Текст книги "Летнее зелье (ЛП)"

Автор книги: Бен Ааронович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Я взял мазок с помощью набора для сбора, который одолжил у Доминика, который, как я понял, оставил позади уровень бойскаута и теперь приближался к уровню безумной готовности Бэтмена.

Когда Джоанн спустилась, Энди уговорил её подписать и дать мазок, а затем и Ханну – которая не переставала хихикать. Затем я установил по детектору у передней и задней дверей, точнее, я смотрел, как Энди аккуратно прикручивает их сам.

– Просто предосторожность, – сказал я.

– Мне не нравится, когда за нами следят, – сказала Джоанн.

– Он не следит за вами, – сказал я. – Это не датчик движения.

– А что он делает? – спросил Энди.

– Надеюсь, – сказал я, – если определённые условия будут соблюдены, он перестанет работать.

Я выскользнул через задний забор и пошёл по задам деревенских садов к Старому пасторскому дому и Лейси. На том основании, что чего глаз не видит, того рот не выболтает, я установил детектор в их огромном заднем саду, прежде чем забарабанить в их заднюю дверь.

Они встретили меня в том, что агенты по недвижимости назвали бы гостиной, я бы назвал жилой комнатой, а Найтингейл, без сомнения, – гостиной или, может быть, салоном. В загородном доме это не признак благосклонности.

Они не предложили мне чаю.

Дерек устроил большое представление, проверяя формы согласия, пока Виктория сидела рядом с ним на диване, сжав губы в линию и засунув руки между коленями.

– Я действительно не вижу необходимости в этом, – сказал он.

– В таком крупном деле, как это, – сказал я, – даже судебные доказательства могут быть оспорены. Знаете, насчёт сбора и всё такое. Лучше иметь два набора образцов – поэтому они и попросили меня собрать их, потому что я не из полиции Уэст-Мерсии, и я отправлю свои образцы в лабораторию в Лондоне. Отдельная полиция, отдельные образцы, отдельная лаборатория, отдельная цепочка хранения.

Дерек кивал, понимая, но Виктория просто смотрела на меня, не зло и не враждебно, а просто с нетерпением от ещё одного раздражения, которое ей сейчас не нужно – спасибо большое. Тем не менее, как и Марстоу, они подписали согласия и открыли рты для мазка из щеки.

Виктория настояла на том, чтобы сопровождать меня, когда я буду брать образец у Николь. Я не сказал ей, что я практически по закону обязан иметь взрослого в присутствии – с людьми легче управляться, если они сохраняют чувство контроля. Она провела меня в логово, где Николь сидела среди кучи фантиков от конфет и пустых пластиковых бутылок из-под Pepsi по 600 мл. Одна из них была у неё в руке, когда я вошёл, и она бездумно била ею об пол – очарованная звуком «бум», который она издавала при ударе. На плоском телевизоре шёл Отель Трансильвания без звука – я определил, что он прошёл примерно половину, – и один из контроллеров Wii покоился в пустой коробке из-под конфет Milk Tray.

– Ники, милая, – сказала Виктория. – Кто-то пришёл тебя навестить.

Николь перестала бить бутылкой Pepsi и повернулась, чтобы посмотреть на нас.

Я специально изучил фотографии Николь Лейси, сделанные незадолго до её исчезновения. На них она выглядела красиво, но немного странно: сочетание прямых светлых волос и тёмно-карих глаз означало, что даже с фотографическим выражением лица она смотрела на снимки с особой интенсивностью. Вживую она выглядела точно так же, и если глаза отличались или изменились, я не мог этого заметить.

На мгновение я был уверен, что моя теория о подменыше полностью ошибочна, но тут Николь улыбнулась мне. Это была чудесная улыбка «у меня день рождения, и мне подарили пони». Искренняя, как денежное пожертвование, и столь же подозрительная.

– А ты кто? – спросила она, вскакивая на ноги.

– Меня зовут Питер Грант, – сказал я.

– Питер хочет взять… – начала Виктория, но Николь, казалось, не слышала.

– Мамочка, – сказала она. – Шоколад кончился. Можно мне ещё шоколада?

Я почувствовал под собой обаяние[120]120
  Glamour – здесь: магическое обаяние, способность внушать.


[Закрыть], и оно было странно резким и властным. Обман принцессы из пластика, розовый и блестящий и твёрдый, как пластик. Тем не менее, оно подействовало. Виктория кивнула.

– Конечно, принцесса, – сказала она. – Всё что угодно для тебя.

Маленькая девочка не сводила глаз со спины Виктории, пока та благополучно не вышла из комнаты, прежде чем снова обратить улыбку на меня.

– У тебя смешное лицо, – сказала она.

– Я здесь, чтобы взять образец, – сказал я, в основном просто чтобы выиграть время, пока пытался понять, с кем имею дело.

Была ли она подменышем? Николь и Ханна пропали всего семь дней. Как «они», кто бы «они» ни были, могли создать дубликат за это время? Впрочем, было заклинание, dissimulo, способное искажать плоть и кости, чтобы придать им определённый образ. Может ли подмена быть вылеплена, чтобы выглядеть как Николь? Это было бы очень плохо – когда dissimulo отпускает, искажённые ткани распадаются. Именно так Лесли потеряла своё лицо. Я почувствовал, как страх скрутил желудок, и это, должно быть, отразилось на моём лице, потому что маленькая девочка, которая могла быть или не быть Николь, нахмурилась.

И этот хмурый взгляд был как пощёчина – или мог бы быть, если бы я не выработал устойчивость к такому. Тем не менее, девочке не обязательно было это знать. Я сделал вид, что поражён.

– Ты любишь шоколад? – сказала она. – Я люблю шоколад – не понимаю, зачем есть что-то ещё.

– Шоколад хорош, – сказал я. – Значит, тебя зовут Ники, да?

На уголке её рта было шоколадное пятно, а за ухом застрял липкий фантик.

– Я Николь, – чопорно сказала она. – Но ты можешь называть меня принцессой.

– Что ж, принцесса, – сказал я и достал свой набор для образцов и показал ей ватную палочку. – Мне нужно взять мазок изнутри твоей щеки.

– А если я не захочу, чтобы ты это делал? – спросила она.

– Это было бы не очень мило, – сказал я. – Настоящая принцесса должна хотеть быть полезной.

Она обдумала это замечание так, как оно того заслуживало.

– Думаю, нет, – сказала она, и меня накрыло полным эффектом подменыша Барби-принцессы, включая бассейн у дома Кена и поезд-тренировочный коллекционный набор убийственного единорога с реалистичным ржанием. – Но я не против, если ты будешь думать, что ты это сделал.

Попалась, – подумал я.

Я как раз раздумывал, что делать дальше, когда меня спасло возвращение Виктории с другой женщиной.

Я узнал её сразу.

– Тётя Шэрон снова пришла к тебе, – сказала Виктория.

Журналистка проворковала «привет» фальшивой Николь, прежде чем обратить свой бдительный взгляд на меня.

– Что вы здесь делаете? – спросила она.

– Я как раз собирался уходить, – сказал я и поспешно ретировался. Но не раньше, чем стащил пару пустых бутылок из-под Pepsi. В формах согласия просто говорилось о «собранном биологическом образце» – не уточнялось, как именно я должен его собрать.

14. Медийное соответствие

Итак, я был почти уверен, что девочка, которая сейчас живёт с Викторией и Дереком Лейси, – подменыш, подменённый одиннадцать дней назад единорогом или сверхъестественным лицом (лицами) неизвестно. Но у меня не было доказательств. Да, она была тревожно странной. Но и многие дети такие – включая, надо сказать, некоторых моих родственников. И да, она демонстрировала способность – обаяние, – которую, как я полагал, присуща только практикам, Genius Loci вроде Беверли Брук и фейри. С другой стороны, её внешность не изменилась, и её собственные родители полностью принимали её как своего ребёнка. Хуже того, пресса в лице Шэрон Пайк, владелицы коттеджа на выходные и газетной обозревательницы, решила, что ребёнок – настоящая Николь Лейси.

После тщательной оценки риска я определил, что врываться с боем и захватывать ребёнка было бы рискованно, если не прямо незаконно. Тем временем я подозревал, что девочка, известная сейчас как Николь, не подвергается серьёзному риску, кроме гипергликемии.

Придётся подождать результатов анализа ДНК, который, по словам доктора Валида, будет готов не раньше завтрашнего дня. Я поговорил с Найтингейлом, и он сказал, что попросит главного инспектора Уиндроу внимательно следить за «Николь» и не дать ей уйти куда-нибудь.

– Есть шанс, что вы подниметесь сюда? – спросил я.

– Это зависит от того, как Лесли отреагирует на твоё последнее сообщение, – сказал он. – Что бы ни думал инспектор Поллок, в конечном счёте мы несём ответственность за констебля Мэй. И было бы крайне рискованно, если бы он попытался арестовать её без меня.

Я сказал Найтингейлу, что не вижу, чтобы Лесли попалась в такую очевидную ловушку, но он не согласился.

– Не сознательно, – сказал он. – Но никто не меняет свои убеждения так абсолютно за одну ночь – возможно, она ищет путь назад.

Я подумал о той Лесли Мэй, которую знал, – более решительной, чем мешок судей. Я всё ещё считал это маловероятным, но что я знаю?

Найтингейл согласился, что если Лесли не ответит в течение следующих двадцати четырёх часов, он переедет на место и проведёт оценку моего риска на месте – он сказал это не совсем так, конечно.

– Дай ему день, – сказал он на самом деле. – Если к тому времени мы всё ещё не получим вестей, я подскочу на «Ягуаре» и посмотрю, что к чему. Абдул заверил меня, что все анализы крови будут готовы к тому времени.

Итак, как только я отправил образцы курьером, я встретился с Беверли, Домиником и Виктором через два села в заднем саду трактира «Бут», где я съел слегка обжаренное филе трески, картофель фри и зелёный горошек.

Было достаточно поздно, чтобы солнечный свет падал в сад с запада и резался тенями от навесов над столиками и плескался на горшечных деревьях, расставленных вдоль забора.

– Здесь вообще есть просто пабы? – спросил я.

Доминик винил Ладлоу, который, став крупным гастрономическим центром, поднял претензии всех заведений общепита в радиусе пятидесяти миль.

– Даже заведения в Уэльсе, – сказал он.

– Хорошо для бизнеса, если можешь подключиться к сети поставок, – сказал Виктор, который, как ни странно, оказался вегетарианцем. – Я не против выращивать и забивать их, – сказал он, когда я спросил его об этом. – Я просто не ем их. – У него был тарт татен с жареным шалотом, жареный перец, козий сыр, артишок и салат из жареного перца.

– В названии слишком много «жареных», – сказал Доминик.

Я проверял свои мобильные телефоны с регулярными интервалами – оба: одноразовый и мой второй по счёту Android, который «Зовите меня Эл» настроил так, чтобы он предупреждал меня, если какой-то детектор сработает.

Ни один из них не издал ни звука до конца вечера, пока мы с Беверли не были в коровнике, усердно занимаясь тем, что можно назвать «во всей красе», когда, в соответствии с железными принципами закона Мёрфи, мой Android зазвонил. Поскольку у Беверли в тот момент была свободна хотя бы одна рука, она первой добралась до телефона, свирепо посмотрела на него и перестала скакать достаточно долго, чтобы прочитать сообщение.

– Там просто три числа – 659, – сказала она через плечо.

– Это один из детекторов, – сказал я и высвободил правую руку из-под её задницы и протянул её. Вместо того чтобы отдать телефон, она приподняла бёдра на долю дюйма и развернулась ко мне лицом – ощущение, которое было одновременно эротичным и неловко странным. Когда она наконец дала мне телефон, я подтвердил числа.

– Мне нужно это проверить, – сказал я.

Беверли вздохнула и плюхнулась мне на грудь.

Мне потребовалось десять минут, чтобы выбраться из коровника, и, вероятно, это заняло бы больше времени, если бы Беверли не решила, что она хочет пойти со мной, и поэтому без споров не слезла с меня.

Детектор, который отключился, был самым северным, установленным на Римской дороге, где переулок из Яттона пересекался с ней и становился пешеходной тропой. Доминик прикрепил его среди кустов у перелаза, так что была большая вероятность, что его просто повредили.

В темноте я мог различать окружающие холмы только по тому, как они заслоняли звёзды, но, согласно карте на моём планшете, тенью к западу был Пайон-Вуд, а к востоку – Крофт-Амбре, с убывающей луной, висевшей над ними, как знамя. Римская дорога была прямой серой полосой между чёрными изгородями. Я припарковал «Асбо» на травяной обочине и оставил включёнными аварийные огни. Беверли держала фонарик, пока я отсоединял детектор от крепления и нёс его к машине. Я вскрыл пластиковый корпус, чтобы обнажить внутренности устройства.

– Это мобильный телефон, – сказала Беверли, наклоняясь через моё плечо, чтобы посмотреть.

Я объяснил, что да, и что детектор работает на простом принципе: достаточно мощный источник магии сломает телефон и заставит его перестать отправлять сигналы сети, что затем запустит пользовательскую программу на моём планшете.

– То есть он работает только один раз, – сказала она.

Я использовал ювелирную лупу, чтобы осмотреть электронику, но не увидел никаких видимых повреждений.

– В этом вся проблема с магией, – сказал я. – Она скользкая штука. – Я пожал плечами. – Что поделаешь?

– Можно было бы связать четыре или пять телефонов вместе и автоматически переключаться между ними, – сказала Беверли, пока я упаковывал телефон для отправки доктору Валиду. – Это немного продлило бы жизнь.

Я установил один из своих запасных детекторов у перелаза и упаковал вещи.

– Но механизм переключения не может быть микропроцессором, – сказал я. – И у меня не было времени проверить влияние магии на транзисторы – возможно, придётся использовать лампы или электромеханические переключатели.

– А ты знаешь, почему это происходит? – спросила Беверли, когда мы ехали обратно в коровник.

Я признался, что не имею ни малейшего понятия, как магия делает что-либо – не говоря уже о том, почему она превращает микропроцессоры в песок, а мозги в швейцарский сыр.

– Когда ты занимаешься магией… – сказал я.

– Я не занимаюсь магией, – быстро сказала Беверли. – Ты понял? Это не одно и то же.

– Когда ты делаешь… вещи, которые другие люди не могут… – сказал я, – это не повреждает твой телефон.

– Не если не подведёт водонепроницаемость, – сказала она.

– Интересно, почему?

– Это легко, – сказала Беверли. – Я – естественное явление. Поэтому я причиняю меньше вреда, чем ты.

– Ты недавно была в Ковент-Гардене? – спросил я. – Они почти закончили реконструкцию.

– Это был сопутствующий ущерб, – сказала она. – И полностью твоя вина.

На следующее утро я решил проверить Пайон-Вуд-Кэмп – я взял с собой Мисс Естественное Явление, чтобы она рассказала мне, что означают все растения.

– Они означают, – сказала Беверли, увидев их, – что в низинной Британии, если не вырубать деревья, вырастает лес.

Пайон-Вуд-Кэмп – это памятник, описываемый в каталоге как небольшое многовалковое городище железного века. Выглядит оно как круглый холм, покрытый деревьями. Когда я посмотрел значение слова «многовалковое», я обнаружил, что оно означает городище с тремя или более кольцами концентрических укреплений. Поскольку самый простой способ начать спор между археологами – спросить их, для чего на самом деле служили городища – как укреплённые деревни, убежища последней надежды, ритуальные центры, дворцы племенных вождей, скотные дворы, – вся эта информация была не особенно полезна.

Не более полезна была и Беверли Брук.

– Ещё силурийский известняк, – сказала она. – Сверху обычные подозреваемые – дуб, ясень, немного бука, пара берёз.

Было особенно жарко. Виктор жаловался, что недавняя жаркая погода нарушила его график уборки урожая, но он надеялся, что часть дождя, выпавшего в Уэльсе, переместится к нему.

– Не то чтобы я хотел грозу, – сказал он. – Но пара ливней, чтобы сбить температуру, не помешала бы.

Было слишком жарко, чтобы идти по раскалённой дороге от Римской дороги, поэтому я рискнул низко висящим днищем «Асбо» и поехал вверх по склону, пока мы не достигли места, плюс-минус двадцать метров, где, по карте антиквара, должна была начинаться тропа в памятник. Это было не особенно хорошо обозначено, и если там и был перелаз или другой общественный доступ, мы с Беверли, должно быть, пропустили его. В конце концов мы перелезли через забор и продирались сквозь густой папоротник, пока не достигли некоторого подобия тропы, которая вилась вокруг холма.

Под сенью деревьев было не особенно прохладнее. Воздух был тяжёлым от приторно-сладкого запаха, который Беверли сказала, вероятно, был от рододендронов, и запаха подгоревшей коры и смолы, который я начал воспринимать как запах перегретого леса. Что-то ухало выше по склону.

– Вяхирь[121]121
  Wood pigeon – вяхирь, или лесной голубь.


[Закрыть], – сказала Беверли.

– Я слышал таких в Лондоне, – сказал я.

– Да, – медленно сказала Беверли, – в Лондоне у нас есть птицы. Многие из них тех же видов.

Среди деревьев и подлеска рвы и валы было трудно отличить от крутого склона холма. Только когда тропа обогнула северо-восточный угол и мы нашли вход, я понял, что валы, несмотря на очевидные повреждения, были вдвое выше моего роста. Мы с трудом поднялись на то, что, как я предположил, должно было быть центральным укреплением, хотя я не мог его увидеть из-за деревьев. И, несмотря на жару, мы решили идти по тропе до её горького конца. Заросли наперстянки начали появляться среди папоротника и ежевики, становясь всё более частыми, пока мы не вышли на поляну, залитую пурпуром. Поляна была почти слишком круглой, чтобы быть естественной, и определённо достаточно большой, чтобы она могла появиться на Google Earth.

Беверли пнула что-то внизу, среди стеблей наперстянки. Это треснуло и раскололось – гнилое дерево.

– Пень, – сказала она. – Кто-то расчистил это место.

– Последние снимки Google Earth были сделаны четыре года назад, – сказал я. – Это должно было случиться с тех пор. Может ли это быть естественным?

– Не знаю, – сказала Беверли. – Вероятно, нет.

Мы пробрались к центру поляны, продираясь сквозь заросли наперстянки, которые здесь казались выше, чем в других местах, колокольчики цветов – крупнее и более похожими на рты, когда они дрожали на горячем неподвижном воздухе. Когда мы остановились, я понял, что на поляне очень тихо. Даже вяхирь, которого мы слышали раньше, казался приглушённым и далёким.

– Нет пчёл, – сказала Беверли. – А пчёлы любят наперстянку.

Пчёлы Мелиссы избегали юго-западного участка гребня – от края Бирчер-Коммон до реки. Они не приходили сюда и в Покхаус-Вуд.

– Что-нибудь чувствуешь? – спросил я.

– Нет, – сказала она. – А ты?

Я почувствовал запах зелени, горячей и пыльной, и чихнул.

– Там нет замка, – сказал я. – Ханна была очень уверена насчёт замка. Детский психолог продолжала свои мягкие расспросы Ханны. Героически выдержав бесчисленные эпизоды Джесси и больше Yonder Over Yonder, чем, вероятно, рекомендуется медициной, психолог понемногу разбирала историю Ханны, особенно розово-сине-оранжевый замок, который она, вероятно, посчитала защитным механизмом или ментальным блоком, или каким бы ни был психологический термин. Ханна, становясь всё более расплывчатой в каждой другой детали, оставалась тверда в вопросе о замке.

Я подумал, что где-то должен быть замок или, по крайней мере, что-то отдалённо похожее на замок. Но если он и был, его точно не было в Пайон-Вуд-Кэмпе.

У меня остался один запасной детектор, поэтому я поместил его в центр поляны и активировал.

– На всякий случай, – сказал я.

– Твоя работа всегда настолько расплывчата? – спросила Беверли.

– Нет, – сказал я. – Иногда мы действительно не знаем, что делаем.

Беверли пришлось нанести «пастырский визит» на ярмарку, так что я высадил её там, а сам направился обратно к индустриальной парковке и краснокирпичной форме корабля – лемстерскому участку. Пресса толпилась снаружи, и даже на въезде на полицейскую парковку была группа фотографов. Я убедился, что у меня подходящее серьёзное выражение лица, чтобы избежать заголовков в Independent вроде «Полиция смеётся над похищенными детьми».

– Позже будет пресс-конференция, – сказал Доминик, когда я спросил его о толпе снаружи. Качественные газеты вышли с войной в Сирии, но таблоиды слишком веселились с идеей о детях, украденных цыганами, чтобы позволить простому отсутствию фактов стоять на пути.

– В медные трубы я бы поверил, – сказал Доминик. – В детей – нет.

Я спросил, что накопали в Следственном подразделении, но он сказал мне смотреть пресс-конференцию, как и все остальные.

Я устроился на своём месте в кабинете территориальной полиции и взял телефон. Я позвонил в Крофт-Касл и попросил соединить с тем, кто отвечает за лес. Мне сказали, что его зовут Патрик Блэкмур, и дали номер мобильного.

– Западная тсуга чувствовала себя очень плохо, – сказал Блэкмур, когда я спросил, почему они вырубили Покхаус-Вуд вне графика. – Поэтому мы решили срубить рано.

Когда я спросил, в чём была проблема, Блэкмур сказал, что это был целый ряд факторов.

– Почва оставалась очень бедной и кислой, но этого было недостаточно, чтобы объяснить потери среди плантации, – сказал он. – Западная тсуга – энергичное дерево. Поэтому её и сажают. – Нужно было нечто большее, чем аномальная химия почвы, чтобы замедлить их рост, но был также урон молодым деревьям.

– Какой урон? – спросил я.

– На начальном этапе посадки некоторые саженцы выкапывали по ночам. У других была повреждена кора, – сказал Блэкмур. Но у него не было объяснения, кто это делал.

– Мы в своё время вызывали ваших, – сказал он. – На случай, если это были вандалы. – Хотя никто не мог придумать причину, зачем кому-то, имея в распоряжении более 200 000 гектаров лесов Лесной комиссии в Англии, выбирать именно Покхаус-Вуд. Я спросил, может быть, они протестовали против посадки иностранных хвойных пород на месте древнего леса.

Блэкмур нашёл эту идею смехотворной.

– Это должен был быть последний коммерческий урожай, – сказал он. – Когда его собрали бы, мы бы пересадили лиственные породы – в основном то, что мы делаем сейчас.

– Может, кто-то не захотел ждать? – спросил я, что Блэкмур нашёл самым смешным.

– Леса – это долгосрочная вещь, – сказал он. – И люди, которые достаточно заботятся о древних лесах, чтобы вандализировать деревья, мыслят в тех же временных рамках, что и мы. Кроме того, есть много древних лесов, которым угрожают автомагистрали и инфраструктурные проекты – это то, что волнует протестующих.

– Тогда кто? – спросил я, но он понятия не имел. А урон продолжался. Когда деревья начали взрослеть, они стали страдать от того, что выглядело как неизвестная болезнь или, возможно, отравление.

– Сначала мы были уверены, что это отравление, – сказал Блэкмур. Потому что в большинстве поражённых деревьев были найдены просверленные отверстия. – На глубину до тридцати сантиметров – в некоторых случаях насквозь.

Я попытался вспомнить свою ночную вылазку с Принцессой Луной и прикинуть, на какой высоте оказался бы рог в режиме «проткнуть полицейского».

– На какой высоте от земли были отверстия? – спросил я.

Блэкмур не мог сказать точно, не заглянув в свои записи, но помнил, что отверстия были в основном на высоте груди. – От пяти до шести футов от земли, – сказал он.

Я вспомнил ту ночь: стеклянный единорог, преломляющий блуждающий свет, хруст, когда что-то невидимое и острое пронзило дерево на высоте, на которой находилась бы моя голова, – если бы я не был достаточно умён, чтобы убраться с дороги.

– Признаков отравления мы не нашли, – сказал Блэкмур.

Некоторые деревья просто таинственно падали. Многие другие демонстрировали субоптимальный рост или другие деформации. Поэтому они устроили укрытие в лесу выше по склону и направили камеру замедленной съёмки на этот район.

– Она перестала работать после второй ночи, – сказал он.

Ещё бы, – подумал я.

Они дошли до того, что разрешили паре «этих уфологов-психопатов» разбить лагерь в лесу на две недели. Но те не заметили ничего странного, а они действительно искали.

Я спросил, были ли временные закономерности в повреждениях.

– В основном это происходило летом, – сказал Блэкмур. – Это всё, что я могу сказать навскидку.

– Вы вели записи? – спросил я. И они вели, как оказалось – вандализм был важной проблемой для Национального фонда. Блэкмур сказал, что пришлёт их мне, если я пообещаю, если выясню причину, поделиться информацией с ним.

И если окажется, что это священная роща, или место силы фей, или какая-то мистическая херня, подумал я, захочет ли он всё равно знать? Вероятно, да. И он просто добавит это к длинному списку проблем, которые делают современное управление историческим землепользованием такой сложной и требующей высокой квалификации карьерой.

Инспектор Эдмондсон нашёл для меня дело о вандализме в лесу, и когда записи из Крофт-Касл прибыли в виде большого электронного листа, я начал сопоставлять их со своими наблюдениями НЛО и с хронологией встречи Зои Лейси. Я всё ещё занимался этим, когда началась пресс-конференция. Мы с Домиником взяли холодные напитки и присоединились почти ко всем остальным в участке, чтобы посмотреть её на внутреннем мониторе. В наши дни разумные полицейские следят за тем, чтобы у них была независимая запись любой встречи с журналистом. Это означало, что мы видели всё – то, что очень немногие из публики видели.

Для трудолюбивых нижних чинов полиции нет развлечения более захватывающего, чем наблюдение за тем, как их старший офицер проводит пресс-конференцию. Мало того, что есть вероятность, что это будет забавно смущающе, но если всё пойдёт очень плохо, полезно иметь предупреждение, чтобы можно было сделать ноги. Офицеры в звании инспектора и выше – сила в государстве, и им не нравится, когда их мягко противоречат, не говоря уже о том, чтобы им мешали или выставляли напоказ публично. Я уверен, что я был не единственным офицером в оперативном штабе, смотревшим телевизор и придумывавшим удобный список действий, который держал бы меня подальше от лемстерского участка – на всякий случай.

Началось всё нормально: инспектор Эдмондсон и главный инспектор Уиндроу сидели за столом на возвышении на подиуме и делали свои лучшие суровые, деловитые, «не на что смотреть, просто делаем свою работу с недооценённым профессионализмом» лица. Мы полиция, и мы навели порядок из хаоса – поверьте, братан!

Им потребовалось около десяти минут, чтобы перечислить список обвинений и объяснить, почему это чушь. Нет доказательств, что кто-то из семьи Марстоу был причастен к похищению, нет доказательств, что кто-то из местной цыганской общины был причастен, и нет доказательств существования неформальной сети лагерей по контрабанде детей. Когда Уиндроу закончил, пара журналистов спросила его, уверен ли он на сто процентов, что семья Марстоу не была вовлечена и что по стране не бродят цыгане, ворующие детей и незаконно живущие на пособие по нетрудоспособности, – крест его сердце и умереть надеюсь.

Уиндроу повторил себя в манере человека, который совершенно счастлив сидеть и повторять себя, пока всем не надоест и они не разойдутся по домам. По непонятным причинам он не выдвинул рабочую теорию о том, что детей похитили феи.

Именно такое введение в заблуждение, подумал я, и порождает недоверие к полиции.

Шэрон Пайк определённо не доверяла полиции, потому что встала и потребовала объяснить насчёт Гарри Плимптона.

– Которого Николь назвала по имени как одного из мужчин, которые её удерживали, – сказала она.

Я посмотрел на Доминика, чтобы узнать, значит ли это имя что-то для него, – его лицо сморщилось в напряжении.

– Сын дочери сестры тёти Энди, – сказал он через мгновение. – Второй двоюродный брат. Ты встречал его на запекании овцы.

Я был впечатлён. В моей семье, как только дело доходит до племянников или дядей, все становятся двоюродными братьями и сёстрами, и даже это включает любого случайного бывшего незнакомца, которому удалось засунуть ноги под стол.

Я услышал оживление из оперативного штаба, пока кто-то искал соответствующее досье в ХОЛМСе. Тем временем Уиндроу оттягивал время, спрашивая, где и когда произошло опознание.

– Неужели это не суть вопроса? – сказала Шэрон Пайк. – Неужели вопрос в том, почему полиция не провела тщательное расследование?

Я заметил, что Уиндроу взглянул туда, где у него, должно быть, был спрятан планшет.

– Гарри Плимптон, – сказал он, – был всесторонне исключён из расследования. Не только он провёл бо́льшую часть интересующего нас периода, помогая в качестве добровольца в поисках, но и может отчитаться о своём местонахождении в остальное время.

Я посмотрел на Доминика, который кивнул в сторону оперативного штаба – Следственное подразделение работало, пока некоторые из нас развлекались в лесу.

– Его ставили в строй для опознания? – спросила Шэрон Пайк. – Были ли предприняты какие-либо усилия, чтобы попытаться опознать мужчин, похитивших Николь?

– Из-за серьёзности преступлений расследование было тщательным, – сказал Уиндроу. Он был слишком профессионален, чтобы позволить своему раздражению проявиться. – Мы следовали каждой линии расследования, как только она попадала в наше поле зрения.

– Тогда почему вы никого не арестовали? – спросила Шэрон Пайк.

У полиции была двухкамерная установка в зале для прессы, и, после некоторого времени случайного переключения взад-вперёд, тот, кто управлял микшерным пультом, решил, что Шэрон Пайк интереснее Уиндроу, и остановился на ней.

Я заметил, что журналисты по обе стороны от неё, казалось, были встревожены её поведением, но я не мог сказать, было ли это из-за её манеры или её вопросов.

– И кого же нам следовало арестовать? – спросил Уиндроу.

Шэрон Пайк театрально моргнула, как будто вопрос удивил её.

– Ну, Эндрю и Джоанн Марстоу, для начала, – сказала она. – Поскольку это был их план с самого начала.

Уиндроу перешёл на полицейский язык и повторил, что нет планов арестовывать Эндрю и Джоанн Марстоу, и они не помогают полиции в её расследовании и не считаются лицами, представляющими интерес.

– Конечно нет, – сказала Шэрон Пайк. – Потому что весь этот ужасный заговор был организован офицером полиции Уэст-Мерсии! – Она почти выкрикнула это. Журналисты вокруг неё начали отодвигаться, как будто опасаясь оказаться с ней в одном кадре.

– Шэрон, – сказал Уиндроу. – Если у вас есть какие-либо доказательства…

– Детектив-констебль Доминик Крофт, – сказала она.

– Ну, это многое объясняет, – сказал я. – Ты всегда был подозрительно на шаг впереди остальных.

– Это не смешно, – сказал Доминик, его лицо побледнело.

Он был прав, что волновался. Публичное обвинение такого рода будет висеть на нём.

Уиндроу буквально открыл рот от шока, но, к счастью, инспектор Эдмондсон вмешался.

– Это очень серьёзное обвинение, – сказал он. – Если у вас есть доказательства…

– Конечно, у меня есть доказательства, – сказала Шэрон Пайк и, порывшись в сумке, подняла то, что выглядело как прямоугольник чёрного пластика, и замаршировала к подиуму, крича, что «вот её доказательства», прежде чем шлёпнуть это перед Уиндроу.