я не отвечаю.

Но когда он протягивает полотенце, беру. Это пока всё, на что я способен.

Макс буквально впихнул меня в черный Mercedes, хлопнув дверью так, что стекло задрожало. Я сидел, сгорбившись на заднем сиденье, уставившись в окно, где город мелькал размытыми пятнами света.

– Ты воняешь, как вытрезвитель, – сквозь зубы процедил Максим, открывая окно. Холодный ветер ударил мне в лицо, но я даже не пошевелился.

Он не стал больше ничего говорить. Просто включил музыку, что-то тихое, ненавязчивое, будто понимал, что любые слова сейчас будут лишними.

Мы приехали в закрытый клуб, тот самый, куда раньше я приходил с друзьями после концертов. Деревянные стены, приглушенный свет, тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи.

Макс бросил мне полотенце.

– Иди приведи себя в порядок.

Я машинально выполнил, что он сказал. Вода обожгла кожу, но я не чувствовал ничего, кроме тяжести в груди.

Когда я вернулся, Макс уже сидел в парной, облокотившись на деревянную скамью. На столике между нами стояли стаканы с водой и ломтики лимона.

– Садись, – кивнул он.

Я опустился на полку, ощущая, как жар проникает в мышцы, разгоняя оцепенение.

– Ты знаешь, что ты идиот? – спросил он наконец.

Я не ответил.

– Ты мог просто позвонить. Спросить, где она. Но нет, ты решил устроить себе трагедию.

– Она меня заблокировала, – прошептал я.

– И что? Ты – Макар Лужков. У тебя есть тысяча способов найти человека, если захотеть.

Я сжал кулаки.

– Я не хотел… давить на нее.

Макс вздохнул, налил воды в ковш и плеснул на камни. Пар взметнулся вверх, обжигая кожу.

– Ну, теперь тебе не придется давить.

Я поднял на него глаза.

– Что?

Он достал телефон, прокрутил экран и протянул мне.

«Светлана Сергеевна, официально переехала в коттеджный поселок вместе со своей дочерью.»

Новость из газеты.

Сердце бешено заколотилось.

– Она… у нас?

– Да. Видимо, твой отец решил, что раз уж женится на ее матери, то и дочь должна быть рядом.

Я не мог поверить.

Лида!

В моем доме!

Рядом!

– Но… она же не захочет меня видеть.

Макс налил мне водки, толкнул стакан в мою сторону.

– Тогда сделай так, чтобы захотела.

Глава 7

Макар

Мерседес Макса плавно скользил по асфальту, оставляя позади городскую суету. Я прижался лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают знакомые пейзажи. В ладони зажат телефон – этот проклятый прямоугольник с последним, навсегда застывшим сообщением: «Вы не можете отправить сообщение...».

– Ты хоть немного привёл себя в порядок? – голос Макса вырвал меня из воспоминаний.

Я медленно повернул голову, встречая его оценивающий взгляд. Его пальцы постукивали по рулю в такт какой-то песне, но я не слышал музыки – только гул в ушах и противный привкус вчерашнего виски.

Рука автоматически потянулась к лицу, нащупывая щетину. Три дня. Три дня я не брился, не спал нормально, не мог заставить себя есть. В сауне отмылся от липкого пота и перегара, но зеркало всё равно показывало незнакомца – впалые глаза, резкие морщины у рта, бледную кожу.

– Достаточно, – ответил я, хотя прекрасно понимал, что выгляжу как живой труп.

Макс припарковался у знакомых кованых ворот. Его пальцы замерли на ручнике.

– Ну, смотри... – он повернулся ко мне, и в его глазах читалась редкая серьёзность. – Если там начнётся ад, звони. Не раздумывай. Вытащу, даже если придётся эти самые ворота ломать.

Я кивнул, сжимая ручку двери. В груди что-то болезненно сжалось, не страх, нет. Скорее, странное предчувствие, что за этими воротами меня ждёт не просто дом. А целый новый мир, где всё ещё есть она, но где я больше не имею права называть её своей.

Дверь автомобиля открылась с тихим щелчком. Я вышел, и первый же глоток свежего воздуха обжёг лёгкие.

Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком. Дом встретил меня той же торжественной тишиной, что и всегда – только теперь она казалась гнетущей. Мраморный пол холла блестел холодным блеском, отражая моё искажённое изображение – сгорбленную фигуру с взлохмаченными волосами.

Ключи звякнули, упав на массивный дубовый столик. Звук эхом разнёсся по пустому холлу. И вдруг...

– Макар?

Голос, от которого кровь застыла в жилах. Медленно, будто боясь, что это мираж, я поднял голову.

Она стояла на середине лестницы, застыв в неловком движении – одна рука на перилах, в другой моя старая копия "Мастера и Маргариты". Именно эту книгу она брала у меня тогда, когда мы ещё лежали в обнимку по воскресеньям, а я притворялся, что не замечаю, как она загибает уголки страниц.

– Ты... – её голос дрогнул, пальцы сжали переплёт так, что костяшки побелели. – Ты вернулся.

Я открыл рот, но слова застряли где-то между рёбрами, колючим комом. Боже, как она изменилась. Всего неделя, а её лицо. Те самые щёки, которые я целовал под утро, теперь ввалились; синева под глазами контрастировала с мертвенной бледностью кожи; даже её волосы, всегда такие ухоженные, были собраны в небрежный хвост, словно ей было всё равно.

– Да, – я выдавил из себя. – Вернулся.

Тишина повисла между нами, густая, как сироп. Я видел, как солнце ярко светило в окно, как её пальцы нервно перебирают страницы книги, как пульсирует жилка на её шее...

– Родители в саду, – она вдруг бросила, резко отвернувшись. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь витражное окно, упал на её профиль, и я увидел – нет, мне показалось? – дрожание ресниц. – Они... ждут тебя.

Не дав мне шанса ответить, она стремительно поднялась по лестнице, её босые ноги бесшумно скользили по мраморным ступеням. Только когда её фигура растворилась в полумраке второго этажа, я разжал кулаки, обнаружив на ладонях кровавые полумесяцы от ногтей.

Остатки её духов – лёгкий аромат ванили – ещё витали в воздухе. Я закрыл глаза, вдыхая его, как утопающий глоток воздуха. Потом резко развернулся и направился в сад, к отцу и Светлане, к притворному благополучию, оставив в холле частичку себя – того Макара, который когда-то был для неё просто Артёмом.