Текст книги "Летнее зелье (ЛП)"

Автор книги: Бен Ааронович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

– Если бы я знала, что приедет полиция, – сказала Мелисса, – я бы немного прибралась.

Даже с открытыми окнами было достаточно тепло, чтобы пот выступил на спине и лбу. Ещё витал приторно-сладкий запах – не ужасный, не гнилостный, но вездесущий. Я заметил встроенную в стену лестницу и люк над ней. Мелисса проследила за моим взглядом и улыбнулась.

– Хотите залезть на чердак? – спросила она.

Я уже собрался сказать «конечно», когда осознал: низкое гудение, которое висело на грани слышимости во всём доме, здесь было громче и, как и следовало ожидать, доносилось с чердака.

Я сказал, что да, быстренько гляну, если она не против. Она протянула мне широкополую шляпу с вуалью – пчеловодческую шляпу.

– Вы шутите, – сказал я, но она покачала головой, так что я надел шляпу и позволил ей завязать ленточки под подбородком. Порывшись в ящиках туалетного столика, Мелисса нашла тяжёлый фонарь в вулканизированной резиновой оплётке – проверила его, хотя на солнечном свету было трудно сказать, загорается ли старая лампа накаливания или нет.

Когда я залез, волна липкого жара выкатилась мне навстречу. Я подождал, прислушиваясь к теперь гораздо более громкому гудению, но не было ни угрожающего рёва, ни зловещего повышения тона – звук оставался ровным, как прежде. Я спросил Мелиссу, что его издаёт.

– Трутни, – сказала она. – У них, по сути, две работы – трахать матку и поддерживать в улье постоянную температуру. Просто двигайтесь медленно, и всё будет хорошо.

Я забрался в тёплый сумрак. Отдельные пчёлы мелькали в луче моего фонаря, но не те рои, которых я опасался. Я направил фонарь в дальний конец чердака и впервые увидел улей. Огромный, из флейтовидных колонн и скульптурных гребней, он заполнял половину пространства. Чудо природы – и жуткий, как дерьмо. Я лично задержался ровно настолько, чтобы убедиться, что в стенах не замурованы колонисты – или дети, – и выскочил оттуда.

Мелисса последовала за мной вниз по винтовой лестнице с самодовольным видом и вышла на улицу – скорее чтобы убедиться, что я ухожу, чем из вежливости. Когда я добрался до машины, я заметил, что облако пчёл сжалось до твёрдой массы под одной из главных ветвей. К моему удивлению, оно имело яйцевидную форму и свисало с дерева на одной тонкой нити – совсем как мультяшные ульи, которые регулярно падают на головы персонажам.

Я спросил Мелиссу, останется ли он на дереве.

– Это матка, – сказала Мелисса и фыркнула. – Просто красуется. Вернётся, если ей дорога собственная шкура.

– Вы что-нибудь знаете об этих девочках? – спросил я.

Мне показалось, что из дома за её спиной донёсся пульсирующий гул – глубокое гудение, которое усилилось, а затем затихло в фоновом шуме.

– Если только они не покупали у нас мёд, – сказала она.

– А вы не оставляете мёд себе? – спросил я.

Послеполуденное солнце ловило пушистые светлые волоски на её руках и плечах.

– Не глупите, – сказала она. – Куда мне столько мёду?

Я уехал не сразу. Вместо этого я опёрся о заднюю часть «Асбо», где была тень, и записал свои заметки. Всегда полезно делать это сразу после разговора – память свежа, к тому же перепуганные подозреваемые известны тем, что, решив, что полиция уже ушла, выходят из дома, неся всякие улики. В одном известном случае – части тела. Перед тем как начать, я настроил свою рацию «Эйрвейв» на каналы Уэст-Мерсии, чтобы слушать операцию, пока заканчиваю.

У многих журналистов есть доступ к «Эйрвейву» или доступ к тому, у кого он есть, так что в громких делах полицейские жаргон и профессионализмы становятся очень плотными. Никто не хочет, чтобы их «неуместный» юмор украсил первую полосу в день, когда нет других новостей – такая штука может убить карьеру. По «Эйрвейву» я слышал, как операция переходит в критическую стадию. АКПО[7]7
  Association of Chief Police Officers – Ассоциация главных полицейских офицеров.


[Закрыть] не болтает по рации, но было ясно, что запросы о помощи теперь перенаправляются через Полицейский национальный информационно-координационный центр (ПНИКЦ) – в просторечии «паника», особенно если вы дошли до того, что пришлось его вызывать.

Это была не моя операция, и если бы я поехал дальше по чужой территории, там бы говорили на другом языке, вероятно, на валлийском. И если бы полиция Уэст-Мерсии захотела моей помощи, она координировалась бы через ПНИКЦ, и я даже не был уверен, какую именно взаимопомощь я бы предоставлял.

Но вы не можете уйти, правда? Не когда речь о детях.

Я позвонил Найтингейлу и объяснил, что хочу сделать. Он счёл это «превосходной идеей» и согласился уладить необходимые формальности.

Затем я забрался в свою раскалённую машину и задал навигатору курс на полицейский участок в Лемстере.

Мне почудилось, что с холмов ко мне донёсся злобный крик, но это, наверное, было что-то сельское – какая-то птица.

Да, точно птица, сказал я себе.

2. Взаимопомощь

Большие города истончаются на окраинах. Отдельные дома сменяются сблокированными, затем – террасами, которые вытягиваются вверх на пару этажей, пока вы не достигнете либо исторического центра, либо – что чаще – того, что от него осталось после двойного удара авиабомб и послевоенного планирования. В сельской местности города начинаются так внезапно, что секунду назад ты ехал среди открытых полей – и вот уже перед тобой ансамбль отреставрированных домов раннего Нового времени. А потом, прежде чем ты успеваешь определить, была ли та штука настоящим тюдоровским фахверком или просто викторианской причудой, ты уже вылетел с другой стороны, и краснокирпичный гипермаркет заполняет зеркало заднего вида.

Лемстер (произносится «Лемстер», на случай, если вы не знали) оказался немного интереснее. И я, наверное, потратил бы время, чтобы полюбоваться его рыночной площадью, если бы навигатор не выкинул меня прямиком на объездную, которая делала именно то, что обещала на этикетке. Город уже остался позади, когда я пересёк мост обратно через железную дорогу и свернул с кольцевой развязки в сонный с виду промпарк, где находился местный участок.

Полицейские участки в зелёной зоне строят на окраинах по той же причине, что и супермаркеты – площадь и парковка. Моим первым настоящим участком был Черинг-Кросс, в самом сердце одного из самых загруженных БОПО[8]8
  БОПО – Базовая оперативная полицейская единица (аналог райотдела полиции в Лондоне).


[Закрыть] в Мете – там мы едва втискивали все оперативные машины, фургоны, «машины отдела по борьбе с клубной преступностью»[9]9
  Clubs and Vice – подразделения по борьбе с клубной преступностью и пороком. «Убойные» – сленговое название CID (Criminal Investigation Department).


[Закрыть], скрытые патрули отдела нравов и прочий автопарк в гараж, и никто в звании ниже суперинтенданта не получал парковочного места.

Но в участке Лемстера было две парковки – для публики и для полиции. И, как я узнал позже, собственная вертолётная площадка. Само здание представляло собой трёхэтажную краснокирпичную постройку с буйным изгибом, превращавшим дальний конец в нос корабля, так что с одной стороны оно выглядело как весёлая сказочная лодка, севшая на мель в километрах от моря. Парковка для посетителей была забита до отказа среднеразмерными хетчбэками, фургонами спутниковой связи и толпой белых людей, бесцельно слонявшихся вокруг – знаменитый пресс-пул, понял я. Я взглянул на них, объехал квартал и подъехал ко въезду на полицейскую парковку. На мой взгляд, её огораживал смехотворно низкий забор, который любой злоумышленник мог бы легко перелезть, чтобы натворить бед на полицейской территории – меня это не впечатлило, несмотря на вертолётную площадку.

Я подкатил к автоматическим воротам, высунулся из окна и нажал кнопку на домофоне, прикреплённом к столбу. Сообщил скрипучему голосу на том конце, кто я, и помахал удостоверением перед глазком камеры. В ответ раздалось утвердительное хрюканье, и ворота с грохотом открылись. Для полицейской парковки она была подозрительно пуста – всего пара неброских «Воксхоллов» и слегка потрёпанный «Ровер 800». Должно быть, на поиски бросили абсолютно все силы.

Я припарковался подальше от входа, где, по моим расчётам, меня не зацепит возвращающийся фургон или автозак для перевозки заключённых. Никогда не стоит недооценивать способность полицейского водителя не вписаться в поворот, когда он наконец возвращается домой после двенадцатичасовой смены.

Молодой белый парень ждал меня у чёрного хода. Блондин, с широким открытым лицом и голубыми глазами. Костюм, я заметил, был сшит на заказ. Но судить было трудно – он явно носил его последние двадцать четыре часа без перерыва. Он отхлебнул из бутылки «Эвиан», опустил её, увидев меня, протянул дружескую руку и представился детективом-констеблем Домиником Крофтом.

– Вас ждут, – сказал он, но не уточнил, зачем.

Это был самый чистый участок из всех, где я бывал – в нём даже не было того характерного запаха множества тел, работающих долгие смены в тяжёлой одежде, которого ожидаешь в рабочем участке. Eau de бронежилет, как говаривала Лесли. Покрашен он был в точности в ту же цветовую гамму, что и Белгравия, и полдюжины других лондонских участков, где я бывал, – кто бы ни продавал этот конкретный оттенок светло-голубого, он точно наживался.

– Обычно здесь довольно пусто, – сказал он. – По большей части просто команда участковых.

Доминик провёл меня наверх, в главные офисы, где кондиционер – какой уж был – не справлялся с массой полицейских. Пара детективов подняли головы, когда мы вошли в оперативный штаб, кивнули Доминику, затем задержали взгляд на мне с подозрением и вернулись к работе. Все белые. Глядя на них и на пресс-пул снаружи, я заподозрил, что в этом деле моя подготовка по разнообразию[10]10
  Имеется в виду обучение культурной чувствительности и работе с разными группами населения.


[Закрыть] была совершенно напрасной.

В оперативных штабах во время крупного расследования редко бывает весело, но в тот день атмосфера была мрачной, лица детективов – потными и сосредоточенными. Пропавшие дети – это тяжёлые дела. Я имею в виду, убийство – это плохо, но по крайней мере худшее уже случилось с жертвой – мертвее она не станет. У пропавших детей есть буквальный дедлайн, усугубляемый тем, что вы не узнаёте срок, пока не станет слишком поздно.

Доминик постучал в дверь с прямоугольной металлической табличкой «УЧЕБНАЯ ЗОНА», открыл её, не дожидаясь ответа, и вошёл. Я последовал за ним в длинную узкую комнату, существующую главным образом потому, что у архитектора осталось пара лишних метров при делении площади, и он не знал, что с ними делать. Небольшое окно было открыто на максимально допустимый по технике безопасности жалкий дюйм, а настольный вентилятор гонял тёплый воздух. Вдоль одной стены тянулся стол, облокотившись о который стоял спортивного вида белый мужчина в форме инспектора. Доминик представил его как инспектора Чарльза, определённо не Чарли, Эдмондсона, территориального командира северного Херефордшира, что означало: это его вотчина, и он не выглядел особенно обрадованным моим присутствием. Лучшее из двух доступных кресел занимал коренастый квадратный белый мужчина с непропорционально длинным лицом и заострённым подбородком, который, казалось, позаимствовал черты у кого-то более высокого и худого, а затем отказался их возвращать. Это был детектив-главный инспектор Дэвид Уиндроу, старший следователь по делу «Мантикора» – поискам Ханны Марстоу и Николь Лейси. Он махнул мне на другое кресло. Я сел и принял соответствующе-серьёзный, но слегка отсутствующий вид, ожидаемый от низкоранговых констеблей в данных обстоятельствах.

– Насколько я понимаю, – сказал Уиндроу, – вы были здесь на официальном задании.

– Должная осмотрительность, сэр.

– Да, – сказал он. – Я говорил с вашим инспектором. Он сказал, что это просто рутинная проверка.

– Так точно, сэр.

– И что вы вызвались остаться здесь и помочь.

– Так точно, сэр.

– Но вы уверены, что в этом деле нет… – Уиндроу запнулся, – никакого «фалконовского» аспекта.

У полиции есть привычка брать позывной и использовать его без разбора как существительное, глагол и, в особых случаях, как брань. «Троян» – это вооружённая полиция, «Рейнджер» – дипломатическая охрана, а «Фалкон» – то, что один знакомый мне главный инспектор называет «странной хернёй». Этот позывной используется с семидесятых, но в последние пару лет его стали слышать чаще. В зависимости от того, в какой столовой вы сидите, это предвещает начало эры Водолея, конец света или, возможно, то, что в Фолли наконец появился офицер, умеющий правильно пользоваться рацией.

Инспектор Эдмондсон оторвался от стола и вздохнул.

– То есть вы не собираетесь продолжать расследование в рамках «Фалкона»? – спросил он.

– Нет, сэр, – сказал я. – Я просто хочу помочь, чем могу.

– Кроме очевидного, – сказал Уиндроу. – У вас есть какой-то другой опыт?

– Обычная полицейская работа, ООП, немного допросов, я квалифицирован для использования тазера.

– А работа с семьёй?[11]11
  Family Liaison Officer (FLO) – офицер полиции, назначаемый для связи с семьёй жертвы или потерпевшего.


[Закрыть]

– Я видел, как это делается, – сказал я.

– Думаете, сможете поддерживать опытного сотрудника по связи с семьёй?

Я сказал, что, думаю, смогу. Уиндроу и Эдмондсон переглянулись. Эдмондсон не выглядел довольным, но затем кивнул, и они оба снова посмотрели на меня.

– Ладно, Питер, – сказал Уиндроу. – Если хотите помочь, мы бы хотели, чтобы вы стали вторым сотрудником по связи с одной из семей – Марстоу. Тогда мы сможем перебросить Ричарда, который сейчас занимает эту роль, на поиски.

– Он специалист по поиску[12]12
  POLSA – Police Search Advisor, специалист по планированию и координации поисковых операций.


[Закрыть], – пояснил Эдмондсон.

– Если это поможет, – сказал я.

– У нас тут принято совмещать роли, – сказал Уиндроу. – Мы работаем на пределе.

Хорошо, что овцы такие законопослушные, подумал я, но не сказал, доказав, что моя подготовка по разнообразию не прошла даром.

– Наверное, не нужно вам этого говорить, – сказал Эдмондсон. – Но держитесь подальше от прессы. Всё идёт через пресс-секретаря.

– Если какой-нибудь ублюдок задаст вам вопрос, – сказал Уиндроу, – отправляйте его туда – поняли?

Я энергично кивнул, показывая, что мои навыки сосания яйца находятся на должном уровне и полностью актуальны. Мы уладили пару бюрократических формальностей, и меня передали заботам детектива-сержанта Доминика Крофта, который теперь должен был доставить меня в Рашпул.

Доминик, будучи человеком, а не навигатором, провёл меня через сам город – центр которого мог похвастаться одной из тех совершенно ненужных систем одностороннего движения, столь любимых определённым поколением градостроителей. Большая часть застройки – викторианские или регентские террасы, теснившиеся на узких тротуарах, с редкими фахверковыми вкраплениями семнадцатого века. Доминику удалось сдержаться и не задавать очевидный вопрос, пока мы снова не оказались в сельской местности.

– Значит, привидения и магия реальны? – спросил он.

Я слышал этот вопрос достаточно часто, чтобы иметь наготове ответ.

– Есть вещи, которые выходят за рамки параметров обычной полицейской работы, – сказал я. Я заметил, что существует два типа полицейских: те, кто не хочет знать, и те, кто хочет. К сожалению, иметь дело с вещами, о которых ты не хочешь знать, – это практически определение полицейской работы.

– То есть «да», – сказал Доминик.

– Есть странное дерьмо, – сказал я. – И мы разбираемся со странным дерьмом, но обычно оказывается, что есть совершенно рациональное объяснение. – Которое часто заключается в том, что это сделал волшебник.

– А как насчёт инопланетян? – спросил Доминик.

Слава богу за инопланетян, подумал я, мутят воду с 1947 года. Я как-то спросил Найтингейла то же самое, и он ответил: «Пока нет». Так что, если они вдруг объявятся, это будет входить в нашу компетенцию. Но я надеялся, что они не объявятся в ближайшее время. У нас и так работы полно.

– Не то чтобы я знал, – сказал я.

– То есть вы их не исключаете? – спросил он.

Оба мы опустили окна до предела, чтобы поймать хоть какой-то ветерок.

– А вы верите в инопланетян? – спросил я.

– Почему нет? – сказал он. – А вы?

– Вселенная большая, – сказал я. – Не может же она быть совсем пустой, правда?

– То есть вы верите в инопланетян, – сказал он.

– Да, – сказал я. – Но не в то, что они нас посещают.

– Почему нет?

– С какой стати им тащиться так далеко? – спросил я.

Мы проехали через вытянутую деревню, которую Доминик опознал как Ластон. Дальше дорога сузилась, и густые зелёные изгороди закрыли вид с обеих сторон.

– Думаете, их кто-то похитил? – спросил я, прежде чем Доминик успел задать ещё более неудобные вопросы.

– Из двух разных домов? – сказал он. – Маловероятно. Может, выманили.

– Интернет-груминг?[13]13
  Grooming – установление доверительных отношений с ребёнком взрослым с целью последующего сексуального насилия.


[Закрыть]

– На их компьютерах ничего. По крайней мере, мне не сообщали.

– Кто-то знакомый? Или местный?

– Будем надеяться, что местный, – сказал Доминик.

Потому что если местный – значит, есть связь. А если есть связь, то рано или поздно следствие её раскопает. В деле о Соэме полиция взяла на заметку Иана Хантли, главного подозреваемого, с того момента, как он открыл рот и признался, что видел жертв последним. Без связи остаётся только надеяться, что их заметит общественность или они вернутся сами. Или их найдут в ходе расширяющейся поисковой программы – но об этом не хотелось думать.

Доминик спросил, где я остановлюсь. Я спросил, что есть в наличии.

– Сегодня? – переспросил он. – Хрен там. Всё забито журналистами.

– Дерьмо, – сказал я. – Знаешь какое-нибудь место?

– Можешь пожить в моём коровнике у мамы, – сказал он.

– В её коровнике?

– Не волнуйся. Коров там нет.

Я бы попросил пояснений, но свернул за угол и резко затормозил, чтобы не врезаться в белый фургон спутникового телевидения, который пытался припарковаться между «Рендж Ровером» и подозрительного вида малиновым «Поло». Я протиснулся мимо к Y-образному перекрёстку, составлявшему сердце деревни, но машин с медиа было так много, что домов было почти не видно.

– Запирайте своих овец, – пробормотал Доминик. – Цирк приехал.

Он направил меня налево, вверх по переулку.

– Церковь вон там, – сказал Доминик. – Слева от нас – пасторский дом, паб – внизу, откуда мы приехали.

Насколько я мог видеть, в деревне не было мусора, но царил беспорядок: высокая жёлтая трава скрывала заборы, кусты выпирали на дорогу, зелёные насыпи заросли белыми цветами. У церкви деревья нависали над дорогой, воздух под ними был горячим, неподвижным и пах перегретой машиной. Мы протиснулись между ещё одним фургоном спутниковой связи и выцветшим синим «Форд Транзит» с логотипом проката автомобилей. Я спросил, где именно находится пресса.

– Судя по прошлому опыту, – сказал Доминик, – старшие репортёры – в пабе, фотографы – возле домов, а младшие репортёры бегают и пытаются заставить местных говорить с ними.

– Есть где припарковаться?

– Заедем к моей маме, а оттуда пойдём пешком, – сказал он.

Мама Доминика жила в последнем из ряда красных кирпичных муниципальных домов – правда, ни один из них уже не принадлежал муниципалитету, – на северной окраине деревни. Её дом был единственным бунгало, стоящим чуть поодаль от переулка, с гравийной подъездной дорожкой и передним газоном, который давно не знал косилки. Я последовал указаниям Доминика и припарковался на месте у кухонной двери. Он велел мне забрать вещи.

– Забросим их в коровник и двинем в зал, – сказал он.

Коровник был прочным одноэтажным прямоугольником из песчаного кирпича с плоской крышей. Он стоял в дальнем конце большого и неухоженного заднего сада, заканчивавшегося забором из колючей проволоки, за которым простирался странно бугристый выгон, огороженный старой каменной стеной. Он больше походил на гаражную пристройку, чем на коровник, но когда мы обошли его сзади, я увидел широкое патио-окно с видом на поле. Доминик раздвинул дверь, открыв обставленную комнату с кроватью, письменным столом, плоским телевизором и отгороженным углом, где, вероятно, находились душ и туалет.

– Вы, ребята, должно быть, очень любите своих коров, – сказал я.

– Славимся этим, – сказал Доминик.

Внутри было жарко, как в запертой машине, так что я быстро сбросил вещи у кровати и закрыл дверь. Доминик запер её и отдал мне ключ, но, вместо того чтобы вернуться через подъездную дорожку, мы направились к забору, где пара серых пластиковых ящиков и покрышка от трактора образовали импровизированный перелаз.

– Моей маме втемяшилось в голову, что для сельскохозяйственных построек не нужно разрешение на строительство, – сказал Доминик, с привычной лёгкостью перелезая через забор. – Она хотела сдавать его как гостевой домик.

Я перелез осторожно – не хватало ещё явиться на первый брифинг с дыркой на джинсах.

– А что насчёт разрешения? – спросил я.

– Думаю, надо ещё и фермером быть, – сказал Доминик. – Вы будете первым гостем.

Я последовал за Домиником по краю поля, которое, насколько я мог судить, тянулось по другую сторону густой изгороди, окаймлявшей переулок, ведущий из деревни. С другой стороны были слышны проезжающие машины, но их совершенно не было видно. Я оказался прав. Искать пропавших детей в таком ландшафте – настоящий кошмар. Судя по утоптанной почве, это была популярная у местных задняя тропинка. В те редкие случаи, когда в детстве я выбирался в британскую сельскую местность, мне, кажется, говорили не ходить по чужим полям.

– Это не общественная тропа, правда? – спросил я.

– Нет, – сказал Доминик, – но это старый фруктовый сад.

– Что и объясняет каменную стену по периметру, – заметил я.

– Совет купил этот участок под застройку, – сказал он, – его мамин дом был последним. Также выделили участок под новый приходской зал – он же общественный центр, – а остальное продали застройщику.

– Он положил землю в долгий ящик в надежде изменить условия разрешения на строительство, – сказал Доминик. Похоже, новый план состоял в том, чтобы построить дома люкс для приезжих – всё звучало до боли знакомо, – но местным удалось заблокировать его заявку.

– Они нашли лазейку, – сказал он.

Я спросил, в чём лазейка, но Доминик сказал, что предпочитает не спрашивать.

– Я получаю достаточно экологического стресса от парня, не хватало ещё получать его от мамы, – сказал он.

Приходской зал находился примерно в ста метрах от коровника. Это было странное здание с деревянными дранковыми стенами и ломаной крышей, похожее на то, которое привезли со Среднего Запада Америки, а затем, предположительно, собрала синхронизированная бригада амишей по сборке амбаров. Перед ним была асфальтированная парковка, пустая, за исключением новенького «Воксхолл Виваро» в раскраске Уэст-Мерсии. Одинокая женщина-полицейский поддержки общины[14]14
  PCSO (Police Community Support Officer) – сотрудник полиции с ограниченными полномочиями, занимающийся работой с общественностью.


[Закрыть] стояла на посту у дороги, чтобы никто другой не парковался, и присматривала за разрозненной группой прессы, сгрудившейся у главного входа. Именно из-за них Доминик провёл нас чёрным ходом.

Зал представлял собой просто большое помещение, открытое до стропил, со сценой на одном конце и дверями в кухню и туалеты. По словам Доминика, здесь проводили дни рождения, любительские спектакли и – о ужас – дискотеки для молодых фермеров. «Наводили ужас на мили вокруг», – сказал он. В данный момент зал использовался как перевалочный пункт для поисков Николь и Ханны, поэтому снаружи и была пресса. А поскольку все свободные тела были на прочёсывании, внутри было пустынно. Спальные мешки и рюкзаки были навалены по углам, поддоны с бутилированной водой в термоусадочной плёнке стояли под складными столами, на которых громоздились стопки пенопластовых стаканчиков и банки с растворимым кофе. Две карты Ordnance Survey[15]15
  Ordnance Survey – национальное картографическое агентство Великобритании; их карты считаются эталоном.


[Закрыть] были приколоты к пробковой доске, перекрываясь так, чтобы области совпадали, и покрыты пластиком. На них были нанесены маркером стрелки, петли и завитки – ход поисков. Воздух был тёплым, неподвижным и пах креозотом.

– Ау, – позвал Доминик. – Есть кто?

– Секунду, – отозвалась женщина из-за двери туалетов.

Я разглядывал карту, пока мы ждали. Современный поиск – это не просто разметить сетку и прочесать её одну за другой. Теперь его разбивают на секторы по вероятности – где объект мог бы оказаться своим ходом за отведённое время. Так что область поиска растёт, как иней на паутине, пронзая дороги и тропы, расползаясь по полям и садам.

Дверь туалета открылась, и вышла толстая женщина в бежевом кардигане. У неё было круглое лицо с молочной кожей и тёмно-каштановые волосы, стянутые в строгий хвост. К кардигану прилагались очки, свисавшие на розовом шнурке, юбка чуть ниже колен коричневого цвета и практичные туфли. Она явно стремилась выглядеть как надёжная приходская хлопотунья, но это подрывали острые голубые глаза, постоянно бегавшие туда-сюда – впитывавшие всё. Настоящие полицейские глаза.

Тем не менее, она профессионально засуетилась, увидев меня, пожала руку и представилась детективом-сержантом Эллисон Коул.

– Должно быть, вы Питер Грант, – сказала она. – Спасибо, что вызвались. Хотя бог знает, что семья о вас подумает.

Мы сели за один из складных столов. Сержант Коул выдернула бутылку «Эвиан» из поддона и протянула мне – я покачал головой. Она открыла её и с благодарностью отпила.

– Нам повезло с погодой, – сказала она. – Если они на открытом воздухе, то не умрут от переохлаждения.

– Самое жаркое лето в истории человечества, – сказал Доминик. – Вы должны чувствовать себя как дома.

Я даже не удостоил его взглядом – не то чтобы он понял, что это значит.

– Где вы остановитесь? – спросила Коул.

– Я поселю его у мамы в коровнике, – сказал Доминик.

– Я думала, совет хотел его снести? – спросила Коул.

– Пока не дошли руки, – сказал он.

– По крайней мере, будет недалеко, – сказала Коул. – И хорошо иметь кого-то под рукой на ночь. Значит, я смогу вернуться к своим детям.

– Думаете, это затянется? – спросил я.

– Кто знает? – сказала она, что означало «да».

– Думаете, мы их вернём?

– Надеюсь, – сказала она, что означало «нет».

Она сделала ещё один глоток воды и вытерла лоб тыльной стороной ладони.

– Лучше я вас введу в курс дела и представлю, – сказала она.

Марстоу жили в половине двухквартирного дома, построенного в разбавленном неогеоргианском стиле, который был обязательным для послевоенных сельских жилых комплексов. Расположенный в конце тупика, он, как сказал мне Доминик, был последним муниципальным домом в деревне, который по-прежнему принадлежал муниципалитету. Все остальные в восьмидесятых и девяностых выкупили их жильцы, а затем перепродали богатым приезжим.

– Кроме вашей мамы, – сказал я.

– Она не хотела продавать, – сказал он. – Теперь, конечно, выглядит как грёбаный гений – учитывая нынешние цены.

Судя по разлагающемуся серому «Фольксваген-Раббит» и пустым баллонам с калориферным газом среди давно не кошенной травы переднего сада, Марстоу либо надеялись попасть в очередной документальный фильм Channel 4 о лишениях, либо на двухстраничный разворот в Daily Mail. Хотя для того, чтобы получить историю в Mail, им, вероятно, пришлось бы удочерить румынского беженца или что-то в этом роде. По другую сторону живой изгороди из самшита передний сад другой половины был аккуратным газоном без цветников. Окна с той стороны были закрыты, двери наглухо заперты, и дом имел пустой, безжизненный вид. Владелец-собственник, старший преподаватель Бирмингемского университета, был одним из первых местных жителей, которых ОЗИровали после того, как девочки пропали. То есть Опросили, Зафиксировали и Исключили[16]16
  Trace, Implicate or Eliminate (TIE) – процедура проверки лиц, имеющих отношение к делу.


[Закрыть], если вы не поняли.

– На своей вилле в Тоскане, – сказал Доминик. – Он был там с конца июля.

– Тосканская вилла и загородный дом на выходные? – спросил я. – Сколько же он получает?

По-видимому, он планировал перевезти семью в Рашпул, но жена развелась с ним, когда застала его с аспиранткой за обсуждением ключевой роли Борхеса в развитии постколониальной литературы с помощью перьевого пылесоса, латексного жилета и банки мороженого Ben & Jerry's со вкусом шоколадного брауни.

Я спросил, присоединилась ли к нему в Тоскане жена или аспирантка.

– Жена и дети, – сказал Доминик. – И аспирантка.

Двухквартирный дом стоял в дальнем конце тупика, который ответвлялся от деревенской дороги. Пресса, я заметил, соблюдала своего рода неофициальную линию контроля – никогда не заходила дальше перекрёстка. Доминик сказал, что они хорошо относились к частной жизни семьи – пока. Интересно, как долго это продлится.

Парадная дверь со стороны Марстоу была подпёрта кирпичом, и изнутри доносились детские крики. Доминик пару раз постучал в дверь, попробовал звонок, который не работал, и постучал снова. Он посмотрел на меня и пожал плечами. Крики становились всё громче. По крайней мере один малыш, подумал я, и ещё пара детей постарше. Один явно был серьёзно раздражён тем, что ему не дают выйти из дома.

Доминик сдался и уже собрался войти, когда из коридора выбежал белый мальчик лет девяти и затормозил при виде нас. На нём была зелёная футболка с мультяшным изображением Psy и пластиковая розовая бита для крикета. Он уставился на Доминика, затем на меня, закусил губу в замешательстве, а затем убежал обратно.

– Райан, – сказал Доминик. – Старший мальчик.

Мы последовали за Райаном в дом.

Учитывая «деревенский» передний сад, внутри дома было на удивление чисто – по крайней мере, настолько, насколько может быть чистым дом с четырьмя детьми младше двенадцати без штата профессиональных уборщиц. Я пошёл за Домиником по короткому коридору и в кухню в задней части, где меня представили Джоанн Марстоу.

Она была маленькой женщиной с узким вздёрнутым носом, голубыми глазами и волосами цвета «девочка из посёлка Мидвич»[17]17
  Отсылка к роману Джона Уиндема «День триффидов» и его экранизациям, где у детей были светлые волосы и странные глаза.


[Закрыть]. Она была стройной для женщины с четырьмя детьми. Младший, Итан, годовалый, покоился на сгибе её руки. У него были такие же белые волосы, как у матери, и в недалёком прошлом он, судя по всему, окунул лицо в миску пюре Heinz «яблоко и свинина с рагу». Я видел открытую банку на кухонном столе и стульчик для кормления с перевёрнутой розово-синей тарелкой на подносе. Райан занял позицию за маминой спиной и теперь осторожно выглядывал из-за её тела, проверяя, не за ним ли мы пришли. Третий ребёнок, который по методу исключения должен был быть Мэтью, семи лет, с песочными волосами, прилипшими ко лбу от пота, тихо сидел за столом с видом ребёнка, подвергшегося наказанию, более суровому, чем предусмотрено статьей 58 Закона о детях 2004 года[18]18
  Закон о детях 2004 года, статья 58, касается разумного наказания детей родителями.


[Закрыть].

– Здравствуйте, Джоанн, – сказал Доминик.

Джоанн уставилась на него, заметила меня и повернулась обратно к Доминику.

– Какого хера это ещё кто? – спросила она.

– Это Питер, – сказал Доминик. – Он будет работать с Эллисон Коул и с вами.

– Откуда ты? – спросила она меня.

– Из Лондона, – сказал я, что, кажется, её обрадовало.

– Отлично, – сказала она. – Давно пора отнестись к этому серьёзно. Садись.

Мэтью с широкими подозрительными глазами наблюдал, как я сажусь. Джоанн спросила Доминика, остаётся ли он, но он извинился и ушёл, предварительно показав мне из-за двери украдкой большой палец вверх.

– Хотите чаю? – спросила Джоанн.

– Спасибо, – сказал я. – Можно я сам сделаю?

– Боже, нет, – сказала она и сунула Итана мне в руки. – Но если справитесь с чудовищем, буду признательна.