Текст книги "Летнее зелье (ЛП)"

Автор книги: Бен Ааронович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Я, может быть, и единственный ребёнок в семье, но у меня полно двоюродных братьев и сестёр. И их родители разделяли убеждение моей мамы: если ты достаточно взрослый, чтобы без посторонней помощи поднять малыша, значит, ты достаточно взрослый, чтобы сидеть с ним, пока взрослые пьют чай и обсуждают важные вопросы дня. Итан издал испуганный писк, когда я плюхнул его к себе на колени, его разгорячённое розовое личико расслабилось, любопытство взяло верх над расстройством. На столе лежали бумажные полотенца. Я схватил пару листов и вытер большую часть еды с его лица. Он был крепким мальчуганом и немного тяжёлым, чтобы висеть на мамином бедре. Интересно, улавливал ли он настроение взрослых вокруг.

– Есть кто-нибудь, кто может помочь? – спросил я. – Семья?

Джоанн оторвалась от раковины, где сортировала посуду.

– Полно родственников, – сказала она. – Если бы вы пришли пораньше, вы бы через них спотыкались. Они очень хотели помочь, так сильно, что мне пришлось от них избавиться – по крайней мере, на время.

Я наблюдал, как она остановилась перед кухонным шкафом и нервно постучала пальцем по столешнице.

– Мам, – сказал Райан, дёргая её за ногу.

– Заткнись, – сказала она ему. – Я пытаюсь вспомнить, чего ради, блядь, я должна делать. Чай, да?

– Или кофе, если так проще.

– Что из этого? – раздражённо спросила Джоанн.

– Кофе, – сказал я.

– А мне можно тоже кофе? – спросил Мэтью.

Что означало, что Райан тоже хотел кофе, но в итоге они оба удовольствовались банкой кока-колы и парой мини-рулетов – национальной родительской взяткой. Я внёс свой вклад, подбрасывая Итана и издавая странные звуки, пока он не запутался и не перестал расстраиваться. К тому времени, как мою чашку с растворимым кофе собственной марки поставили передо мной, Райан и Мэтью уже ушли в соседнюю гостиную смотреть мультики. Джоанн рухнула на стул напротив меня и закрыла лицо руками.

– Господи, – сказала она.

Итан опасно икнул, и я перестал его подбрасывать, на всякий случай. У моей жертвенности во имя общинного полицейского обслуживания есть пределы.

– Когда вернётся ваш муж? – спросил я.

Джоанн подняла голову и вздохнула.

– Он не вернётся, пока не стемнеет, – сказала она. – Его, наверное, придётся оттаскивать – он не может сидеть и ждать, он сойдёт с ума.

– А вы?

– У меня нет выбора, правда? – сказала она. – Вики[19]19
  Vicky – Виктория Лейси, мать Николь.


[Закрыть] спросила, не хочу ли я переждать у неё дома. Я имею в виду, не то чтобы она собиралась прийти и «пережидать» здесь, да? Вы видели её дом? Можете представить эту компанию там… – Она сделала жест, охватывающий её детей и состояние кухни. – Нет, если ей нужно общество… Не то чтобы у неё не хватало друзей. – Она странно на меня посмотрела. – Вы, ребята, обучены держать язык за зубами? А то, похоже, я тут развлекаю.

– Мы должны быть ненавязчивыми, – сказал я.

– О да? Тем лучше, чтобы позволить нам себя оговорить?

Как оно и было – среди прочих ролей, которые должен выполнять сотрудник по связи с семьёй.

– Так обучены, – сказал я. – Идея в том, чтобы не усложнять вам жизнь больше, чем необходимо.

Она рассмеялась – коротким невесёлым лаем. Затем поймала мой взгляд и удержала.

– Думаешь, я получу свою дочь обратно? – спросила она.

– Да, – сказал я.

– Почему?

Потому что нужно надеяться, и нет новостей – хорошие новости. И потому что лучшее, что вы можете сделать, – это звучать прямо и искренне. Если их дети вернутся, они даже не вспомнят, что вы сказали, а если нет – то ничего больше не будет важно.

Я пытался придумать убедительную ложь, когда меня спас голос из коридора.

– Джо? Ты здесь? – Мужской, взрослый, частная школа.

– На кухне, – крикнула Джоанн.

Мы услышали, как он задержался у двери в гостиную, спросил мальчиков, держатся ли они.

– Выше нос, – сказал он им, а затем вошёл на кухню.

Он был выше меня, под сорок, одет в карго и зелёные резиновые сапоги, и сине-золотую регбийную футболку, которая была недостаточно свободна, чтобы скрыть небольшое брюшко. У него были широкие плечи, оплывающие жирком, карие глаза, узкий нос и большой лоб. Он уже собирался что-то сказать Джоанн, когда заметил меня.

– Привет, – сказал он. – А ты кто?

Джоанн представила нас. Это был Дерек Лейси – отец другой пропавшей девочки. Он был с поисковиками, но они теряли свет.

– Я просто хотел убедиться, что у тебя всё в порядке, – сказал он.

– Я примерно в том состоянии, которое можно ожидать, – сказала она.

Дерек вытащил стул и поставил его в торце стола, прежде чем сесть. Так близко, как только мог, чтобы встать между мной и Джоанн, не садясь, буквально, на стол верхом. Интересно, осознавал ли он, что сделал это. Джоанн спросила, не хочет ли он кофе – он попросил чего-нибудь покрепче.

– Вики не одобряет, – сказал он мне, пока Джоанн доставала полбутылки Bell's с подходящей, недоступной для детей верхней полки шкафа. – Но, ей-богу, сейчас мне нужна выпивка.

Он получил её в оранжевом стакане с изображением весёлого осьминога. Bell's решительно и бесповоротно отправилась обратно на полку. Дерек осушил стакан в два глотка. Воодушевлённый этим, Итан скорчил рожицу и заплакал, пока его не успокоили апельсиновым соком.

– Где Энди? – спросила Джоанн.

– Он был с другой группой, – сказал Дерек. – Кажется, они были в районе Бирчера. – Его глаза метнулись к шкафу, где прятался Bell's, к Джоанн, а затем обратно ко мне.

– Не хочу показаться грубым, – сказал он. – Но мне нужно переговорить с Джоанн наедине.

Я взглянул на Джоанн за подтверждением – она слегка кивнула.

– Конечно, – сказал я и предложил ему Итана – просто чтобы посмотреть на реакцию. Дерек с привычной ловкостью подхватил малыша, и Итан, кажется, не возражал – хотя его мог отвлечь апельсиновый сок.

Я чувствовал, как они ждут, пока я уйду, всё время, пока шёл по коридору и выходил за парадную дверь. Я подумывал вернуться и попытаться подслушать, но решил, что это будет чересчур по-энид-блайтоновски – даже для меня.

Рашпул располагался в боковой долине, идущей примерно с северо-запада на юго-восток, следуя, как я позже узнал из безупречного источника, линии Раши-Брук – одного из многих ручьёв, которые далее по долине сливались с Риджмур-Брук, прежде чем встретить Лагг у Лемстера. С гидравлической точки зрения всё обстоит сложнее, но я проспал ту часть объяснения, так что не буду вас мучить. Хотя ещё был ранний вечер, солнце уже опустилось за гребень позади дома Марстоу, сверкая дымным оранжевым, и деревня погрузилась в прохладную тень. Я слышал гул толпы из паба – рокот пресс-пула, всё ещё ждавшего у въезда в тупик, – и видел светящиеся кончики их электронных сигарет и вспышки камер. Я сомневался, что Найтингейл будет в восторге от того, что моя физиономия попадёт в новости, так что я нырнул в сторону, скрывшись за очередной самшитовой изгородью. Затем я позвонила сержанту Коул, чтобы сообщить, что вышел из дома.

Она велела мне оставаться поблизости на случай, если меня снова вызовут. «Или начнётся крупный семейный скандал». У меня не было возможности спросить, считает ли она это вероятным. Поисковые группы должны были работать до наступления темноты, а детектив-главный инспектор Уиндроу собирался провести брифинг для следственной группы в ближайший час или около того. До тех пор я оставался человеком на месте.

– Я вернусь после брифинга, чтобы поговорить с семьёй, – сказала Коул. – Скорее всего, завтра утром состоится пресс-конференция. Если так, я буду работать с семьёй. Уиндроу хочет, чтобы вы были наготове на случай, если возникнут какие-то действия – Доминик вас предупредит.

После того как она повесила трубку, я заглянул в изгородь, посмотреть, не рассеялась ли пресса. Пока я смотрел, толпа словно вздрогнула, затем те, кто был на левом краю, оторвались и направились вверх по переулку – за ними быстро последовали всё новые и новые, пока всё стадо не умчалось за ними. Несколько отставших с телеобъективами остались охранять тупик. Я неторопливой походкой – лучшее «ничего, просто мы, кокни», или, по крайней мере, в их случае, вероятно, «мокни»[20]20
  Mockney – поддельный кокни, говор лондонских рабочих, имитируемый людьми из высших слоёв.


[Закрыть], – подошёл и спросил, куда все подевались.

– В Лемстер, – сказал фотограф с рыжими дредами и веснушками. – На случай, если местные легавые сделают заявление потом.

Они видят, что я полицейский, подумал я. Но они не осознают этого – по-настоящему. Что, признаться, иногда бывает удобно.

– А что здесь за заведение? – спросил я.

– «Лебедь»? – он покачал головой из стороны в сторону. – Немного выпендрёжное, но приличный выбор пива.

«Лебедь в тростниках» был не тем, чего я ожидал от деревенского паба, хотя надо сказать, что мои ожидания в значительной степени основывались на затяжной маминой зависимости от Эммердейла в девяностых. Расположенный внизу деревни, у пруда, который, вероятно, и дал ему название – не то чтобы я видел там тростник, – он был приземистым поздневикторианским зданием, изначально построенным на месте старой водяной мельницы как раз к тому времени, когда электрификация сделала её ненужной. Его быстро переоборудовали в паб, вводяще названный «Старая мельница», а затем купили и переименовали нынешние владельцы. Он представился мне как Маркус Бонневиль и сказал, что родом из Шропшира, но сколотил состояние на чём-то неопределённом в Лондоне, прежде чем решил вернуться в деревню.

Людям не следует быть неопределёнными относительно того, где они заработали деньги, – не в присутствии полиции. Единственная причина, по которой я не записал его имя для последующей проверки, была в том, что я был почти уверен, что команда Уиндроу сделала это в первый же день – наверное, ещё до завтрака. Иметь дело с законом – наличие загадочного прошлого противопоказано.

Но вкус у него был – вместо того чтобы забить паб обычными старомодными причиндалами, он выбрал довольно шикарный стиль ар-деко: стулья и столы из светлого ореха, круглые подвесные светильники из плексигласа. Бар из красного дерева имел закруглённые углы и латунные детали, на стенах висели рамки с винтажными туристическими плакатами, рекламирующими невозможные солнечные направления – Лландидно, Бридлингтон и Бексхилл-он-Си. Не хватало только убитой наследницы, и Эркюль Пуаро чувствовал бы себя как дома. Готовка была немного навороченной, и хотя я полностью за прозрачность в пищевой цепочке, меня не слишком волнует, какая именно порода скота из какого конкретного стада отдала свою жизнь за шестиунциевый стейк из вырезки под соусом из зелёного перца, с грибом-гриль, помидором и картошкой фри, плюс полсидра – за двадцать с мелочью.

Я размышлял над итальянским пудингом из хлеба с маслом с кофейным мороженым, когда пресс-пул начал вваливаться в парадную дверь, так что я выскользнул через чёрный ход со своим стаканом «Бульмерса». Это привело меня на неухоженную гравийную парковку с очаровательным видом на мусорные баки на колёсах и кухонные двери, которые были открыты, чтобы впустить прохладный воздух. Пока я допивал сидр, я наблюдал за персоналом в полных белых поварских мундирах, готовящихся к послебрифинговому наплыву. Маркус наживётся на кризисе – не было бы счастья, да несчастье помогло.

Солнце уже скрылось за гребнем, и почти стемнело. Поверх кухонного грохота и голосов в баре я различил гул вертолёта, летящего низко и быстро на юг. Поиск сворачивался на ночь.

Я позвонил Найтингейлу и сказал, где буду ночевать. Он спросил, как долго я там пробуду.

– Не знаю, – сказал я. – Но Уэст-Мерсия готовится к долгой осаде – не думаю, что они верят в благополучный исход.

– Понятно, – сказал Найтингейл. – Я распоряжусь, чтобы тебе прислали кое-что из необходимого.

– В моей комнате пара сумок, – сказал я. – Одна под кроватью. Другая должна быть в шкафу.

– Я попрошу Молли отправить их сегодня вечером, – сказал Найтингейл. Это должно было тогда же вызвать у меня подозрения, но не вызвало.

Нас прервал звонок от сержанта Коул, которая сказала, что я могу считать себя свободным, но быть на связи до рассвета, когда поиски возобновятся. Попрощавшись с Коул, я спросил Найтингейла, есть ли у него советы.

– Держи глаза открытыми, – сказал Найтингейл. – И делай всё, что можешь.

В деревне не было уличных фонарей, но света из окон было достаточно, чтобы осветить мне путь вверх по холму. Я прошёл мимо фотографов, всё ещё охранявших вход в тупик, и поднялся к маминому бунгало Доминика. За сетчатыми шторами горел свет, и внутри был слышен телевизор. Я споткнулся о что-то болезненно твёрдое, оставленное на дорожке сбоку от здания, и скорее угадал, чем увидел, коровник – тёмный прямоугольник в темноте. Я осторожно пробирался к его фасаду. Я возился с ключом, когда поднял глаза и впервые увидел небо.

Когда я был совсем маленьким, мама уехала обратно в Сьерра-Леоне с чемоданами, полными подарков, и сундуками, набитыми достаточным количеством «почти новой» одежды, чтобы снабжать филиал Oxfam в течение полутора лет. В качестве запоздалой мысли, и, вероятно, чтобы обеспечить себе дополнительную норму провоза багажа, она взяла меня с собой. Я мало что помню из той поездки, но у мамы есть несколько альбомов, заполненных исключительно моими фотографиями, где я выгляжу по очереди серьёзным и испуганным, когда меня передают с рук на руки бесконечной череде родственников. Одно, что я помню, – это как я смотрел на ночное небо и видел, что его пересекает река из звёзд.

В ту ночь я увидел то же самое – оплётку света, изгибающуюся над моей головой, пока четверть луны плыла по горизонту. На миг мне почудился сладковатый, слегка забродивший запах, и лунный свет обманул меня, заставив думать, что пустое поле за маминым садом Доминика было полно деревьев. Но как только я включил свет в коровнике, они исчезли.

3. Оперативная гибкость

Солнце встало ещё до шести следующим утром. Я лежал поверх пухового одеяла и смотрел, как лучи света пробиваются сквозь щели между шторами и стенами. Всю ночь я держал рацию на подушке рядом с собой и слышал, как поисковые команды поднимаются и стрекочут вместе с утренними птицами. Начался третий день. Девочки по-прежнему не найдены. Я гадал, какого чёрта я здесь делаю.

За неимением кофе я принял душ, и к тому времени, как оделся, Доминик уже прислал сообщение, что едет. Воздух был ещё свежим, но солнце уже высасывало влагу из полей, и не нужно было жевать травинку, чтобы понять: снова будет жаркий день.

Доминик подкатил пять минут спустя на десятилетнем пикапе «Ниссан», перекрашенном в нестандартный хаки, вывалянном в грязи по самые колёсные арки и кое-где щедро от души обработанном кувалдой для придания вида сомалийского «Техникала»[21]21
  «Technical» – термин для гражданских автомобилей с установленным на них оружием, часто используемых африканскими вооружёнными группировками.


[Закрыть]. Я поймал себя на том, что разглядываю, нет ли в кузове крепления для крупнокалиберного пулемёта.

– Это парня, – сказал Доминик. – Он купил его подержанным.

– У кого? – спросил я. – У «Аш-Шабааб»[22]22
  «Аш-Шабааб» – сомалийская исламистская террористическая группировка.


[Закрыть]?

Доминик посмотрел на меня с недоумением, а затем спросил, понимаю ли я, что такое «кореша».

Я кивнул. Я знаю, что такое кореша – люди из прошлой жизни, ещё до того, как ты принял присягу констебля. Кто-то из них нарушит закон, и кто-то из них будет ожидать, что ты посмотришь на это сквозь пальцы. Если ты не законченный бессердечный ублюдок, найдётся хотя бы один такой, по отношению к которому ты почувствуешь себя обязанным. Кого-то, кого ты готов отпустить на свободу или, по крайней мере, купить ему пинту, когда он выйдет из тюрьмы. У каждого полицейского, которого я знаю, есть такой кореш. Это неудобство, больная мозоль – и, если совсем не повезёт, повод для увольнения.

Внутри кабины сиденья были в заплатках и пахли перегретой собакой.

– Понимаешь, у меня есть один кореш, который нашёл кое-что, возможно важное для поисков, – сказал Доминик, ловко направляя громадный вездеход мимо деревенского зала и на то, что в Херефордшире сойдёт за главную дорогу. – Только я не могу действовать через обычные каналы, потому что она… маленько зависимая.

И кореш.

– То есть, если мы что-то найдём? – спросил я.

– Ты скажешь, что это была твоя идея.

– Моя идея?

– Что-нибудь подходяще-странное.

– Это несколько самонадеянно, тебе не кажется? – сказал я.

– Самонадеянность – моё второе имя, – сказал Доминик.

Через километр мы добрались до перекрёстка, где собралась толпа. Большинство были в шортах или армейских штанах, с рюкзаками за плечами и в шляпах. Я заметил, что у некоторых на поясе были закреплены рации. Доминик сбросил скорость, перекинулся парой слов с парой человек, а затем поехал дальше. На краю группы я заметил Дерека Лейси – он выглядел мрачным.

– Добровольцы, – сказал Доминик.

Добровольцы в поиске – это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что они позволяют охватить больше территории и обладают местными знаниями. Плохо, потому что ни один полицейский не любит принимать на веру слова гражданского о том, что какое-то место обыскано как следует – мы суеверны в этом смысле.

Ещё пару километров по дороге мы добрались до очередного перекрёстка, на этот раз отмеченного высоким кельтским крестом из серого камня – военный мемориал, навскидку, – где Доминик повернул направо на узкую, обсаженную деревьями дорогу, которая вела к вершине гребня. Я гадал, тот ли это самый гребень, на котором стоял «Пчелиный дом», но сотовая связь была слишком нестабильной, чтобы проверить местоположение по телефону.

– Школьный лес, – сказал Доминик, когда я спросил, куда мы едем. Школа в данном случае была дорогой частной школой, которую мы фактически проехали по дороге. Не то чтобы она до сих пор ей принадлежала – теперь это была собственность Национального фонда, часть поместья Крофт-Касл.

Кое-где дорога была настолько узкой, что листья и ветки касались бортов «Ниссана», и Доминик осторожно сбрасывал скорость при каждом слепом повороте.

– Трактора? – спросил я.

– Трактора, – сказал он. – Маршрутки, лошади, фургоны «Теско», коровы – никогда не знаешь, кого встретишь за поворотом.

Вход в лес отмечала деревянная пятиворотная калитка с зелёной табличкой Национального фонда. Доминик остался в «Ниссане», пока я вышел открыть калитку и пропустить его. Я закрыл калитку за ним и, потому что помнил «Кодекс сельской местности»[23]23
  Country Code – свод правил поведения для посетителей сельской местности.


[Закрыть] со школьных экскурсий, убедился, что засов защёлкнут. Когда я забрался обратно, Доминик снова тронулся вверх по грубой дороге, петлявшей среди тёмных хвойных деревьев. «Ниссан» легко справлялся с кремнистым дном дороги – поэтому Доминик и выбрал его для сегодняшней поездки. Мой новый «Асбо» царапал бы днищем: некоторые колеи были такими глубокими.

Дорога раздваивалась, и Доминик выбрал правый поворот, проехав ещё метров сто, пока мы не добрались до места, где серовато-коричневые стволы поваленных деревьев были сложены в пирамиду у дороги. Бледное лицо выглянуло из-за края штабеля, когда мы подъехали.

– Это Стэн, – сказал Доминик, когда его подруга вышла из укрытия.

– Стэн? – переспросил я.

– Сокращённо от Саманта.

Стэн была примерно среднего роста, но привычная сутулость делала её ниже. У неё были каштановые волосы, глубоко посаженные глаза, курносый нос, тонкие губы и скошенный подбородок. Вдобавок к сутулости заметная вялость правой стороны лица. Результат несчастного случая в подростковом возрасте, как позже рассказал Доминик. «Спрыгнула с квадроцикла, когда ей было семнадцать». Когда я спросил, почему она спрыгнула, Доминик просто сказал, что они все тогда были очень пьяны.

– Кто это? – спросила Стэн. Она была одета в синий комбинезон с отвязанным верхом и завязанными вокруг талии рукавами, а поверх – грязную фиолетовую футболку с логотипом OCP. Если бы я встретил её во время патрулирования в Лондоне, то взял бы на карандаш на общих основаниях, но она бы не выделялась. Я понял, что здесь, в глуши, не знаю, что нормально. Может быть, все так одеваются.

– Это Питер, – сказал Доминик. – Он из Лондона.

– О, да? – Слова выходили медленно, словно Стэн была пьяна и вынуждена концентрироваться, чтобы говорить членораздельно. Интересно, насколько сильно она расшиблась.

– Покажешь нам, что нашла, или нет? – спросил Доминик.

Стэн уставилась на меня мгновение – её глаза были бледно-серыми, а правое веко заметно опущено.

– А как же он? – спросила Стэн.

– Питер из Метрополитена, – сказал Доминик. – Когда он закончит здесь, он поедет прямо домой. Ему нет дела до твоих мелких преступлений и проступков.

Голова Стэн бессильно упала вперёд, словно внезапно стала слишком тяжёлой для шеи.

– Ладно, – сказала она.

После примерно десяти секунд, когда мы все стояли как дураки, я посмотрел на Доминика. Тот пожал плечами и показал, что надо подождать. Полминуты спустя Стэн подняла голову и, словно кто-то повернул её ключ пару раз, велела нам следовать за ней в лес.

Мы гуськом отправились за ней в папоротник по пояс, по чему-то, что было не столько тропинкой, сколько статистическим отклонением в плотности подлеска. Несмотря на тень от деревьев, воздух был тёплым и влажным. Я уже подумывал снять куртку, когда Стэн остановилась перед огромной стеной рододендроновых кустов.

– Это здесь, – сказала она, прежде чем присесть и вползти в узкий проход. Нехотя я последовал за ней в короткий лиственный туннель, пахнувший дешёвым освежителем воздуха, который вывел на небольшую поляну, окружённую с трёх сторон рододендронами, а с четвёртой – корявым лиственным деревом с косматыми листьями и такими искривлёнными ветвями, что его крона касалась земли. Сама поляна была необычно правильной прямоугольной формы в результате того, что – я узнал это – была фундаментом небольшого строения. На одном конце виднелся закопчённый очаг, обозначенный кругом из половинок кирпичей и крупных камней, на другом – приподнятый бетонный постамент – угольный бункер или выгребная яма, что-то утилитарное. Цементный пол обнажился достаточно давно, чтобы на нём скопилось пара сантиметров порошкообразной серой почвы.

– Никто не может найти это место, – с гордостью сказала Стэн.

Только кто-то явно мог, потому что Стэн показала нам чугунную металлическую дверцу, вмонтированную в бок постамента, – она выглядела как мусоропровод в многоквартирном доме моих родителей. Из щелей дверцы свисали ленты пластика – зелёные, белые и прозрачные – остатки пакетов для покупок. Стэн потянула дверцу, та открылась со скрипом, обнажив новые ленты пластика и зловонный запах – старого мяса и гниющей бумаги. За дверцей, похоже, была довольно большая пустота, но мне не очень хотелось её исследовать.

– Что ты там хранила? – спросил я.

– Мои запасы, – сказала Стэн.

– Да, но что именно было в твоих запасах? – спросил я.

– Бенни, немного блюза[24]24
  Blues – барбитураты или, в данном контексте, диазепам (валиум, который часто продают как «синие таблетки»).


[Закрыть], немного билли уизза[25]25
  Billy Whizz – сленговое название амфетамина.


[Закрыть], немного дира[26]26
  Deer (Bambi) – сленг для марихуаны? В тексте Питер не знает, что это, но Стэн упоминает животных. По контексту – скорее всего, мясо незаконно добытых животных, браконьерство.


[Закрыть], пару кроликов и немного ред[27]27
  Red – окрашенное красным сельскохозяйственное дизельное топливо, которое дешевле и облагается меньшим налогом, но его использование в обычных автомобилях незаконно.


[Закрыть].

Бенни, блюз и билли уизз я знал – бензедрин, диазепам и амфетамины. Я спросил Доминика, что остальное.

– Ну, – сказал Доминик. – Дир – это как Бэмби, кролики – это кролики, а ред – это сельскохозяйственное дизельное топливо. Стэн сливает его из папиного трактора, правда, Стэн?

Она кивнула головой. Мне стало любопытно, что такое сельскохозяйственное дизельное топливо, но я не хотел показаться глупым, поэтому не спросил.

– Когда, по-твоему, это спёрли? – спросил я.

– Я нашла это в таком виде в четверг, – сказала Стэн. – Днём. – Она накрутила прядь волос на палец. – Около пяти.

Утро, когда обнаружили пропажу детей. День первый.

– А когда ты была здесь в последний раз до этого? – спросил Доминик, который, очевидно, думал о том же, что и я.

– В среду, – сказала Стэн и замолчала, увидев, что я достал блокнот и что-то пишу. Для полиции, если не записано, значит, не было. И если расследование пойдёт наперекосяк, будут задавать вопросы. Я не собирался рисковать путаницей в том, кто что кому сказал, – будь то кореш или нет.

– Утром или днём? – спросил я.

Доминик подбадривающе загудел, и Стэн призналась, что проверяла запасы около семи вечера. Тут мне в голову пришла по-настоящему ужасная мысль.

– Ты проверяла, не… – я замялся, – не находится ли там кто-нибудь?

Стэн покачала головой.

Я посмотрел на Доминика и кивнул на зияющий люк. Он застонал.

– Она твой кореш, – сказал я.

Доминик вздохнул, вытащил из кармана куртки аккуратный маленький светодиодный фонарик и послушно сунул голову внутрь. Я услышал приглушённое «Бля!», затем кашель, и он выдернул голову обратно.

– Нет, – сказал он. – Слава богу. И, Стэн, в следующий раз не храни еду там. Это отвратительно и, наверное, очень вредно.

– Мы должны сообщить об этом, – сказал я, и Доминик кивнул.

Стэн надула нижнюю губу.

– Зачем? – спросила она.

– Чтобы поисковые группы не тратили на это время, когда доберутся сюда, – сказал Доминик.

– Думаешь, они сюда доберутся? – спросила Стэн.

– Группы будут здесь завтра, – сказал Доминик.

– Ох, – сказала Стэн. – Вы всё равно поможете. Да?

– Помочь с чем? – спросил я.

Стэн сделала беспомощный жест в сторону зияющего люка.

– Они спёрли мои запасы, – сказала она.

– Что? – спросил я. – Всё нелегальное, что ты спрятала, чтобы полиция тебя не поймала?

– Кролики не нелегальны, – пробормотала Стэн.

– Кто, по-твоему, забрал твои вещи? – спросил Доминик.

– Думала, может, пони, – сказала Стэн.

– С чего бы пони лезть в твои запасы? – спросил я.

– Они помешаны на еде, – сказала она.

Я спросил Доминика, есть ли поблизости пони.

– Есть в паре полей отсюда, – сказал он. – Больше вниз по холму, к Эймстри. Но я никогда не слышал, чтобы они пили дизель.

– А что насчёт наркотиков? – сказал я. – Что бы сделал диазепам с лошадью?

Мы оба посмотрели на Стэн, которая пожала плечами.

– Не знаю, – сказала она. – Я никогда не давала его лошади.

– Может, сообщить местным ветеринарам? – сказал я.

– Это была не лошадь, – сказала Стэн. – Дверь была проволочкой.

Она показала нам чёрные железные петли на двери и косяке – остатки засова, подумал я. Стэн сказала, что всегда просовывала двойную петлю из толстой стальной проволоки через петли, а затем скручивала её, чтобы закрыть. Я спросил, где проволока, и она показала, куда были сброшены раскрученные концы. Я подобрал их и осмотрел – они не были перерезаны, не были расплавлены и, насколько я мог судить, не подвергались воздействию магии. Вообще не было никакой вестигии вокруг запасов. Вестигия – это след, который остаётся, когда происходит магия.

Флора, то есть настоящие растения, удерживает вестигию очень плохо, и это делает сельскую местность – оставив в стороне поэзию – не очень магическим местом. Это вызывало большое замешательство у более романтичных практиков конца восемнадцатого – начала девятнадцатого века. Особенно у Полидори, который потратил уйму времени, пытаясь доказать, что природные вещи в их диком и нетронутом состоянии по своей сути магичны. В итоге он спятил, хотя это могло быть результатом слишком долгого общения с Байроном и Шелли. Его главное достижение, помимо написания первого в истории вампирского романа, – это его работа по классификации того, откуда берётся энергия, питающая магию. Он назвал её potentia – потому что ничто так не маскирует тот факт, что ты выдумываешь на ходу, как латынь.

Он был одним из первых, кто постулировал, что не только животные должны генерировать potentia. Например, леса производят potentia silvestris, а реки – potentia fluvialis. Именно из этих источников боги, богини и духи местности черпают свою силу.

Я стоял в присутствии Отца Темзы и чувствовал, как его влияние омывает меня, словно прилив. Я видел, как богиня второстепенной реки отправила стену воды от одного конца рынка Ковент-Гарден до другого. Это шестьдесят тонн воды на расстояние тридцати метров – это много энергии, по крайней мере 70 мегаватт – примерно столько, сколько даёт реактивный двигатель на полном форсаже. И я чуть не поцеловал её сразу после того, как она это сделала – заставляет задуматься, правда?

Мы знаем, что энергия должна откуда-то браться, и теории Полидори были так же хороши, как и любые другие. Но навешивание латинского ярлыка на теорию не делает её истинной. Не истинной в значимом смысле.

Если бы там имела место какая-то сверхъестественная активность, я бы ожидал получить хоть что-то от двери или бетона фундамента, но и то и другое оставалось упрямо нейтральным. Отсутствие доказательств, как вам скажет любой хороший археолог, не равно доказательству отсутствия – я сделал пометку спросить Найтингейла о том, как обстоят дела в сельской местности.

– Что вы ищете? – спросила Стэн.

– Смотрю, нет ли следов, – сказал я.

– Там нет следов, – сказала Стэн. – Если бы там были следы, я бы их увидела.

– Стэн хороша со следами, – сказал Доминик.

Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы светить прямо мне в затылок.

– Значит, следов нет?

– Никаких, – сказала Стэн.

– Так почему ты подумала, что это сделал пони?

– Не знаю, – сказала Стэн. – Это первое, что пришло мне в голову, когда я нашла его открытым.

Мы помолчали мгновение – что-то высокое, с йодлем, разнеслось среди деревьев. Жара, казалось, нарастала вокруг нас. Я понял, что моя бутылка с водой всё ещё в «Ниссане».

– Повторим, – сказал я. – Твои запасы исчезли, но дети там не застряли. Значит, это были люди, а не животные. Но следов они не оставили.

– Я думала, инопланетяне, – сказала Стэн. – Потому что нет следов. – Она сделала движение рукой – как когти, свисающие вниз.

– Будем надеяться, что их летающая тарелка работает на дизеле, – сказал Доминик. – А то, боюсь, они будут немного разочарованы.

Я использовал приложение на телефоне, чтобы получить GPS-координаты нашего местоположения, а затем предложил вернуться к «Ниссану», прежде чем звонить.

– Как мы объясним, что мы здесь делали? – спросил Доминик, выползая обратно из рододендронов. Я сказал, что он может свалить это на меня и мою «должную осмотрительность».

– Я думал, так и планировалось, – сказал Доминик.

Доминик признал, что это правда, но всё равно захотел узнать, что я собираюсь сказать.

– Скажи им, что я хотел проверить военный объект времён Второй мировой, – сказал я. Это было не таким уж большим натяжением. Фундамент имел размеры стандартной хижины и был сделан из низкокачественного «экономичного бетона», использовавшегося для быстрого возведения дотов и бомбоубежищ в спешке. В суматохе, последовавшей за падением Франции в 1940 году, многие объекты просто выпали из бюрократической сетки.

– Это входит в ваши обязанности? – спросил Доминик.

– Почему нет? – сказал я. – С тех времён осталось много всяких секретов.

Мы пробились из папоротника обратно на тропу. Становилось жарче, и я чувствовал тёплый смолистый запах окружающих деревьев. Potentia silvestris – называл Полидори энергию, получаемую от леса, энергию, из которой возникли рогатые боги кельтских мифов – Лемус, Цернунн и Герн Охотник – хотя, наверное, не последний.