Текст книги "Отель «Белый носорог»"

Автор книги: Барт Булл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

* * *

Королевский театр резко выделялся из всех окрестных зданий – непрезентабельных, крытых жестью домов на единственном проспекте Найроби. Здесь шли любительские спектакли и проводились собрания общественности. О Королевском театре до сих пор судачили в связи со скандальной премьерой «Школы злословия». А сегодня, в соответствии с планом солдатских поселений, здесь намечалось провести земельную лотерею.

Рабочий день начинался в девять, однако люди с пяти часов стали занимать очередь. Алан Луэллин и еще четыреста жаждущих отхватить кусок Африки, переминались с ноги на ногу. Остальные, утомленные долгой дорогой, спали в запряженных быками повозках и фургонах с высокими колесами, растянувшихся вдоль пыльной улицы до голубых эвкалиптов за чертой города. Некоторые протопали на своих двоих тысячу миль от Северной Родезии. Алан Луэллин и еще несколько человек, напрягая зрение в неярком утреннем свете, изучали вывешенный на двери театра бюллетень земельного управления. Там же красовались афиши, извещавшие о чемпионате Восточной Африки по боксу, премьере спектакля «Ты масон?» и «Иммигранте» – комедии Чарли Чаплина.

– Что ты раньше выращивал, парень? – спросил сосед по очереди.

– Ничего, – честно ответил Алан, безуспешно стараясь принять такую позу, чтобы центр тяжести пришелся на левую ногу. Почечная лоханка казалась раскаленным камнем и ни на минуту не давала забыть о себе. – Я им солгал. До войны я работал в шахте.

– Для Министерства колоний мы все – фермеры. Сам-то я был почтальоном. Но, говорят, здешняя землица – такая плодородная, что нужно только бросить горстку семян или посадить чайные кусты – и жди себе, пока не вырастут деньги. Эй, парень, что с тобой?

Алан прислонился к каменной стене и закрыл глаза. Он весь вспотел. По ноге неудержимо текла струйка мочи. Он заскользил вдоль стены и, приземлившись на тротуар, вытянул перед собой ноги.

Вот так же он сидел в запряженной мулами санитарной повозке, когда они отступали от стен Багдада в Кут. Цеплялся за грубо сколоченный борт повозки, чтобы не сползти вниз. Изнутри кололи сломанные ребра. Три дня подряд лишенная рессор повозка тряслась по каменистым дорогам; кровь привлекала мух и москитов. По ночам холодные дожди Месопотамии начисто отмывали повозку.

Боль отступила. Горячий пот сменился холодным. Алан встал и прислонился к стене. Вспомнил Гвенн, их долину в Уэльсе. В его роду три поколения мужчин работали в шахте; угольная пыль въелась в кожу и заполнила легкие, стала частью их организма – как ребра и почки. Их отцы и братья, один за другим, становились жертвами завалов и легочных болезней. Как шутили его однополчане из Уэльских стрелков: «По крайней мере, в окопах умираешь на свежем воздухе, разве что тебя отравят горчичным газом». Для Алана, с его хрупким сложением и ранением в почечную лоханку, страшнее угля не было ничего на свете. Ему повезло: окончание войны застало его в Бомбее. Он тотчас сел на пароход и отправился через весь Индийский океан в Момбасу. Гвенн не подведет: будет крепиться и даст ему шанс начать новую жизнь в Африке. Сегодня все решится.

Подобно Алану, почти каждый европеец в Найроби оставил родной дом и пустился за тысячи миль в надежде обрести клочок земли в Восточной Африке. По слухам, в Кении не было ни одного предприятия, фермы или плантации, которые бы не зависели от расклада в сегодняшней лотерее, где разыгрывался первый миллион акров «земель Британской короны». Если прибавить пять миллионов акров, уже официально переданных европейцам, к концу лотереи пять процентов плодороднейшей кенийской земли будут заселены белыми.

Для африканцев ставки также были высоки. Годами крупные племена вели между собой войны. Одни, как масаи, пользовались поддержкой со стороны белых; другим – например, вандоробо и вальянгулу – приходилось рассчитывать на свои силы. Малочисленные, разобщенные вандоробо довольствовались сбором меда и выслеживанием дичи в густых бамбуковых и кедровых рощах и не нуждались в признании. Неутомимые жилистые вальянгулу – прекрасные стрелки из лука и искусные охотники на слонов – также старались сохранять дистанцию. Найроби был для них таким же чужим, как Лондон. Сторонясь белых и не интересуясь их планами, кочевые племена придерживались своих традиций, не всегда отдавая себе отчет в том, что в ближайшем будущем они могут лишиться значительной части своей территории. Объявив эти земли необитаемыми, англичане не приняли в расчет интересы кочевников.

Одни лишь кикуйю поняли правила игры. Наделенные большей гибкостью, знающие свою выгоду, всегда готовые работать на белых землевладельцев и промышленников, они больше других выигрывали от принесенных европейцами мира и духа предпринимательства. Десятилетиями их грабили и гоняли с места на место более воинственные племена; нанди и масаи жгли их хижины, уводили с собой детей и домашнюю скотину. И теперь кикуйю, подобно вождю Китенджи и его племени, селились на принадлежащих европейцам землях при условии, что они будут не только работать на хозяина, но и возделывать собственные участки. Впервые за многие десятилетия они почувствовали себя в безопасности.

Этим утром группа кикуйю, собравшись в кружок у небольшого костра, мирно подтрунивала над «зловонными» масаи. Если повезет, у извечных врагов кикуйю отберут ворованную землю.

Взошло солнце; вдоль улицы протянулись длинные тени. Двое фонарщиков начали гасить масляные лампы у входа в государственное здание. Очередь к Королевскому театру росла и привлекала всеобщее внимание. Сюда начали сходиться зеваки, группируясь по расовому и племенному признакам. Торговцы-арабы предлагали слоновую кость и серебряные брелоки. Индийские купцы посылали к стоящим в очереди слуг с чаем и печеньем на медных подносах. Верхом на зебре явился первый фотограф Найроби; сзади трусил помощник с тяжелой камерой. Репортеры из «Восточно-африканского штандарта» и «Ассошиэйтед пресс» расплачивались за интервью напитками. Они называли предстоящую лотерею величайшей – после броска на Оклахому – сделкой с недвижимостью.

Седобородый писарь-сикх, которому чалма придавала величественный вид, поставил свой стол под палисандровым деревом, удобно расположив на нем письменные принадлежности. Заказчик, которому понадобилось написать родственникам в Бомбей, склонился над стариком и оперся локтем о стол, закусив нижнюю губу и подперев ладонью подбородок. Потом воздел глаза к небу и начал диктовать нечто выспренне-лирическое: ученый индус поправит, если что не так.

Все оживились, когда к голове очереди проследовали четыре женщины – единственные представительницы слабого пола, допущенные к участию в лотерее. Эти женщины служили в Добровольных санитарных частях – как Гвенн Луэллин, перевозили раненых. Огрубевшие от непосильной работы, привыкшие под артобстрелом сражаться с перегруженными «рено» и «фордами», а по прибытии на перевязочные пункты вытаскивать своих окровавленных пассажиров вперемешку с трупами, эти женщины были достойны жизни в Африке.

Около девяти часов прибыл Джеймс Хартшорн в губернаторском автомобиле с опущенным верхом. Его сопровождали двое молодых секретарей из Министерства по делам заморских территорий. Они привезли с собой пузатый бочонок. Восемь черных констеблей в коротких, безукоризненно отутюженных брюках и сверкающих кожаных куртках заставили очередь перед двойными дверями театра посторониться. На чиновнике земельного управления были тесный полотняный костюм-тройка, галстук в полоску и тропический шлем.

– Простите, сэр, можно взглянуть на карту? – обратился к нему один солдат. Хартшорн не удостоил его ответом. Когда констебли захлопнули за ним двери, он осмотрел зал и с неудовольствием отметил, что в каждом окне за ним во все глаза наблюдают африканцы. В глубине зала расположилась узкая сцена. Считая кресла в ложах и бельэтаже, а также скамьи в партере и оркестровой яме, Королевский театр вмещал двести человек.

– Поставьте у двери несколько столов, – распорядился Хартшорн. – Требуйте от каждого, чтобы предъявил демобилизационное удостоверение и свидетельство из отборочной комиссии. Я не могу верить всем подряд. Эта шпана глазом не моргнет – убьет за клочок земли.

После проверки участники лотереи должны были по очереди подходить к установленному на сцене вращающемуся барабану. Проигравшим достанутся чистые карточки. Выигрышные были пронумерованы от одного до четырехсот: эти цифры указывали порядковый номер, под которым счастливчики будут выбирать участки из каталога, подготовленного ведомством Хартшорна. В каталоге указывались площадь угодий, высота над уровнем моря, арендная плата, технические характеристики и рекомендации по использованию. На выбор предлагались две альтернативы: «земледелие и скотоводство» и «выращивание льна или кофе». Никаких сведений об африканском населении и местных обычаях. Крупные племена уже получили свои резервации, а мелкие по-прежнему селились где попало.

Земельные участки разделили на две категории. Небольшие фермы площадью до ста шестидесяти акров отдавались даром, если не считать символической арендной платы: одна рупия за десять акров в год. Во вторую категорию вошли фермы покрупнее, по цене фунт стерлингов за три акра, или тринадцать рупий. Из тысячи трехсот ферм семьсот должны были распределяться по лотерее в Найроби, а остальные шестьсот – в Лондоне. Все участки сдавались в аренду сроком на 999 лет; владельцам вменялось в обязанность вкладывать средства в постройки и культивацию земли.

Алан Луэллин твердо решил претендовать на большую ферму. Перед этим ему пришлось пять дней вести изнурительный торг с жирным ростовщиком из Гоа Раджи да Сузой.

«Один заем – за саму ферму, под залог права владения, – втолковывал да Суза Луэллину, грозя пальцем и диктуя текст договора писцу-сикху. – А второй – естественно, за большие проценты – за содержание и развитие. Под залог твоей пенсии по ранению – хотя ее и недостаточно».

Так как индийцам и гоанцам не разрешалось приобретать недвижимость за городской чертой, да Суза и его соотечественники были вынуждены пробираться к цели окольными путями. Сам да Суза выступал как банкир и маклер от лица многих азиатских ростовщиков и коммерсантов, среди которых не последнюю роль играл гоанец из Наньюки Оливио Фонсека Алаведо. Эти люди вкладывали деньги как кредиторы, а не как владельцы. Со временем они найдут способ узаконить право владения землей.

«Англичане называют это честной игрой, – желчно размышлял да Суза. – Перевезти в Восточную Африку тридцать тысяч индийских кули на строительство железной дороги – при этом тысячи надорвались и погибли. Разрешить привилегированной индийской касте – гоанцам – открыть свое дело. Однако лишить их возможности владеть богатством из богатств – землей – под тем предлогом, что это огорчило бы африканцев». Сам лицемер, да Суза не мог не считать это верхом лицемерия. Его восхищало представление британцев о «землях Британской короны» – иначе говоря, колониях. Это же надо придумать: будто землей в Африке – и во всем мире – владеет никому не известный островной король!

Устремив взгляд через улицу, стараясь не смешиваться с грязными кикуйю, Раджи да Суза внимательно наблюдал за очередью, особенно Луэллином и другими своими клиентами. Как это английские солдаты пропустили женщин вперед?

Луэллин вызывал у да Сузы большие сомнения. Кожа да кости – не слишком подходит для предстоящих трудностей. Если выиграет, придется за ним присматривать. В то же время, этот ветеран наивен и безнадежно честен. Случись ему вытянуть счастливый билет, он вызовет жену и будет вкалывать, не поднимая головы, как осел у колодца. Как говорил отец да Сузы: «Бывает, самый худой осел идет дальше всех».

В Индии англичане брали деньги и не смотрели, кто покупает землю, лишь бы индийцы вкалывали. Здесь же, в Африке, да Сузе придется покрутиться.

– Откройте дверь и запускайте этот сброд – только не всех сразу, – распорядился Хартшорн.

Толпа рванула к входу. Констебли с трудом сдерживали ее напор, впуская по одному, пока в зал не набилось четыре сотни возбужденных претендентов. Остальные отмечались у дверей и присоединялись к разгоряченной, взволнованной массе.

– Лейтенант Джордж Хеннел, капитан Генри Дьюберли, доктор Гарольд Фицгиббонс, – выкликал Хартшорн, вытаскивая карточки с именами и бросая помощникам. Крики радости и стоны отчаяния заполнили театр и рвались на улицу. С каждым счастливым номером оставалось меньше шансов на выигрыш.

Ближе к вечеру все было почти кончено. Плотно подкрепившись за кулисами светлым пивом и бутербродами, Хартшорн наблюдал за регистрацией новоявленных счастливчиков. Обводя взглядом толпу суетящихся оборванцев, он дивился: почему это он работает, а они получают землю? Разве он не имеет права на свою часть Африки? И он ее получит – даже если для этого придется иметь дело с темными личностями наподобие плантатора из Мозамбика. Корчит из себя португальского аристократа – будто такие существуют в природе! Как иностранцу, Фонсеке приходилось иметь дело с земельным управлением. И недаром.

– Алан Луэллин, – вызвал Хартшорн одного из последних участников. Ошеломленный Алан схватил свой счастливый билет и устремился к выходу.

На улице его ждал Раджи да Суза. Четверо или пятеро его клиентов уже проиграли и с горя ринулись по улице Виктории в бар отеля «Нью-Стэнли».

Он увидел Алана Луэллина. Тот ошалело моргал: солнечный свет ослепил его. Заметив гоанца, он поднял вверх карточку с номером. Да Суза обрел победителя! Но для тщедушного жителя Уэльса даже счастье стало непосильной ношей. Он был все так же бледен. Темные волосы свисали на воспаленные глаза.

Да Суза повел его вдоль по улице, одолжил несколько монет на телеграмму жене и спешно связал его долговым обязательством на кабальных условиях. Впрочем, напомнил себе да Суза, у Луэллина должно сложиться впечатление, будто он – полновластный хозяин фермы. Иначе кто же будет стараться? А присматривать за Луэллином будет знакомый да Сузы – африканец по имени Артур. Пусть поработает на его подворье.

Следующим этапом стал выбор фермы. Луэллин был сорок седьмым. И тут уж все зависело от того, чтобы знать об участке больше, чем написано в каталоге.

Да Сузе сроду не приходилось слышать, чтобы кто-то честно описывал свой товар, даже если это была обыкновенная приправа. От приятелей и должников среди правительственных служащих (главным образом индийцев и гоанцев) он знал: и сегодня не ожидается исключений из древнего правила. С их помощью он провел свое расследование – не сказать доскональное, но объективнее каталога. Слушая, что выбирали первые сорок шесть очередников, он вычеркивал пункт за пунктом – то цедя сквозь зубы проклятия, то удовлетворенно кивая.

– Наша очередь! – жарко прошептал да Суза на ухо Луэллину и схватил за руку, но тотчас отдернул: это же не рука, а голая кость! Часы показывали половину десятого вечера. Фонарщики только что закончили обход.

– Если вам нужны мои деньги, мистер Луэллин, вы возьмете участок номер восемьдесят восемь. Он у воды; вы непременно разбогатеете.

Измученный, чувствуя, как пульсирует кровь в жилах, Алан Луэллин молча кивнул. Он вновь вошел в Королевский театр. Думая о Гвенн, выбрал участок номер восемьдесят восемь. Две тысячи двести акров земли на реке Эвасо-Нгиро. Он вложил – с помощью да Сузы – семьсот тридцать три фунтов стерлингов в будущее его семьи в Африке. И не пожалеет усилий.

Глава 6

Пароход «Гарт-касл» уверенно держал курс на юг, мимо берегов Франции, Испании и Португалии. Его палубы вместили четыреста двадцать человек – переселенцев и прочих пассажиров. Он вошел через Гибралтарский пролив в Средиземное море. После загрузки углем в Порт-Саиде прошел Суэцкий канал и двинулся дальше на юг: по оживленному Красному морю и открытым водам Индийского океана, – чтобы в конце концов бросить якорь в восточно-африканских портах Момбасе и Дар-эс-Саламе.

Энтон Райдер нанялся младшим стюардом и зарабатывал на проезд, надраивая умывальные комнаты и столовые на этой видавшей виды посудине. Его заставили подписать контракт на «туда и обратно»; разумеется, он скрыл от вербовщика, что намерен сбежать в Момбасе. Среди вони и грязи, сопутствующих его нынешней профессии, Энтон мог думать только об одном: как он явится свободным человеком в Африку. Ему исполнилось восемнадцать; он вытянулся и возмужал, а проработав год портовым грузчиком в Портсмуте, стал обладателем рук и плеч профессионального боксера.

По вечерам, заканчивая уборку (по палубе в это время слонялись изнемогающие от жары пассажиры), Энтон забирался на место впередсмотрящего на передней мачте, где приходилось постоянно уклоняться от копоти из единственной дымовой трубы. Далеко внизу подрагивало битком набитое судно, а черная равнина моря сливалась с черной равниной ночного неба. Куря сигарету и любуясь луной и звездами южного полушария, юноша забывал обо всем на свете. После того как они миновали Судан и Эфиопию, ночное небо стало будто бы даже яснее и просторнее.

Однажды ночью, после более чем трехнедельного плавания, их пароход приблизился к берегу, чтобы обогнуть мыс Сомали. Фосфоресцирующий океан сверкал и искрился. Ветер доносил до них горячее, благоухающее дыхание пустыни. Вздымались валы. Энтон упивался ароматами Африки.

Он закрыл глаза и припомнил путевые дневники бывалых охотников, которые некогда читал при свете масляной лампы. Девятнадцатилетний Фредерик Селоуз пустился один за тысячи миль, имея при себе двустволку и пару фунтов чая. Гордон Кемлинг с одним лишь ножом и кожаным ремнем нырнул в Лимпопо, чтобы вытащить раненого гиппопотама. Выпадут ли на его долю такие же приключения? Готов ли он к встрече с ними? Иногда в такие моменты Энтон ощущал холодок под ложечкой. Он хорошо знал биографию Селоуза – тот учился в английской школе-интернате и ложился спать на деревянном полу рядом с кроватью. Однажды его застал директор и спросил, в чем дело. Селоуз объяснил: «Сэр, я мечтаю поохотиться в Африке и усиленно закаляюсь: ведь придется спать на земле».

Энтон вздохнул. Уже сейчас он в воображении видел перед собой бескрайнее, поросшее пыльным сухим кустарником пространство – буш – и экзотических животных.

В его мечты ворвалось чье-то пение. На нижней палубе несколько человек – очевидно, ирландцев – от души выводили старинную солдатскую песню:

 
«Она была нежной и милой,
Но злая подкралась напасть:
Девчонку навеки сгубила
Эсквайра преступная страсть».
 

Энтон знал: паровое судно «Гарт-касл» было построено в 1910 году для рейсов дальнего плавания: Саутгемптон – Бомбей и обратно. Имея грузоподъемность 7600 тонн, оно было рассчитано на перевозку двухсот семидесяти пассажиров двух классов – первого и третьего. В 1914 году, приспособленное для военных нужд, судно доставляло в Англию свою долю индийских солдат (всего миллион человек), а на обратном пути честно отвозило домой раненых. Возвращаясь в Бомбей, индийцы уносили с собой два самых ярких воспоминания от метрополии: полные грязной Жижи окопы Франции и проржавевшие больничные каюты «Гарт-касла».

В 1919-м Министерству по делам заморских территорий понадобился транспорт для доставки солдат-переселенцев и их семей в Африку. «Гарт-касл» идеально подходил для этой цели.

Разместившись на нижней палубе, где из-за постоянной вибрации от двигателей раскачивались гамаки и на переборках ослабевали заклепки, товарищи Энтона по плаванию обсуждали индийцев.

– Если даже задраить бортовые иллюминаторы, – сказал один матрос, – здесь еще долго будет вонять гангреной и карри. Я не удивлюсь, если в трюме еще валяются трупы.

– А я, – подхватил другой, – как запрут двери, так и слышу, как они охают и что-то там лопочут на хинди.

Кроме замужних женщин, на борту находилось сорок пять невест, по собственному почину пустившихся в плавание к своим женихам, обосновавшимся в Момбасе или Найроби. Не успело судно выйти из Гибралтарского пролива, как за каждой из них уже отчаянно ухлестывали холостые бывшие солдаты.

Однажды вечером со своего наблюдательного пункта Энтон увидел беспалубную спасательную шлюпку. Подвешенная на цепях, белая деревянная шлюпка раскачивалась, словно гигантская колыбель. Внутри устроились солдат и чья-то нетерпеливая невеста. Мятая блузка девушки валялась рядом с мужскими брюками на носу лодки. Лежа на спине, девушка глянула вверх и заметила Энтона. К его величайшему удивлению, она улыбнулась и помахала рукой.

На другой день она дружески заговорила с Энтоном на палубе:

– Это ты сидел на небе или мне померещилось?

– Вам не померещилось, мисс.

– Откуда мне знать: ждет меня Чарли или нет? – оправдывалась девушка. – Не оставаться же в Африке одной – и без земли, и без мужчины. Как думаешь?

– Да, наверное.

– Подруга называет эту поездку последним шансом весело провести время. Хочешь, познакомлю?

Энтон залился краской, а девушка по-прежнему дружелюбно смотрела на него. Он с волнением вспомнил, как белы и соблазнительны были ее груди в спасательной шлюпке.

– Ты в ее вкусе, – ободрила девушка.

Однако позднее, встретив обеих подруг, Энтон абсолютно ничего не почувствовал, и знакомство не состоялось.

* * *

Гвенн Луэллин стащила через голову шерстяную фуфайку. Слава Богу, соседка по каюте ушла на палубу. Оставшись в одном корсете, чулках и туфлях, Гвенн посмотрелась в висевшее на стене треснувшее зеркало. Обычно у нее не было ни времени, ни желания любоваться своим отражением. Но на борту «Гарт-касла» ей, впервые с тех пор, как началась война, выпало несколько свободных часов. Она тревожилась за мужа, за их будущее. Найдет ли Алан ее по-прежнему привлекательной?

Тусклое освещение как будто задалось целью щадить ее самолюбие. Она чувствовала себя далеко не в лучшей форме. В душной каюте в центральной части судна было нечем дышать. В столовых и туалетах накурено – и пропасть народу. Все у всех на виду. Невозможно даже толком помыться. Одна радость – стоя на палубе, любоваться океаном. Но и там трудно уединиться.

Один из пассажиров не давал Гвенн проходу. Их было двое братьев – выпивох и, как поговаривали, бандитов. Тот, что ухлестывал за ней, пугал ее дикой напористостью. Он будто бы воевал вместе с ее мужем – и под этим предлогом следовал за ней по пятам. Каждую минуту она ожидала какой-нибудь выходки.

За время путешествия ее лицо и руки обрели свой природный цвет. Кожа на высоких скулах посвежела, но щеки оставались впалыми. Пухлые губы побледнели. Круги под глазами не стерлись полностью. Война еще не отпустила ее. А Алана?

Гвенн выпрямила спину и перевела взгляд на длинную шею и угловатые, немного мальчишеские плечи. Потом на груди – вот они нисколько не изменились. Не слишком велики, но по-прежнему упруги и красивой формы. Нижние ребра немного выступали над плоским животом и точеной талией. Гвенн нахмурилась. Стоит ей похудеть, как начинают выпирать ребра. Хорошо бы набрать несколько фунтов до встречи с Аланом. Но вообще-то и так неплохо для двадцати семи лет. Временами на Гвенн накатывало чувство неприкаянности – тело тосковало по мужчине. И по ребенку.

Она облизнула, а потом немного покусала губы – они порозовели. Поправила рыжеватые волосы. Повернула голову в одну, другую сторону, задрала подбородок. Вгляделась в свои глаза – по уверениям бабушки, самое красивое, что у нее было, – но не смогла толком определить цвет.

У двери послышался шум. Гвенн замерла, остро ощущая свою наготу. Потом вскочила и сдернула с узкой койки халат. Кто-то замолотил тяжелым кулаком по металлической двери. Спохватившись, Гвенн бросилась задвигать щеколду, но было поздно. Ручка повернулась. Господи, хоть бы не он!

– А вот и я, – возвестил ирландец, рывком отворяя дверь. – Мик.

Гвенн осталась стоять в узком проходе. Слава Богу, она успела туго завязать пояс халата. Крупный рыжеволосый мужчина заполнил собою дверной проем. Гвенн преградила ему дорогу. Он наклонился и стиснул ее плечо.

Гвенн дернула плечом, чтобы стряхнуть его лапищу. От мужчины несло перегаром и кислым потом.

– Я просила оставить меня в покое, мистер Рейли.

– Мы только посидим на твоей койке и выпьем. – Рейли осклабился и вытащил из кармана бутылку. Гвенн старалась не замечать его неровные желтые зубы. Свободной рукой он облапил ее талию.

Женщина вздрогнула, но осталась стоять на пороге, чтобы не дать ему войти и захлопнуть дверь. К счастью, по коридору кто-то шел. Это была ее соседка с двумя матросами.

– Всего хорошего, мистер Рейли, – громко произнесла Гвенн. – Прощайте.

– Не беспокойся, детка, я еще вернусь, – посулил он и, потрепав ее по щеке, отчалил.

* * *

Энтон упорно искал среди членов экипажа таких, кто мог бы рассказать ему об Африке. Большинство знали только порты: Момбасу, Лоренсу-Маркиш, Порт-Элизабет да Кейптаун, и то их воспоминания не шли дальше нескольких развеселых денечков на берегу. Один лишь судовой врач мог поделиться полезными сведениями.

– В Момбасе будет ничуть не легче, чем в Помпи, мой мальчик, – изрек этот седовласый джентльмен, пальцем мешая виски. – Всю знакомую тебе работу – то есть тяжелую физическую – выполняют черные. Белому трудно устроиться – разве что на ферме, а какой смысл, если это не твоя земля? Что ты еще умеешь?

– Охотиться, – ответил Энтон. – А как насчет добычи слоновой кости? Или золота?

– Если говорить о золоте, то покамест находят только разрозненные крупицы – в одном, другом месте. Зато золотоискатели прибывают пачками, с каждым пароходом. Бедняги! А слоновая кость перестала быть прибыльным делом. Это раньше слоны так и путались под ногами – знай добывай бивни. Сегодня еще можно разбогатеть на львиных шкурах и мясе антилоп, но у этого промысла нет будущего. Опять-таки, раньше можно было наняться проводником к богачам, прибывающим на сафари, но с началом войны и эта лавочка закрылась. Ни у кого нет таких денег.

– Что-нибудь придумаю, – откликнулся Энтон. Как бы там ни было, в Африке вряд ли будет хуже, чем в зачуханной клетке – Англии.

Однажды вечером, после беседы с доктором, Энтон спускался по трапу, соединяющему пассажирскую палубу с нижней. Внезапно до его ушей донесся душераздирающий женский крик. Он замер, прислушиваясь. Крик повторился – на этот раз приглушенный, но не менее ужасный. Энтон в несколько прыжков добежал до каюты.

Он рванул дверь и увидел рыжего верзилу, который всей своей жирной тушей навис над распростертой на полу женщиной, бившейся в истерике.

Насильник с размаху хлестнул свою жертву по лицу. Она ударилась головой о стальную палубу. Растерзанная блузка валялась под голыми коленями мужчины – там же, где его ремень и брюки. Длинная юбка и изодранное в клочья белье сбились у женщины на животе. Он все еще был у нее внутри.

– Пошел вон! – гаркнул Энтон, делая шаг вперед. – Оставь ее в покое!

Мужчина освободил одну руку и сильно надавил женщине на грудь, пригвождая ее к полу. Другой рукой он схватил ее воздетые над головой запястья. Женщина продолжала вопить и отчаянно извиваться. Зеленые глаза яростно сверкали сквозь растрепанные, песочного цвета волосы.

После секундного замешательства Энтон почувствовал, как всем его существом овладевает гнев. Мускулы отвердели.

– Катись к чертовой матери! – прорычал верзила.

Юноша обхватил руками его мокрую от пота голову и впервые в жизни ощутил удушливый запах секса. Локтем правой руки он защемил мерзкую рожу противника Бандит уцепился за его ремень и попытался повалить Энтона на пол. Юноша ухватил его за бычью шею – что-то хрустнуло. Насильник заорал благим матом и отделился от женщины. Она откатилась к металлической койке.

Разъяренный насильник с трудом поднялся на ноги. Мясистое, в складках жира и мускулов, его тело было сплошь усеяно веснушками и покрыто липкой рыжей шерстью. Энтон загородил собой женщину и, сжавшись в пружинистый комок, выхватил свой цыганский нож – чури. Насильник ринулся вперед, но промахнулся. Лезвие полоснуло его по подбородку. Он с трудом развернулся в тесной каюте. Маленькие прищуренные глазки не отрывались от ножа. Громила стоял, тяжело пыхтя и глядя в синие глаза юноши.

– Добавить? – спросил тот.

– Ну, парень, я тебе припомню! Ты мне еще заплатишь!

По шее насильника текла кровь. Он влез в свои брюки и потопал к двери.

– Проговоришься – убью!

Энтон укрыл рыдающую женщину простыней и уложил на койку. Она со стоном отвернулась к стене и, плохо сознавая, что делает, с силой ударила кулаком о металлическую переборку. В Энтоне боролись боязнь показаться назойливым и желание помочь. Он неуверенно направился к двери. Тело женщины все еще сотрясали рыдания, и она молотила по стене кулаками.

– Я за водой, – тихо произнес Энтон.

Едва он вышел, Гвенн вырвало на стену.

Энтон принес ведро, мыло и полотенце и оставил в каюте, настояв, чтобы женщина заперла за ним дверь. Когда она потянулась за полотенцем, перед ним на какую-то долю секунды мелькнул ее обнаженный торс. Пристыженный, он поспешил уйти.

На другой день, занятый своей обычной работой, Энтон увидел на открытой палубе группу рогочущих «томми» и среди них – знакомую тушу ирландца. Рядом стоял еще один рыжий исполин, похожий на этого. «Братья, что ли?» Бандит с поцарапанной физиономией поднял голову и вонзил в него заплывшие жиром глазки. Энтон отвернулся.

Вечером он увидел в столовой третьего класса одиноко сидящую жертву. Пораженный ее красотой, он невольно припомнил тепло и аромат ее кожи, упругую девичью грудь. Ему стало стыдно. Да и она ли это?

У нее были ясные глаза цвета зеленых яблок. Высокая, стройная, с нежным овалом лица, женщина казалась на шесть-восемь лет старше него. Она была прекрасна – даже синяк на скуле не мог этого изменить. Энтон неловко закружил по залу со стопкой грязных тарелок. Женщина встала и подошла к нему.

– Я должна вас поблагодарить. Это какой-то кошмар. Не могу поверить, что это действительно произошло. – Она подняла на Энтона полные слез глаза. – Вы так молоды. Меня зовут Гвенн Луэллин.

– Энтон Райдер.

Гвенн пришлось сделать паузу, чтобы справиться с волнением. Воспоминания о пережитом позоре были слишком свежи в памяти. Она вспыхнула, однако уже через минуту овладела собой. Нельзя позволить этому мерзавцу сломать ей жизнь! И она почти спокойно добавила:

– Я еду к мужу в Восточную Африку. Прошу вас никому и никогда не рассказывать. Дайте честное слово. Этот подонок встречался с моим мужем на фронте. Говорят, они с братом убили двух человек в Голуэе и на другой день завербовались. Будьте осторожны!

* * *

Несмотря на занятость, Энтон явственно ощущал, как пассажирами овладевает приятное возбуждение: близилось Рождество. И Момбаса.