Текст книги "Отель «Белый носорог»"

Автор книги: Барт Булл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

Глава 27

Указывая тростью на кучу брошенного инвентаря в канаве близ «Белого носорога», Адам Пенфолд со вздохом произнес:

– Остатки былой роскоши. Все, что осталось от моей фермы. Иногда мне кажется, что я с тем же успехом мог бы разводить малину на развалинах Карфагена. Может, мы не созданы для жизни в Африке?

Пенфолд подвел Энтона с Эрнстом к ржавому культиватору.

– Эта свалка – результат пятнадцатилетнего эксперимента – моих попыток стать своим на этой чертовой земле. Каждый кусок металла стоил мне нескольких акров земли в Уилтшире. Я наделал кучу ошибок, а как уедешь? Всякий раз, когда Сисси требует паковать вещи, я закрываю глаза и вдыхаю здешние ароматы. Опять же, работа. Мой отель.

– Ваши английские друзья не постеснялись вышвырнуть меня с моей собственной фермы, – пробурчал Эрнст.

Энтон был настроен на практический лад.

– А это что?

Он потыкал палочкой в груду кофемолок, лущилок и приспособлений для прополки от Резерфорда. Над всем этим богатством возвышался сепаратор «Динго».

– Моя любимая машинка для очистки кофейных зерен. Но после того как гусеница озимой совки сожрала зерна, мы использовали ее для чего угодно, только не по назначению. Кончилось тем, что поварята покорежили лезвия и ее пришлось выбросить. А что касается «Динго», то в хорошую погоду старушка перерабатывала по пятнадцать галлонов в час.

– Нельзя ли тут что-нибудь починить? Может, Гвенн пригодилось бы.

– В коляске нет места для всякого хлама, – буркнул Эрнст.

– Можно отправить ей льнотрепалку «Спидо» и насос от Майерса. Отличная вещь. Я все равно отдаю инвалидам, что ни попросят. Они тут нынче проезжали в своем фургоне – тяжелое зрелище! Марш обреченных. Будет чудо, если у них что-нибудь получится. Они забрали мою гордость – ветряную мельницу. Правда, там не хватает пары лопастей.

Эрнст схватил Энтона за плечо.

– Нам пора ехать. Меня тошнит от этой мертвечины. И потом, я уже не в том возрасте, когда ночуют без палатки, доброго повара и пары молодых бабенок.

Они вернулись в отель. Эрнст проверил свой «эксельсиор». Переднее крыло отсутствовало, но вообще мотоцикл был в полном порядке и блестел как новенький.

Весь день Энтон грезил о Гвенн. Она являлась ему сердитой, с расстегнутой блузкой и крошками творога в волосах.

С веранды сошла Анунциата и приблизилась к нему. Конечно, она все понимает. Энтона все еще тянуло к ней, и он весь напрягся, когда она положила руку ему на грудь, а затем поцеловала, всем телом прижавшись к нему.

– Синеглазик, мой непобедимый рыцарь.

Анунциата оторвалась от Энтона и робко заглянула ему в глаза.

Эрнст оседлал своего железного коня и завел мотор. Энтон кое-как втиснулся в коляску, между двумя немецкими винтовками. Пенфолд подал ему вещмешок. Машина взревела и выстрелила выхлопными газами.

– Без переднего крыла, – громко проворчал Эрнст, надевая авиаторские очки, – порадуешься, что запасся добрыми немецкими окулярами. А вот для твоих синих глаз у меня ничего нет, мой юный англичанин.

Из отеля вышел Оливио и, быстро перебирая маленькими ножками, приблизился к мотоциклу. За ним поваренок нес дергающийся мешок.

– Куры, – задыхаясь, пояснил Оливио. – Четыре живых цыпленка для дорогой миссис Луэллин. Передайте ей, мистер Энтон, что мы постараемся достать все, что ей будет нужно. Вот документ на кредит в индийском магазине. Это скромный магазинчик, но кое-что у них все-таки имеется.

Оливио привязал брыкающийся мешок к коляске позади Энтона. «Эксельсиор» сорвался с места. Поваренок захлопал в ладоши. Гости «Белого носорога» подняли в воздух стаканы и помахали им с веранды.

– Скажите Гвенн, что она может приезжать в любое время, с ребенком и все такое прочее! Старая колыбелька ждет! – прокричал вслед хозяин «Белого носорога» и с грустью добавил про себя: «Ею так ни разу и не воспользовались!»

– Если из этих цыплят выйдет что-то путное, – брюзжал Эрнст, – я лично их зажарю.

Мотоцикл устремился вниз по пыльной дороге.

– Guter Gott [15]15
  Guter Gott! – Боже милосердный! (нем.).


[Закрыть], английские калеки! – воскликнул Эрнст несколько часов спустя. «Эксельсиор» на огромной скорости огибал скалу. За поворотом их глазам открылись широкая река и – всего в нескольких ярдах от дороги – высокий обрывистый берег. Прищурившись, Энтон всматривался в поднятое колесами мотоцикла облако пыли. Он различил мутную воду и сырой песок с разбросанными по нему опрокинутыми фургонами, воловьими упряжками и людьми.

Коляска подскочила, наткнувшись на корень фигового дерева. Эрнст резко затормозил и слетел сначала на берег, а затем – прямо в воду. Энтон вылетел из коляски.

Сидя в мутной воде, он беспомощно смотрел, как течение уносит мешок с цыплятами. Бедные пассажиры отчаянно трепыхались. Какой-то человек схватил мешок и выбросил на берег.

– Небольшая ванна не повредит, сынок, – весело произнес одноногий солдат и протянул Энтону руку помощи. Его костыль глубоко увяз в песке. – Ребята кличут меня «капитан Джос». Я видел тебя в «Белом носороге».

Неподалеку человек двенадцать мужчин ставили «эксельсиор» на колеса. Энтон склонился над Эрнстом – тот выплюнул песок, потрогал правую ключицу и застонал от боли.

– Они таки добились своего. Мне капут. Эти английские свиньи меня достали. Четыре года войны – и все кости целы. И что же? Теперь я ломаю шею, стараясь не раздавить бродячий английский госпиталь!

Энтон перевел его на другой берег, где ждала запряженная четверкой мулов шотландская повозка «скорой помощи» с большим белым крестом на борту. Очевидно, она только что перебралась через реку – как раз перед тем, как опрокинулась первая перегруженная повозка со скарбом инвалидов.

К сиденью врача была привязана клетка с откормленным оранжево-зеленым попугаем. Птица чистила крючковатым клювом перышки. Чуть подальше, между двумя ящиками с медикаментами на носилках лежал человек. Врач – долговязый и тощий как жердь – со вздохом спустился на землю.

– Парад увечий никогда не кончится. Моя фамилия Фицгиббонс, военврач. Второй Ланкаширский.

Опираясь на плечо Энтона, Эрнст прищелкнул каблуками и вздернул подбородок.

– Капитан фон Деккен, Третий полевой, Германская колониальная армия.

– У моего друга сломана ключица, – сообщил Энтон.

– Если только вы – не дипломированный хирург, юноша, позвольте мне самому поставить диагноз. – Врач взял у Энтона нож и одним махом рассек сзади рубашку. – Выгружайте обе аптечки. Постелите сверху одеяло и положите этого горе-мотоциклиста на его толстый живот.

Энтон подчинился. А потом бросился к реке – вытаскивать из воды винтовки. Кругом барахтались люди и животные. Убедившись в том, что «эксельсиор» благополучно доставили на берег, Энтон вернулся к санитарному фургону. Как-то там Гвенн? Сколько они здесь проторчат?

– Чем я могу помочь?

Острая кость распирала Эрнсту плечо подобно тому, как большой палец выпирает из-под одеяла.

– По-моему, у тебя должно лучше получаться с четвероногими, – проворчал Фицгиббонс, возвращая Энтону нож. На него вдруг напал сильнейший кашель; худая грудь заходила ходуном. Он сел на подножку и зажал рот ладонями.

Наконец приступ кончился. Врач отер рот рукавом и посмотрел на немца.

– Прошу прощения, это ваш горчичный газ. Ну, а теперь, парень, беги к реке и позови Бевиса. Он тут самый опрятный – даром что однорукий. Хоть твой приятель и колбасник, попробуем его починить.

– Держи колбасника! – заверещал попугай. – Держи колбасника!

– Не обращайте на Кайзера внимания, – сказал врач. – В его лексиконе всего две фразы.

Эрнст пришел в негодование.

– Как вы посмели назвать мерзкую птицу именем императора?

Фицгиббонс зажал ему рот и нос повязкой, пропитанной хлороформом.

– Пусть Бевис приведет кого-нибудь покрепче. Я хочу сделать твоему приятелю растяжку. Это не совсем то, о чем он всю жизнь мечтал, но все-таки не нож. У него и так не шибко эстетичный вид.

– Под нож его! – заголосила птица. – Под нож его!

Весь вечер, пока врач возился с Эрнстом и другими больными, Энтон помогал инвалидам разгружать тяжелые фургоны и связывать попарно самых крепких волов. Наконец тридцать два вола и дюжина мужчин вытащили из реки и снова загрузили повозки. Офицер из транспортной службы проверил каждую и проследил, чтобы животных накормили. Поставили палатки. Зажгли лампы. Время от времени то один, то другой наведывался к врачу.

Энтон сел на землю рядом с Эрнстом и стал чистить винтовку. Закутанный в одеяло, немец устроился на походном стуле. Левая рука была на перевязи. Голову он откинул назад. Из открытого рта доносились булькающие звуки.

– Повар! – позвал Джослин. – Хорошая новость! У одного мула сломана нога! Заколи его и приготовь жаркое. Смотри только, не попорть шкуру.

– Правильно, капитан Джос. – По лагерю пронеслось эхо одиночного выстрела. – Как быть с мозгами и требухой?

– Нам приходилось глотать и похуже, приятель, – ответил, отрываясь от карт, одноглазый «томми». Огонь костра выхватил из темноты его бледное лицо с черной повязкой. Он пустил по кругу бутылку матросского рома.

– Давайте зажарим цыплят, – предложил кто-кто.

– Извините, сэр, – возразил Энтон, – это подарок для друга. Завтра я добуду вам мясо.

Он с наслаждением вдыхал аромат фасоли, мяса и лука, к которому примешивался запах горящих дров. Ветераны разложили по тарелкам жаркое с гарниром из дикого шпината. По всему лагерю слышался звук ложек, скребущих по дну тарелок. Дальний рык леопарда напомнил Энтону об Абердарах и горе Кения.

Он принес Эрнсту еду. И подергал за здоровую руку, чтобы разбудить.

– А? Что со мной сделал этот мясник – твой соотечественник? Достань чего-нибудь выпить, пока я ем эту бурду.

– Если бы я был мясником, капитан, – послышалось из темноты, – вы бы уже были в кастрюле.

– Там колбасникам и место, – поддакнул одноглазый. – На всех бы хватило.

Он передал Эрнсту ром и, сходив в палатку, вернулся с аккордеоном.

– Подобрал в вашем окопе. Единственное, что не воняло. Спойте с нами – или отдельно. Ребята, что вам сыграть?

– «Вальсирующую Матильду».

И все запели.

Энтон вспомнил цыганские песни под гитару, Ленареса и сказки у костра. Глаза заблестели. Он поймал на себе взгляд Эрнста и подмигнул.

– Твоя очередь, – сказал Эрнсту одноглазый.

– Я знаю только одну песню, – чопорно отозвался немец, застегивая здоровой рукой грязный воротничок.

Энтона поразила грусть в голосе друга. Эрнст оперся на его плечо и со стоном поднялся.

– «Гей, сафари!»– объявил он название любимого марша Германской колониальной армии.

Все в лагере притихли. Английские солдаты молча смотрели друг на друга. Фицгиббонс подавил кашель. Энтон по-прежнему вслушивался в темноту, но рык леопарда смолк, слышалось лишь шарканье мулов да визг древесных даманов. Завтра он увидит Гвенн.

Энтон подхватил песню.

* * *

– Если руки теплые, Гвенн-саиб, корова даст больше молока, – учила ее Вики, подставляя руки под мощную струю коровьей мочи.

Гвенн последовала ее примеру. Потом женщины приступили к дойке.

В двадцати ярдах от них, там, где самбуру нашел воду, вырыли яму глубиной восемь футов и окружили стеной из терновника. Сейчас в яме, по пояс в воде, стоял молодой самбуру и передавал наверх воду в кожаных корзинах. Двое парней выливали ее в узкий деревянный желоб – поилку для крупного рогатого скота, ослов и коз. Два стреноженных верблюда со снисходительно-терпеливым видом жевали жвачку.

– Настанет день, Виктория, мы заведем на ферме самых лучших коров, – пообещала Гвенн. – Фризской породы. Если повезет, с примесью джерсийской крови. Тогда у нас будет наконец желтое масло. А сливки – такие жирные, хоть ложку ставь. Так говорила моя бабушка. То-то Велли наестся!

Закутанный в старое армейское одеяло, Веллингтон Луэллин лежал под акацией и переводил зеленые глаза с одной женщины на другую. Ему исполнилось два месяца. У него были рыжие кудряшки и две отчетливые ямочки на щеках. Длинный нос подрагивал от запаха парного молока. Он замахал пухлыми ручонками, требуя внимания. Возвращаясь поздно вечером домой – с тыквенной бутылью в одной руке и тяпкой в другой, – Гвенн часто заставала Энтона играющим с Веллингтоном. Он провел на ферме целую неделю, но Гвенн казалось, будто его больше интересовал Велли, чем она.

Она задержалась у порога, чтобы счистить комья грязи с сапог. Из-за кустов доносился звучный голос Энтона, медленно, с выражением читавшего «Дэвида Копперфилда». Гвенн забыла про усталость. Черты лица смягчились.

«Поэзия и история шлют сонмы героев, их величественным полчищам как будто нет конца… вызывая в моей памяти того мальчугана, каким был я сам, когда впервые пришел сюда. Но тот мальчик как будто не имеет ко мне никакого отношения, он остался где-то позади на жизненном пути, я никогда им не был, я просто прошел мимо него, и, кажется мне, это кто-то другой, не я…»

Энтон читал так, словно знал наизусть каждое слово.

Гвенн пошла к ним. Кариоки лежал на боку, закрыв глаза и положив рядом винтовку. Энтон сидел, подвернув под себя одну ногу, а другой упершись в плечо африканца. Спиной он привалился к стволу тамаринда. Веллингтон Луэллин сладко посапывал у него на коленях. На животе у него лежал Диккенс; в кулачке был зажат бобовый стручок.

«Почему так не может быть всегда?»– подумалось Гвенн.

«А где эта девочка, которую я увидел в день моего появления у мистера Уикфилда? Нет и ее»…

Гвенн вышла на полянку и приложила к губам палец. Усмехнувшись, Энтон продолжил чтение:

«Неужели я опять влюблен? Да. Я обожаю старшую мисс Ларкинс».

Странный юноша, подумала Гвенн, в который раз поражаясь синеве его глаз, сверкавших на загорелом лице. Ферма «Керн» словно оживает с его приездом. Скоро он уедет, и она снова останется одна. Ноябрьские дожди на исходе. Эрнст поправился и готов предпринять новое путешествие. Если бы мужчины остались, она довела бы ферму до ума. Но только ли по этой причине все ее существо противится разлуке?

Благодаря заботам Пенфолда и деньгам гоанцев, Кариоки пригнал из Наньюки отару мериносов и породистых фризских коров (впрочем, теперь он проводил больше времени с подругой Виктории Альбертой, чем со скотиной). Даже Эрнст внес посильную лепту: пользуясь одной рукой, высадил на опытной делянке позади бунгало драгоценные луковицы сизаля, подаренные Энтону его отцом. При этом он немилосердно брюзжал и сыпал проклятиями. Каждый день, если не было дождя, Эрнст руководил полевыми работами, зычным голосом отдавая приказы. Сначала африканцы возмущались (как и сама Гвенн), однако потом стали принимать Эрнста таким, как он есть.

В солнечную погоду Энтон помогал Гвенн и ее помощницам-кикуйю сеять лен. А в дождь обтесывал бревна для коровника. Но однажды она с грустью услышала, как он сказал Эрнсту: «Из меня никогда не выйдет фермер».

Сегодня, впервые за три недели, дождь так и не пошел, но над горой Кения сгустились свинцовые тучи.

Энтон захлопнул Диккенса, оставив закладку – засушенный желтый цветок с темной середкой. Ребенок тотчас захныкал.

– Скоро Велли не уснет без «Дэвида Копперфилда», – пошутила Гвенн.

В горах послышались первые раскаты грома.

– Скоро я научу его бросать камешки.

– Идемте пить чай.

Гвенн взяла сына на руки и прижалась лицом к теплому животику. Велли захихикал и задрыгал ножками. Она наслаждалась нежным тельцем, запахом детской кожи. Но иногда приходили непрошеные мечты о других прикосновениях.

Они пошли вдоль Эвасо-Нгиро, минуя пирамиды и наблюдая за вздувшейся рекой, почти сравнявшейся с берегами. Возле бунгало стоял Эрнст с винтовкой в руках и мрачно всматривался в противоположный берег. Когда подошла Гвенн, он указал на процессию из автомобиля с поднятым верхом, троих всадников и четверых пеших африканцев. Гвенн похолодела.

– Твои вшивые союзники, – прокурорским голосом сказал немец Энтону. – Шулер-португалец и его ирландские бандиты. Высматривают, у кого бы оттяпать землю. Молю Бога, чтобы они решились пуститься вброд – вон какое течение! Если их не сожрут крокодилы, так искупаются в сомалийских водах.

– Я их не боюсь, – заявила Гвенн. Только бы уберечь Энтона от нового столкновения с братьями Рейли! В ней закипал гнев. – С этой публикой у меня нет ничего общего.

(Вдруг на обратном пути они застанут ее одну? Что делать, Господи?)

Спустя несколько минут маленький отряд исчез из виду.

Гвенн налила мужчинам чаю. Они сидели на веранде с плотно утрамбованным земляным полом и соломенной крышей. Благодаря кольцевому рву, возле дома было сухо. Вдалеке хлынувшие с неба потоки дождя словно стеной отгородили гору Кения. В ушах у Гвенн стояла угроза Рейли в лагере переселенцев в Найроби: «Мы теперь будем часто видеться!»

– Пройдут дожди, – проговорил Энтон, глядя в сторону и одновременно ломая голову, как обеспечить безопасность Гвенн, – съезжу на ферму инвалидов, попрошу кого-нибудь тебе помочь. Хочешь, прогуляемся вместе?

* * *

Гвенн лежала в постели и, дергая за шнур, качала гамак, где спал Веллингтон. От костра доносились мужские голоса:

– Золото… Озеро Вик… Лолгориен… «Эксельсиор»… Анунциата…

«Анунциата? Неужели Энтону нравится эта женщина? Она даже старше меня!»

Гвенн стало стыдно за свою ревность, и она заставила себя слушать дождь, бушевавший в горах. Скоро на ферме будет сухо.

Почему Энтон ее стесняется? Считает старой? Или занудой?

– Тлага, – тревожно произнес Кариоки, – вода прибывает. Мы ничего не оставили в низине?

Гвенн натянула сапоги и надела поверх ночной рубашки длинную юбку. Трое мужчин, стоя на берегу, вглядывались во тьму. Эрнст держал факел – длинную головню. Чуть ли не у самых ног бешено неслась река. Из воды кое-где торчали верхушки затопленных кустов.

В верховьях реки раздался грохот – как будто приближающийся паровоз громыхал на стыках. Шум заполнил собой пространство. Тяжелая вода поблескивала, словно лемех гигантского плуга. Энтон схватил Гвенн за руку и увлек на кручу.

Разверзлись небеса. Факел погас. Все четверо безмолвно внимали реву неудержимой стихии. Энтон сжимал Гвенн в объятиях. Мокрая одежда облепила фигуру молодой женщины. Гвенн не пыталась освободиться – наоборот, всем телом прижималась к нему. Они словно стали одним существом. Гвенн зажмурилась и на минуту забыла о ферме.

– Тлага, за домом!..

За их спинами загромыхало. Энтон выпустил Гвенн, и они, спотыкаясь, бросились к бунгало. Эрнст выхватил из непогасшего костра другую головешку.

Позади бунгало несся другой водный поток.

– Мы на острове, – объявил немец. – Река вышла из берегов и затопила высохшую балку – свое прежнее русло.

Река обрела новые берега и понемногу начала успокаиваться. Бунгало и крохотный клочок земли перед ним возвышались над водой, точно плот.

– Наверное, пора пить кофе? – принужденно улыбаясь, спросила Гвенн.

– Пора пить добрый немецкий шнапс с фермы «Гепард», – возразил Эрнст, доставая последнюю бутылку. – Мы у себя в Германской Африке не привыкли лакать всякую гадость.

Глава 28

Кариоки недовольно ворчал, сажая вместе с Энтоном саженцы яблонь:

– Это работа для женщин, Тлага, – недовольно проговорил. Даже белому мужчине не подобает становиться на колени. – Не для этого я, Кариоки Китенджи, сын вождя, учил тебя охотиться!

– Скоро твоя очередь, старина. Хочу, чтобы после моего отъезда мой брат Кариоки позаботился о миссис Луэллин.

– Ради тебя, Тлага, я это сделаю, но мои руки не коснутся земли.

– Просто позаботься об их безопасности – ее и Велли.

– Это я тебе обещаю. Белый мальчишка нуждается в мужском воспитании, чтобы не быть в буше таким беспомощным, как ты когда-то, и не копаться в земле, на коленях, вместе с женщинами. Да и, по правде говоря, здесь следует еще за кое-кем присмотреть. – Он погрозил пальцем проходившей мимо женщине. Та горделиво вздернула подбородок.

– Слава Богу, этим не десять лет.

– Не волнуйся, Тлага, молоденькие тоже набегут сюда с дарами, как только узнают, что Кариоки решил задержаться на ферме «Керн».

– Мужской разговор?

Сзади подошла Гвенн с провизией в корзинке и дробовиком.

Кариоки ухмыльнулся и отошел в сторону.

– Что ты сажаешь, Энтон?

– Сюрприз для хозяйки. Яблони из Германии, высший сорт. Подарок отца Эрнста. Сеянцы еще молоды, но я хочу посадить их до своего отъезда. – Почему она молчит? – Тебе еще надо бы посадить груши и чеснок.

Гвенн не шелохнулась.

– Съездим с тобой к инвалидам, – продолжил Энтон, – а потом мы с Эрнстом отправимся добывать золото.

На душе скребли кошки. Будет ли Гвенн в безопасности? А может, ему просто не хочется с ней расставаться? Может, он, как последний идиот, бежит от того, что ему по-настоящему дорого?

Гвенн без слов опустилась рядом. Она твердо решила не давить на Энтона. Если он решит остаться, пусть сделает это по своей воле.

Энтон выкопал во влажной земле еще одну маленькую квадратную ямку. Достал из деревянного ящика сеянец и укрепил как следует перед тем, как засыпать. Он посадил уже целый ряд из восемнадцати будущих деревьев, заботливо укутал основание соломой и окружил низенькой земляной насыпью. Потом огородил весь участок проволочной сеткой для курятника. Рядом, за двойной сеткой (защита от мелких хищников), бегали и сами цыплята. Превосходные красные куры, подарок Оливио, жирные и необычайно драчливые – особенно после появления Адама, петуха леггорнской породы.

– Почему ты копаешь квадратные ямки? – немного раздраженно спросила Гвенн.

– Так учил мистер фон Деккен.

Энтон достал из кармана мятую рукописную инструкцию.

«Непременно делай квадратные ямки, – вслух прочитала Гвенн, восхищенная четким почерком Гуго фон Деккена. – Если они круглые, корни закручиваются внутри круга, а если квадратные – устремляются в углы и дальше пробивают себе дорогу в земле. Так деревья вырастут более крепкими. Сделай все как положено, сынок, и, если даже ты не станешь фермером, мои яблони будут радовать твоих внуков».

Щеки Гвенн окрасил румянец.

– Пора, – коротко произнес Энтон и выпрямился. Взял свой «меркель» в чехле из шкуры газели и повел Гвенн по наспех сколоченному мосту, соединившему бунгало с остальной территорией фермы «Керн». С одного берега на другой перебросили два ствола высоких хинных деревьев и сделали настил из прибитых к ним гвоздями сучьев и веток.

Утром Энтон в очередной раз обследовал реку. Старое ложе Эвасо-Нгиро уже немного подсохло и начало затягиваться илом. Пока оно не совсем исчезло, небольшое озерцо отделяло дом от земли на востоке. Внимание Энтона привлекла стайка ткачиков, занятых строительством висячего гнезда на суку фигового дерева. Вот из кого вышли бы первоклассные фермеры!

Гвенн сложила брезент, которым был укрыт «эксельсиор», Энтон проверил бензин и зажигание. Гвенн прикрепила к заднему сиденью тушу только что подстреленной импалы – подарок инвалидам. Потом повязала шарфом голову и, надев авиаторские очки Эрнста, забралась в коляску.

Они понеслись на север по необозримой равнине. При виде нового пейзажа Энтон ожил. Его радовал встречный ветер и рев двигателя. Справа от них под дубом завтракала колония бабуинов. Рассевшись, как для чаепития, они аккуратно брали пищу пальцами, не спеша поглощая омытые дождем белые и розовые цветы.

Даже на средней скорости «эксельсиор» нещадно бросало из стороны в сторону, когда Энтон огибал крупные валуны и колючие кусты. Обитатели буша разбегались перед ними, как косяки рыбы перед рассекающим волны носом корабля. В траве прошмыгнула стайка турачей. Метнулись зебры, поднимая пыль, и, отбежав на приличное расстояние, оглянулись – что происходит? Из-под колес выскакивали зайцы и карликовые антилопы – дукеры. Белобрюхие дрофы разбегались, как стаи гусей, и взлетали вверх. Энтон различил невдалеке повернутые в их сторону головы трех любопытных жирафов. Он сбавил скорость и показал их Гвенн. Она с улыбкой кивнула.

Перед ними поднялись в воздух еще две элегантные дрофы с серыми и черными перьями. Они долго, как перегруженные аэропланы, бежали впереди мотоцикла и наконец, набрав скорость, оторвались от земли.

Час спустя они достигли каменистого ступенчатого холма, выступающего из густого буша, как стопка серых тарелок. Энтон притормозил и повернулся к Гвенн. Ее щеки под авиаторскими очками были исцарапаны в кровь. В кожу лица впились колючие шипы.

– Ох, извини, – покаянно проговорил Энтон. – Это я виноват.

Гвенн покачала головой.

Он осторожно, одну за другой, вытащил колючки. В ранках выступила кровь. Энтон вспомнил, как Анунциата исцарапала ему живот. «На природе – слаще всего!»

Он оторвал полу рубашки и, смочив водой, вытер Гвенн лицо. Его поразил откровенный взгляд зеленых глаз.

– Спасибо. – Она наклонилась и поцеловала его в щеку.

Энтон вспыхнул. Ему страстно хотелось заключить Гвенн в объятия, но она подхватила корзинку и спрыгнула на землю. Они вскарабкались на вершину холма. Поднялся ветер.

Волосы Гвенн разметались на ветру. Энтон залюбовался ею, вспоминая, как шлюпка уносила ее к берегу Момбасы.

– Интересно, что там, за горами?

В этом-то все и дело, подумала Гвенн. Она понимала: Энтон хочет быть с ней, но ему не нужна ферма. Ему нужна Африка.

Они перекусили в небольшом песчаном углублении между камнями, вдыхая аромат желтых цветов. Смеялись, болтали о Велли и Кариоки, Оливио и Пенфолде – и ни слова о предстоящем отъезде Энтона или о проблемах на ферме «Керн». И все это время Энтон чувствовал поцелуй Гвенн. Он не был уверен, что понял значение этого поцелуя, но знал: нельзя упускать момент. Он должен к ней прикоснуться!

Он погладил щеку Гвенн, а потом завел ладонь ей за голову и запустил пальцы в волосы на затылке. Она закрыла глаза и запрокинула голову, чтобы полнее насладиться лаской.

Неожиданно снизу послышался шорох. Они подползли к краю углубления и посмотрели вниз.

Там сбилось в кучу семейство длинноногих красных обезьян. Две крупные обезьяны – очевидно, родители – стояли на задних конечностях, для устойчивости опираясь также на отвердевшие хвосты. Они впились глазами в густой кустарник. Самка – чуть ли не вдвое меньше самца – стиснула в руке небольшую ящерицу. Самец отступил к вершине холма и залез на высокий куст акации. Окольцевавшая шею шерсть встала дыбом. Самец продолжал напряженно вглядываться в кусты. Маленькие круглые уши трепетали. Близко посаженные глаза сверкали из-под густых длинных бровей. Внезапно он обнажил клыки и с пронзительным воплем прыгнул вниз. Самка спешно увела детенышей в сторону.

– Наверное, леопард, – прошептал Энтон. В ушах запоздало громыхнуло предостережение Гуго фон Деккена: правило номер один – никогда не ходить в буш без винтовки или дробовика.

Он осторожно свел Гвенн вниз. Они спрыгнули на песок и услышали жуткий рев со стороны мотоцикла.

Зажав в одной руке нож, а в другой – камень, Энтон подкрался ближе; Гвенн – за ним. Сначала им показалось, будто там пируют гиены. Потом они увидели большие круглые уши и длинные стройные лапы. Дикие собаки! Пять похожих на волков хищников, каждая весом примерно шестьдесят фунтов. Винтовку Энтона вытащили из коляски. Три поджарые собаки с короткой шерстью нещадно терзали чехол из кожи газели. Еще две сорвали брезентовое покрывало с туши импалы. На черных собачьих мордах блестела кровь. Они еще не почуяли людей.

Энтон не глядя протянул руку и на ощупь вытащил из кармана куртки Гвенн четыре патрона. Отдав ей нож, он с громким криком, подбив камнем одну собаку, подскочил к хищникам и прыгнул в коляску, где осталось заряженное ружье Гвенн.

Застигнутые врасплох собаки взвыли и завертели головами в поисках возмутителя спокойствия. Энтон пальнул из обоих стволов; две собаки рухнули наземь. Остальные шмыгнули в кусты.

Пока Энтон перезаряжал «меркель», Гвенн забралась в коляску. На поляне показались еще собаки – целая стая. Некоторые почти добрались до мотоцикла. Энтон включил зажигание.

Когда «эксельсиор» рванул с места, хищники бросились врассыпную. Энтон передал Гвенн свой шейный платок и два патрона. Она перезарядила ружье и повязалась цыганским дикло.

Они понеслись по камням и рытвинам. Там же, где попадалась земля, она поросла колючими кустами и карликовой акацией. Энтон убавил скорость, чтобы мотоцикл не развалился на ходу.

Собаки не унимались. Энтон не видел, но чувствовал: их преследует возбужденная стая. Один раз он позволил себе оглянуться и увидел сорок-пятьдесят диких псов – желтых, коричневых и черных. Его поразила их своеобразная красота. Низко пригнув головы, высунув языки, они неслись на длинных, тонких ногах; за ними по воздуху летели хвосты с белыми кончиками.

Местность стала более открытой. Энтон довел скорость до двадцати пяти – тридцати миль в час. Собаки растянулись в длинную линию; расстояние между вожаками и мотоциклом составляло пятьдесят – шестьдесят ярдов. Хищники стремились измотать свои жертвы. Энтон вспомнил истории о том, как стаи диких собак загоняли льва. Гвенн обернулась. Сильно откинувшись назад, она ножом Энтона отсекла болтающуюся за седлом мотоцикла тушу импалы. Туша выпала из брезента и покатилась под ноги хищникам.

Стая разделилась. Первые десять или пятнадцать собак стали рвать зубами антилопу. Еще несколько набросились на пропахший мясом брезент. Остальные продолжили гонку.

Энтон смотрел вперед. Стараясь не угодить в канаву, он отчаянно выворачивал руль мотоцикла и думал, как бы попасть в появившийся впереди просвет между двумя скалами. Старый «эксельсиор» явно устал: к ровному тарахтению двигателя добавился пугающий скрежет. Коляска, в которой сидела Гвенн, вихляла и вибрировала, словно мечтая оторваться и пуститься в самостоятельное путешествие. Главная соединительная распорка уже дважды сваривалась; Энтон очень боялся, что она не выдержит.

Он глянул через плечо и увидел, что наевшиеся собаки нагнали передних. От стаи отделилась примерно дюжина диких псов и рванула наискосок, стремясь отрезать людям дорогу к узкому проходу между скалами. Гвенн проверила свое ружье и сняла предохранитель.

Вынужденный снизить скорость перед скалами, Энтон отдавал себе отчет в том, что это дает хищникам выигрыш во времени. Отрыв составлял тридцать – сорок ярдов. Несколько собак стали заходить с правого фланга. Мотоцикл заревел и устремился вверх по холму, громыхая на камнях. Энтон убавил скорость.

Собаки с правого фланга почти догнали их. Самая быстрая бежала вровень с Гвенн; язык свесился набок. Привыкший рвать брюхо удирающей жертве, зверь подобрался ближе и оскалился.

Энтон еще больше снизил скорость. Собака бросилась на мотоцикл – и, отброшенная на камни, размозжила голову. Энтон изо всех сил старался сохранить контроль над машиной. Три собаки, как будто слившись в одно целое, бросились на мотоцикл. Гвенн выстрелила.

Выстрел снес голову одному хищнику. Гвенн еще раз нажала на курок. Две собаки рухнули под ноги своим собратьям; возникла заминка. Энтон тем временем набрал скорость; «эксельсиор» вырвался из каменного плена на равнину с жесткой зеленой травой.