Текст книги "Второй шанс для мачехи (СИ)"

Автор книги: Айли Иш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

– Лейф, – неуверенно обратилась она к нему, не зная, как поступить, – мне покинуть комнату?

Он сжался, потому что одна часть его не хотела, чтобы она уходила, но другая стыдилась её присутствия, он разрывался. Но при мысли о том, что лекарь может попросить его снять одежды ему сделалось дурно. И он вымучено кивнул, боясь посмотреть ей в глаза, увидеть там разочарование. А вдруг она разгневается и больше никогда не подойдёт к нему? Вдруг она будет делать вид, что его больше не существует? Паника накрыла с головой.

– Госпожа, – он даже не расслышал собственного голоса, – вы… вы вернётесь?

Лейф не верил, что осмелился спросить её. Даже не попросить, просто спросить, боясь поверить в положительный ответ.

Она издала странный звук и он весь сжался, готовый к проклятиям.

– Конечно, Лейф, я вернусь, как лекарь закончит осмотр, – Альфидия поднялась осторожно, пошатнулась, вызывая у наследника волнение и всё же последовала к выходу. Но у дверей обернулась, смотря странным непонятным взглядом. – Только ты обязательно расскажи лекарю обо всём, что тебя тревожит и где болит, не скрывай ничего. Я хочу, чтобы ты был здоров.

Слёзы против воли потекли по щекам и Лейф, уткнувшись в свои колени, смущённо пряча свои лезущие наружу чувства, неопределённо что-то пробормотал. Она и вправду хочет видеть его здоровым? Почему? Хочет от него избавиться? Если он станет здоровым, его куда-то отошлют? Чтобы навсегда про него забыть?

На вопросы врача пришлось отвечать честно, показывать раны, позволять прощупывать больные места, наносить мази. Это не первый раз, когда лекарь обрабатывает его раны, но это впервые, когда она вызывала для него лекаря сама.

– Вы… посмотрите госпожу? – робко спросил Лейф, не смотря на мужчину, а на обработанные мазью руки.

– Графине требуется осмотр? – как-то безразлично спросил лекарь.

Лейф поколебался, но кивнул. Он заметил, что она странно себя вела. Даже не так. Её слегка пошатывало, даже иногда руки дрожали, лицо то бледнело, то становилось нормальным. Лейф никогда не видел мачеху такой, поэтому волновался.

– Если госпожа пожелает, – неопределённо ответил лекарь.

Как только графиню позвали обратно, она тут же вошла в комнату, будто бы стояла за дверью всё это время.

– Как он? – взволнованно спросила Альфидия, смотря на доктора. Она извелась за это время в коридоре, ходила из одного конца в другой, пытаясь унять собственные переживания.

– Я прописал ему мази и назначил лечения, много поверхностных повреждения, но со скелетом и внутренними органами всё хорошо, – говорил мужчина. – К вечеру может подняться жар, милорд простыл, так что температура должна продержаться несколько дней. Никакой активности, всё это время пусть лежит в кровати. Лекарства и питание я ему подобрал, вам лишь следить за исполнением.

– Да, конечно, – тут же согласилась Альфидия.

– Вам требуется осмотр? – лекарь всё же всмотрелся в её лицо, будто и сам заметил какие-то признаки.

– Нет, не до этого, нужно проследить, чтобы… – начала было говорить графиня.

– Нет! – Лейф сам удивился, что так громко крикнул и съёжился от страха, но продолжил уже робко. – Вас нужно осмотреть, госпожа! А вдруг вы упадёте в обморок?

Эрдман удивлённо застыла, она была потрясена до глубины души. Это… забота? Впервые кто-то выражает обеспокоенность о её здоровье. Никто никогда не замечал её состояния. А если замечали, велели взять себя в руки или не притворяться. Поэтому она вместе с растерянностью испытал страх, не зная, как на это реагировать. Первым порывом было отказаться, она со всем всегда прекрасно справлялась. Но а что если Лейф прав и она потеряет сознание? Как она тогда проследит за его лечением?

– Хорошо, – нехотя согласилась Альфидия.

С лекарем они ушли в её комнату, в основном он задал пару наводящих вопросов, посчитал её пульс на запястье, осмотрел глаза и выписал какие-то настойки.

Он не спросил графиню ни про менструацию, ни про интимную жизнь с графом, потому что был уверен, что она не беременна, потому что знал, когда его вызывают для подобных осмотров, а раз время не пришло, то между супругами ничего не было. Альфидия сама не поняла, почему заострила на этом внимание и почему ей стало так горько. Словно она и вправду ненастоящая женщина, а жалкое её подобие.

Как только лекарь ушёл, Альфидия, не смотря на то, что чувствовала дикую усталость и ей хотелось поскорее лечь спать, отправилась обратно к Лейфу. Она не могла оставить его одного.

Графиня осторожно приоткрыла дверь и заглянула в полутёмную комнату. Возле кровати на тумбе горела свеча, а на стуле сидела служанка, что-то вышивая. Рыжеволосая молодая девушка тут же вскочила на ноги и шёпотом отчиталась:

– Господину помогли помыться, заново обработали все повреждения, дали успокоительные настойки и он уснул. У него, к сожалению, поднялась температура, но он уже принял все лекарства.

Время было уже ближе к девяти, а за окном было темно, зима скоро придёт. Но в этой комнате казалось, что царствует глубокая ночь.

Эрдман подошла к пасынку, посмотрела на него порозовевшие щёки, на влажные после купания кудри, что сейчас завились ещё сильнее и выглядели темнее. В сердце кольнуло горько. Альфидия иногда помогала Эгине принимать ванну в детстве, когда были очень бедные времена и приходилось экономить на прислуге, её волосы вились точно так же. Альфидия только сейчас заметила, что до боли впилась ногтями в свои ладони и это отвлекло её от мыслей о сестре.

– Иди, я побуду с ним, – графиня рассеяно качнула головой, нервно вдохнув, отгоняя ненужные мысли.

– Как же… – растерялась девушка.

– Госпожа, вам стоит принять ванну и поужинать, вы весь день ничего не ели, доктор рекомендовал не пропускать приёмы пищи, чтобы восстановиться, – тихо, но с нажимом прозвучал голос за спиной

Альфидия повернулась и растерянно моргнула, не зная, как к этому относиться. С ней разговаривала та же полноватая шатенка, что и когда она пришла в себя.

– Я не оставлю Лейфа, – Эрдман сказала это необдуманно, будто её чувства обратились в слова.

Женщина на миг растерялась, резкая перемена в графине сбивала всех с толку и они ещё до конца не могли поверить, что Альфидия и вправду собралась заботиться о пасынке.

– Но госпожа…. – женщина нервно сглотнула, – если вы вновь потеряете сознание, то не сможете позаботиться о господине.

И эти слова подействовали. Ударили по затылку, почти до звона в ушах. Точно, как же она сможет проявлять заботу, если в важный момент отключится? Она должна быть в хорошем самочувствие, чтобы заботиться о Лейфе.

– Идём, – Эрдман кивнула.

В свою комнату она вернулась как на ватных ногах. Комната казалась чужой, даже в её памяти была другой. Трудно было воспринимать эти покои своими.

Альфидия нервничала, когда девушки её раздевали, она помнила своё старое сломанное тело, со шрамами, рубцами, неправильно зажившими костями. Ей ужасно хотелось прикрыться, чтобы не видели её такой, руки пару раз дрогнули в попытке закрыть своё несовершенство, уязвлённое внутреннее уродсчтво, но Эрдман не позволила им подняться.

Она смотрела на своё обнажившееся тело, а к горлу подкатывала истерика. Это не она, больше не она, не может быть такой…

Альфидия позволила провести себя в ванную комнату и усадить в большую лохань. Тёплая вода обхватила всё тело, наполняя теплом и колючей тоской.

Графиня сидела как не жива, позволяя чужим рукам намывать тело, заботиться о волосах. Бережно, осторожно, почтительно. С ней обращались как с вещью, смотрели как на мусор, таскали за волосы, били, плевали в лицо… а тут моют с такой заботой, что от неё взвыть хочется.

Первый всхлип вышел тихим, смешавшимся с плеском воды.

Второй был еле различим.

И на третьем она уже не смогла сдержать себя, разрыдавшись и обняв свои дрожащие плечи, тихо поскуливая всё ещё пыталась сдержать слёзы. Альфидия склонила голову как можно ниже, чтобы они не видели её лица, этих позорных слёз.

Служанки испуганно замерли, переглядываясь.

– Госпожа…

– Оставьте меня, – сдавленным всхлипом попросила Альфидия.

Ни велела, ни приказала – попросила. Потому что была беспомощна перед своими чувствами, потому что не желала, чтобы видели её такой. Сломленной, разбитой, замученной тюремной камерой и чувством вины.

Девушки засуетились, но всё же оставили её одну.

И Альфидия разрыдалась в голос, сотрясаясь всем телом, не в силах сдержаться. Ей было так тяжело принять обычное человеческое отношение, она считала, что больше не достойна его, что никто и никогда о ней больше не позаботиться. И это оказалось так невыносимо больно, грудь разрывалась от боли, от противоречивых чувств.

Альфидия не знала, сколько просидела в ванной. Слёзы давно прекратились, даже всхлипы стихли, вода уже остыла, а Эрдман продолжала сидеть, смотря бездумным взглядом в своё плывущее отражение и не могла вырваться из воспоминаний о своей тюрьме. Она всё ещё была там – запертая, замученная, кающаяся, ничтожная. Как принять это тело, эту реальность? Является ли происходящее вторым шансом?

– Госпожа, вода давно остыла, вы можете простыть, – прозвучал над головой собранный голос.

Женщина подняла голову, посмотрев на стоявшую над ней служанку. Всё та же следующая за ней шатенка. Нужно вспомнить её имя и почему она так часто оказывается рядом с Альфидией.

Эрдман лишь кивнула и дала о себе позаботиться. Графиня позволила обтереть её тело и укутать в тёплый халат. В комнате её уже ждал лёгкий ужин.

Только почувствовав дурманящий запах еды, Альфидия почувствовала головокружение, тошноту, живот отозвался громким урчанием, а во рту обильно скопилась слюна. Эрдман громко сглотнула.

– Оставьте меня, – вновь просьба вместо приказа, потому что у неё не было никаких внутренних сил.

Все поспешили уйти. Альфидия, как только закрылась дверь, переминалась с ноги на ногу и подошла к столику, почти обессиленно рухнув на стул.

Она потянула руки к своему ужину, но они так дрожали, что держать приборы было невозможно, они выскальзывали из пальцев.

Альфидия всхлипнула, чувствуя беспомощность, она так давно не держала в руках ни ножа, ни ложки, что теперь не могла с ними справиться. Чувствуя унижение и стыд, она сглотнула горечь и стала трясущимися руками есть, брала пальцами овощи и проталкивала в рот большими порциями, давилась, кашлялась, но спешила, словно больше никогда в жизни не получит нормальную еду. Она помнила вечное чувство голода, а тут добралась до нормальной еды, которая имела вкус и запах, от которой желудок приятно наполнялся.

Эрдман давила всхлипы, давила остатки гордости и жадно ела. Суп она пила прямо с чашки, пролив на халат немного. А потом выпила три стакана воды. Как же она не могла поверить в собственное счастье! Еда, которую она ела как собака, была невероятно вкусной, живот побаливал от тяжести, но она впервые за день почувствовала себя так хорошо.

Жива. Теперь она в полной мере ощущала, что жива.

Отставив пустую посуду, оглядев себя, руки, Альфидия испытала невыносимую горечь. Во что она превратилась? Чем она стала?

Альфидия вернулась в ванную, умылась, сменила халат на сорочку. Вернувшись в комнату она посмотрела на столик, её вновь накрыло чувство стыда, какой же она стала… Уже и по человечески есть не может!

Эрдман подавила очередной всхлип. Достав новый халат, закуталась в него, небрежно завязав и вышла из комнаты.

– Госпожа… – шатенка словно караулила её возле дверей.

Альфидия окинула её пристальным взглядом. Разве с ней раньше кто-то из слуг присутствовал так часто?

– Я к Лейфу, – в этот раз она сказала это бескомпромиссно и чуть дрогнувшим голосом добавила: – Приберись в комнате.

– Как скажете, – служанка только поклонилась.

Альфидия уже не знала который час, она так и не узнала, какой сейчас день и год, жив ли её муж. Это всё сейчас не было так важно, она разберётся с этим завтра.

Голова от тревожных мыслей и после рыданий начинала болеть. Эрдман вновь тихо скользнула в комнату к пасынку и просила уйти девушку. Рыжеволосая замялась, но послушно ушла.

Альфидия села в кресло и посмотрела на спящего мальчика. Лейф спал сладким сном и графиня надеялась, что ему снятся спокойные сны.

Она думала о многом. Что ей нужно изменить, что сделать. Конечно же на первом месте теперь Лейф и его благополучие. Сердце при мысли о нём наполнялось горькой благодарностью. Он её спасение, он её благословение и прощение. Он пришёл, когда она не ждала. Она всем ему обязана. Эту его жизнь она сделает счастливой, как сумеет, как сможет, всё для него сделает.

Нужно научиться говорить с ним мягче, узнать, чего он хочет.

При размышлениях о том, как она изменит жизнь Лейфа, сон сморил графиню.

И снилось ей что-то тревожное тёмное. Она вновь была в темноте, сырые мокрые стены давили. Крысы пищали, а в темноте на неё смотрел встревоженный силуэт. Такой болезненно-знакомый.

Проснулась Альфидия от того, что почувствовала какое-то движение, неловкое прикосновение. Она резко открыла глаза и уставилась на застывшего в испуге Лейфа, не сразу понимая, что он делает.

– Госпожа… – шёпотом сказал он, прекратив поправлять на её коленях плед, – вы замёрзните…

Голос его был сиплым и простуженным, всё же заболел.

Но от мысли, что он вскочил ночью с кровати, только для того, чтобы укрыть её, вызвало такую бурю эмоций, что графиня могла потонуть в ней.

– Тебе нужно быть в кровати, не стоит вставать, – Альфидия тут же подскочила, укладывая Лейфа обратно и укутывая мальчика понадёжней.

– Госпожа, – он выглядел растерянно и напугано, – вам нужно поспать, не стоит в кресле, спина потом болеть будет, а вдруг вы заболеете.

– Тише, Лейф, всё в порядке, ты не поверишь, но в кресле иногда можно почувствовать себя как на королевских перинах, – сквозь слёзы попыталась улыбнуться Альфидия, припоминая, что в тюрьме последние годы спала на холодном полу, у неё отняли и подобие кровати, и подстилки.

– Госпожа, пожалуйста, – голос его задрожал, – вам нужно спать в кровати!

Эрдман растерялась. Она чувствовала, как всё её естество прогибается под него, что она готова сделать всё что угодно, лишь бы он не расстраивался, только бы был счастлив и улыбался. Она так перед ним виновата… в той прошлой жизни.

– Хорошо, в кровати… – задумчиво проговорила Альфидия, пытаясь быстро придумать выход, который бы ему понравился и оставил её в покое. – Тогда я… я могу лечь с тобой?

Графиня не была уверена в том, что ей можно просить о таком, но она точно знала, что не сможет оставить его, когда он так болен.

Но Лейф смотрел на неё большими глазами, что Альфидия отступила назад, боясь негативной реакции.

– Пожалуйста, – он откинул одеяло, краснея уже не от жара, а от смущения, сердце его забилось в груди.

Эрдман застыла на миг и всё же, скинув халат, взяла тот плед, которым укрывал её Лейф и осторожно прилегла на свободной стороне, кровати для них двоих было достаточно, чтобы они спали рядом и не мешали друг другу.

Лейф смущённо заёрзал, позволил себя укутать в одеяло.

Они лежали в темноте некоторое время и Альфидия даже подумалось, что он уснул.

– Можно, – его голос прозвучал в темноте тихо и еле слышно, – взять вас за руку?

Эрдман даже на миг задумалась, что ей послышалось, поэтому она просто протянула руку, неуверенно и сильно сомневаясь.

И дрогнула, когда почувствовала, что жаркие пальцы Лейфа обхватили её ладонь, сжимая.

– Спокойной ночи, госпожа, – благоговейно произнёс Лейф.

– Спокойной ночи, – со слабой улыбкой на губах ответила Альфидия, сжимая его пальцы в ответ.

Это её спасение, это её счастье, она всё для него сделает, жизни своей не пожалеет.

И в этот раз сон затянул её в приятный омут, сон был хорошим, принося душе успокоение. Как давно ей не снились хорошие сны.

Они оба глубоко спали, не заметив, что в комнате беззвучно появился третий, встав тёмной тенью в изножье, смотря на их умиротворённые лица и сцепленные руки.

Глава 2. Граф

Ночь выдалась тёмной и холодной. Калистен устало спешился, передавая поводья своей лошади и мрачно посмотрел на особняк.

Граф Эрдман был мужчиной высоким, тело его было натренированно, серые глаза смотрели холодно и отстранёно. А чёрные волосы всегда коротко стрижены, чтобы не мешались. Он не гнался за модой, в первую очередь для него было важно удобство. Но как человек осознающий своё положение, всегда соответствовал графскому титулу как в выборе одежды, так и в окружающих его вещах, всегда избегая излишков.

Погружённый в темноту, особняк выглядел спящим и только тусклый свет в некоторых окнах намекал, что ещё не все его обитатели предались царству Морфея.

Эрдман отсутствовал два месяца, небольшая стычка на границе требовала его личного присутствия и урегулирования примирения двух враждебно друг к другу настроченных сторон.

Калистен смертельно устал. Вся его жизнь проходит в сражениях и дипломатии, хотя дипломатия присутствует в его жизни в меньшей степени.

От него несло лошадью, потом и запёкшейся кровью. Вечно сопутствующий его запах, к которому он привык и от которого морщили носики его жёны.

В холле его уже встречал дворецкий.

– Граф, – мужчина, чьи виски слегка коснулась седина, поклонился.

Пять лет назад дворецкий, служивший верой и правдой ещё его деду, скоропостижно скончался. Приходилось в срочном порядке искать нового, хотя по сути такая спешка и не требовалась, потому что его жена держала в своих маленьких женских ручках дела всего поместья и уж чуть ли не заправляла всем родом, вызывая глухую ярость в душе. Наверное из-за загребущих рук жены Калистен и искал спешно нового дворецкого. И дважды прогадал.

Новый дворецкий был мужчиной сорока девяти лет и вроде как к нему его супруга имела меньше всего претензий, что тоже вызывало некоторое раздражение.

Кней Кранк был мужчиной молчаливым, внимательным, хоть ещё и не прослужил и года, легко влился в дела поместья и всегда был в курсе всех событий. Единственная причина, по которой последний дворецкий нравился графу – Кней всегда был на его стороне и подмечал все важные детали, которые, как оказывалось, были важны Эрдману. Да, он имел важную привычку – всегда докладывать графу обо всех событиях, не дожидаясь, когда Калистен ими поинтересуется. И докладывал куда больше полезной информации, чем предыдущие дворецкие, которые могли счесть подобную информацию ничего не значащей.

Дворецкий, пока они поднимались, вкратце докладывал о делах поместья, о гостях и прибывших письмах, важных событиях, что случились за два месяца его отсутствия. Коротко и по существу.

Эрдман сперва бы зашёл в кабинет, проверил срочные дела, но, припомнил наглые упрёки первой жены, отправился к себе в комнату, наспех смыв с себя все «неприятные» запахи, сменил одежду и быстро перекусил.

К сожалению Эгину он вспоминал чаще, чем свою ворую жена. Наверное потому, что она изрядно помотала ему нервы в их коротком браке. И даже после её смерти в его голове звучал недовольный голос Эгины, а ведь в первую их встречу показалась ему скромной кроткой леди. А после свадьбы как будто подменили.

В кабинете его ждала парочка срочных дел, с которыми следовало разобраться немедленно. Калистен планировал посидеть часа два над бумагами и отправиться спать. К утру нужно написать несколько срочных писем и отправить их. Работа и долг всегда стояли на первом месте в его жизни.

Дворецкий тихо скользнул в кабинет, принеся чашечку крепкого кофе.

Калистен ни на миг не отвлёкся от бумаг, но всё же в какой-то момент глянул на застывшего дворецкого. Раз не ушёл, хочет ещё что-то сообщить?

– Что случилось? – прямо спросил Эрдман, не любивший ходить вокруг да около или затягивать моменты. Графа даже удивило, что Кней не сообщил ему что-то сразу, а так, нетипично для него, оттягивал момент.

Мужчина неуверенно переступил с ноги на ногу, что вызывало лишь недоумение. Неужели случилось что-то плохое? Что за дурные вести могли заставить так понервничать Кнея?

– Не то, чтобы случилось, – всё же заговорил дворецкий, сам не зная, как охарактеризовать происходящее. – Графиня …

Калистен напрягся. С женой у него были натянутые отношения и ещё сложнее, чем с первой. Если Эгина была капризной, взбалмошной и требовательной, при удобном случае высказывала все претензии ему в лицо, то вторая всё умалчивала. Никогда было невозможно понять, что у неё на уме. Но, в отличие от первой жены, она никогда не спорила и молча всё принимала. Но ничего никогда не требовала и не просила. Если он ей что-то запрещал – она без возражений подчинялась, если велел взяться за какое-то дело – следовала его слову. По сути прекрасная жена, такая, какую он всегда и хотел. Но с каждым годом странное напряжение становилось только сильнее. Ему порой казалось, что он не знает свою жену. Она никогда не рассказывала о себе, а Калистен не умел спрашивать, ведь женщины сами любили без умолку рассказывать о себе, а эта молчит. То, что он вначале принял за благословение, превратилось в какое-то проклятье.

– Что с графиней? – Калистен постарался, чтобы его голос прозвучал ровно.

– Она вчера потеряла сознание, – слегка запнувшись, начал докладывать Кней, но тут же поправился, – её осмотрел лекарь, со здоровьем всё в порядке, переутомление и стресс, ей прописали настойки и скорректировали питание.

Калистен заторможено кивнул. Альфидия никогда не болела и не жаловалась на недомогание. Может быть, привыкла всё замалчивать? Но она графиня и в первую очередь должна о себе заботиться, потому что на ней держится дом и воспитание наследника.

– К тому же… – продолжил дворецкий, вновь замявшись, – как только графиня пришла в себя после обморока, первым же делом отменила наказание милорда.

– Отменила наказание? – удивился и граф.

Насколько Калистен помнил, его жена могла продлить наказание, но никак не отменить. Это действительно было необычно.

– Более того, выскочила на улицу раздетой, обняла его, велела вызвать лекаря и занести милорда в комнату. Выглядела она… немного безумной, многие испугались, – дворецкий подходил к самой тяжёлой части, о которой не хотел рассказывать.

Калистен был растерян. Он женился на Альфидии, так как Лейфу была нужна мать, которая займётся его воспитанием, в роду Эрдман за воспитание детей всегда отвечала женщина. По этой же причине он был вынужден взять второй женой любую из рода упокоившейся, таковы традиции. Детей воспитывает либо кровная мать, либо женщина близкая им по крови. Воспитывает так, как считает нужным, мужчина не имеет права вмешиваться в воспитательный процесс.

И признаться честно, Альфидия удивляла Калистена в мягком подходе к воспитанию его сына.

Калистена тоже воспитывала мачеха, тётка его матери и в отличие от неё, Альфидия очень нежна была в наказаниях. Здесь, на севере, в землях Мердбука всегда было строгое воспитание к детям, Эрдманы не единственные, кто придерживался старых традиций. Женщина знает, как правильно воспитать ребёнка – мужчина ничего в этом не может смыслить. Непреложная истина, с которой невозможно спорить. Как только Лейфу исполнится десять, Калистен будет обучать его военному мастерству и управлению рода. И то, мнение женщины всё ещё может превалировать в воспитательном процессе вплоть до совершеннолетия ребёнка.

– К тому же, – Кней будто бы заикнулся, – графиня ушла вечером в комнату милорда и там осталась, никто не рискнул проверить их.

Граф увидел в его глазах беспокойство. Неужели Альфидия решила сама наказать его сына? Его мачеха поначалу делала так, пока Калистен не вырос достаточно большим, чтобы она перепоручала «воспитательные процессы» тем, кто посильнее.

– Значит, моя жена странно себя вела после обморока? – Калистен вычленил ключевые слова.

Мог ли лекарь упустить важные симптомы и его жена чувствует себя ещё хуже? С чего взялись странные перемены в поведении? Или она решила поменять воспитательный процесс?

– Я обеспокоен граф, – Кней явно переступал себя, говоря следующие слова, – мог ли у графини помутиться рассудок и она решилась избавиться от наследника?

Калистен напряжённо замер. Его мачеха никогда бы не рискнула лишить пасынка жизни, но дворецкий рассказывал, что родная мать пыталась убить его отца, когда тот был ещё мал.

Страшный холодок пробежал по спине. Хоть Калистен не был близок с сыном в связи с традициями и воспитанием его жены, это не значит, что он не любил своего сына. Лейф был ему дорог.

Да, Лейф был ему дороже всех, но Калистен не знал о чём говорить с ребёнком, когда он подрастёт, у них появятся общие темы, тогда они станут ближе. Как он со своим отцом. Но сейчас Калистен смотрел на него и помнил только кричащий комок в пелёнках, который на отрез отказывалась брать на руки Эгина.

А потом в его жизни появилась Альфидия и Калистен смог выдохнуть, потому что ни ребёнок, ни вторая жена особо перед ним не отсвечивали, не вызывали то чувство беспомощности, которое он ненавидел в себе по сей день. С приходом в его жизнь Альфидии всё стало как надо – на своих местах.

Граф резко поднялся на ноги и, не говоря ни слова, пошёл к покоям сына. Обеспокоенный дворецкий тенью засеменил за ним.

Калистен отсутствовал два месяца, что серьёзного могло произойти в его отсутствие? Или Альфидия решила таким образом привлечь его внимание? Но раньше она не пыталась заинтересовать его, всегда поддерживала их холодный нейтралитет. Не захотела ли она собственного ребёнка? Нет, она бы подняла с ним эту тему, верно? Альфидия ни из тех, кто будет затевать глупые игры для получения задуманного.

Возле дверей Эрдман на миг замешкался, не зная, стоит ли заходить и всё же прошёл в комнату.

Он бесшумно прошёл к изножью кровати и удивлённо замер. Его жена, с которой он никогда не спал ни одну ночь, лежала в кровати его сына и их руки были сцеплены. Оба дышали глубоко и размеренно, сон был их крепок.

Но Калистен застыл, в неверие смотря на эти сцепленные руки. Что это вообще такое? Что это может значить? Как ему, Калистену, к этому относиться?

Он и сам не понял, сколько простоял так в тишине чужой комнаты, смотря на спящих членов своей семьи и не мог понять тех бурлящих чувств, что будто бы физически ощущались у него под кожей.

Калистен вернулся в свою комнату и заснул почти мгновенно, всё ещё видя перед глазами эти руки и не зная, что это значит. Тем более он не понимал, зачем им во сне держаться за руки. Почему Альфидия отменила наказание? Что это вообще было за наказание? Она забрала его с улицы. Надо будет потом уточнить у дворецкого, но Кней сказал, что его сын не имел явных физических повреждений, хотя то, что после наказания его жена вызвала лекаря сыну вызывало странное тепло в груди.

Утро задалось тяжёлым, он плохо спал, но привёл себя в чувство и отправился на завтрак.

Завтрак после его возвращение это особое время, которое он разделял с женой за трапезой. В это время Альфидия докладывала о проделанной работе и нуждах поместья. Скупой холодный разговор людей живущих под одной крышей. Практически из одного этого состояла их супружеская жизнь.

Да, Альфидия была холодной отстранённой женщиной, собранной и не показывающей своих чувств. Это ведь всегда успокаивало – нет чувств, нет лишних эмоций, нет ненужных скандалов, мирная тихая жизнь. Бунтов и конфликтов Калистену хватало и за порогом собственного дома. Хотя бы здесь должна быть стабильная тишина.

Большим недостатком Альфидии была её семья – его жена продолжала поддерживать тесную связь как с родителями, так и со своей сестрой. Калистен не мог знать наверняка, но Кней намекнул, что его жена занимается не только делами своего поместья, но и трудится на благо других домов.

Это не нравилось Эрдману, потому что не дело графини тратить своё время и ресурс на другие заботы, помимо собственного поместья и воспитания наследника. Наверное, им предстоит об этом серьёзно поговорить. И его жена покорно с ним согласится. Как покорно соглашалась со всем до этого.

Но, к огорчению Калистена, его супруга не присоединилась к завтраку. Впервые за их семь лет брака, она не пришла на совместную трапезу. Эрдман не мог притронутся к еде, он пялился в свою тарелку и ждал. Возможно, она чувствует слабость после вчерашнего недомогания и не может прийти сразу? Что ещё могло её задержать?

Но жена так и не появилась, а Калистен понял, что только теряет терпение. Он бросил салфетку в тарелку и пошёл на поиски жены. Её не было ни в её кабинете, ни в её покоях. Ему пришлось узнавать у прислуги, куда запропастилась графиня. Это впервые, когда он сам её искал, поэтому раздражение медленно вскипало в нём. Альфидия не та женщина, что будет прибегать к играм, она не делала ничего, что могло бы вызывать в нём недовольство.

Но сейчас Калистен был недоволен. Их супружеская устоявшаяся традиция была нарушена и Эрдман не знал, как к этому отнестись. Он привык к порядку, к естественному течению вещей, потому что дома всё должно быть стабильно. А теперь эта стабильность будто бы пошатнулось, даже магия в нём чувствовала странные перемены.

И графиня, к удивлению Калистена, оказалась в комнате его сыны.

Эрдман, чувствуя нарастающий гнев, направился в комнату сына с намерением отчитать жену. Она всегда во всём была идеальна и тут впервые отступила от собственных правил. Это никуда не годилось!

Он вошёл в комнату и замер, растерянно смотря на происходящее.

Его взгляд первым делом выхватил жену. Она продолжала находиться в одной сорочке, сидела на коленях на кровати, склонившись над его сыном. Взгляд герцога скользнул по растрёпанным со сна волосам, впервые неубранными на его памяти, что скользили по плечам. Из-под сорочки торчали щиколотки и он даже остановился взглядом на поджатых пятках, маленькие аккуратные ноготочки врезались в его память навечно. Он, уже деливший со своей супругой вынужденные брачные ночи, впервые смутился, будто бы Альфидия оказалась полностью нагой перед ним, а ведь это он при свете дня увидел её щиколотки и пяточки.

Он нервно сглотнул, с трудом оторвав от жены взгляд, пытаясь сосредоточиться на происходящем и вслушаться в диалог. Даже застывшие рядом служанки словно перестали дышать.

– Госпожа, – жалобно протянул Лейф, пытаясь укутать себя в одеяло сильнее, – не надо…

– Лейф, – графиня тепло улыбнулась пасынку и граф даже удивился, что его жена, оказывается, вообще умеет улыбаться, что её лицо становится неожиданно приятным при такой улыбке. Альфидия аккуратно заправила прядь выбившихся волос за ухо и этот жест показался таким провакационно-нежным, что что-то в груди у графа дрогнуло. – Я не сделаю тебе больно.

Даже её голос звучал тихо, полушёпотом, так убаюкивающе-приятно. Это точно его жена?

– Но госпожа, – Лейф беспомощно хлопал глазами, вцепившись в одеяло и явно проигрывая в разговоре.