Автор книги: авторов Коллектив
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
Земский староста
и «выборный человек всею Землею»
В разгар Смуты, в начале июля 1610 г., после поражения русского войска от польской армии короля Сигизмунда III под Клушином, в Москве заговорщики-бояре свергли царя Василия Шуйского. Страной стала управлять Боярская дума (Семибоярщина), решившая пригласить на царский престол польского королевича Владислава, сына Сигизмунда III. В сентябре 1610 г. Москву занял польско-литовский гарнизон.
Отстоять Россию, ее национальные интересы и культурно-историческую идентичность способно было лишь мощное народное движение. В начале 1611 г. в Рязанской земле началось формирование Первого земского ополчения во главе с думным дворянином воеводой П. П. Ляпуновым. К дворянской рати Ляпунова присоединились казачьи отряды под командованием Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого, ранее действовавшие на стороне Лжедмитрия II. Еще до подхода ополчения к Москве, в марте 1611 г., здесь вспыхнуло восстание против иноземных интервентов.
Отряды Первого земского ополчения, сформировавшего в мае 1611 г. правительство во главе с И. М. Заруцким, П. П. Ляпуновым и Д. Т. Трубецким, осадили Москву уже после того, как интервенты жестоко подавили восстание. Тут, однако, произошло вероломное убийство казаками П. П. Ляпунова, и дворянские отряды ушли. Оставшиеся две с половиной тысячи казаков оказались не в состоянии освободить Москву. Тем временем под натиском поляков пал Смоленск, а в руках шведов оказались Новгородская земля и сам Великий Новгород. В Ивангороде, а затем в Пскове объявился еще один самозванец – Лжедмитрий III. Сепаратистские тенденции проявлялись и в Казани. Польско-литовские и шведские интервенты грабили русских горожан и крестьян, от них не отставали казачьи отряды. Кризис российской государственности достиг своего пика.
В условиях продолжавшейся гражданской войны, иноземной интервенции, социального брожения, наличия нескольких центров власти, анархии, хаоса спасти Российское государство от полного развала могла лишь патриотическая деятельность народных масс. Но ее нужно было как-то инициировать. Патриарх Гермоген, находившийся в Московском Кремле под домашним арестом, разослал в 1611 г. по городам России грамоты с призывом подниматься на борьбу против интервентов, за сохранение православной веры. Подобного рода грамоты исходили также из Троице-Сергиева монастыря.
Эти призывы не остались безответными в посадских общинах Поволжья, отличавшихся большей организованностью в сравнении с сельскими мирами. Посадские люди привлекались в качестве ополченцев в Нижнем Новгороде и других городах еще зимой 1608–1609 гг. Не исключено, что среди них был и Кузьма Минин.
Роль посадских общин в период междуцарствия 1610–1612 гг. повсюду значительно выросла. В феврале 1611 г. костромичи направили в Вологду «для доброго совета», наряду с представителями дворянства, посадского человека Игнатия Исакова, а вологодцы прислали в Кострому дворянина Захария Перфирь-ева и посадского человека Полиекта{443}. К ярославским отпискам на грамоту П. П. Ляпунова от 7 марта 1611 г. приложили руку земский староста Ярославля Григорий Никитников, два земских целовальника Милюта Иванов и Василий Кузьмин, 21 посадский человек, в том числе не раз уже упоминавшийся Василий Лыткин{444}.
Формировавшиеся в 1611 г. городские ополчения нуждались в огнестрельном и холодном оружии, порохе и свинце{445}. Без сбора дополнительных средств нельзя было привлечь небогатых служилых людей из числа дворян, стрельцов и казаков. Отряды ополченцев следовало обеспечивать также провиантом и фуражом.
Центром формирования земской рати осенью 1611 г. стал Нижний Новгород. Согласно Пискаревскому летописцу конца первой четверти XVII в., «некий торговой человек от простых людей, имянем Козьма, прозвище Минин, смышлен и язычен» в Нижнем Новгороде «почал советовати с своею братьею с нижегородцы з гостьми и с торговыми людьми, и со всякими: како бы им пособити Московскому государьству»{446}. Использованное здесь по отношению к нему слово «некий» подчеркивает тот факт, что до 1611–1612 гг. имя Минина было известно лишь узкому кругу нижегородцев, а писавшие позже авторы почти ничего не знали о его происхождении и социальном положении.
Составитель Полной редакции Нижегородского летописца (80-е гг. XVII в.) весьма лаконично говорит о создании и действиях Второго земского ополчения: «В лето 7120-м году. В Нижнеи Новгород пришел князь Димитрий Михайлович Пожарской. И в Нижнем нижегородские жители всяких чинов выбрали нижегородца посацкого человека добра Козму Минина в полк ко князю Димитрию Пожарскому. И в Нижнем Новегороде они собрали ратных людей много. И с посацких людей они имали пятую денгу ратным людем на жалованье. И собрали ратных людей из Нижнего к Москве для очищения Московского царства от Литвы злых еретиков»{447}.
Имя Кузьмы Минина семнадцать раз упоминается при описании событий 1611–1612 гг. в «Повести о победах Московского государства», написанной во второй половине 20-х гг. XVII в. Автор этого сочинения, считавший заслугой Минина хорошее денежное обеспечение дворянских отрядов, удостоил его самыми превосходными эпитетами: «доброприветный», «добролюбный муж», «благоразсудный», «добромысленный»{448}. Начинается же рассказ о создании Второго ополчения со слов: «Бысть же 120 (1612) году в Нижнем Новеграде некий муж благолюбив и добросмыслен зело, именем Козма Минин, от посацкаго чина земским старемнииством почтен бысть в Нижнем граде»{449}. Выражение «земским старемнииством почтен бысть» означало избрание Минина 1 сентября 1611 г. земским старостой, о чем прямо сказано в «Книге о новоявленных чудесах Преподобного Сергия Радонежского» келаря Троице-Сергиева монастыря Симона Азарьина, по словам которого, Минин был «ремеством же мясник», и «всем градом избраша его в земския старосты и предаша ему строение всего града, да исправляет и разсуждает земские росправы, яко же обычай есть»{450}.
В «Сказании» Авраамия Палицына повествуется, как в Нижнем Новгороде, «избравше всему воиньству начальника, стольника и воеводу князя Дмитрея Михайловича Пожарсково, к нему же избравше для земские казны сбору ис посадских людей Козму Минина»{451}.
Земские старосты, выбиравшиеся торгово-ремесленным населением из собственной среды, с 50-х гг. XVI в. играли ключевую роль в местном самоуправлении. Эту выборную должность не мог занять приказной человек. Материалы приходо-расходных книг земских старост Балахны 1617/18 г., опубликованные недавно С. В. Сироткиным, позволяют хорошо очертить круг финансово-хозяйственных забот выборного главы посадской общины{452}. В функции земских старост, занимавших на иерархической лестнице управления городом третью ступень (после воеводы и дьяков), входили раскладка и сбор налогов, помощь в организации переписей податного населения, судопроизводство, вопросы благоустройства, строительства мостовых и мостов, распространение официальной информации властей{453}. Земские старосты отвечали за финансово-хозяйственное обеспечение воеводского двора, губной избы, дозорщиков. Земская казна пополнялась за счет подворной раскладки и откупов за топку бани, варку сусла, площадное письмо. М. Б. Булгаков называет даже период с середины XVI в. до 1613 г. «золотым веком» земского самоуправления{454}. Роль земских старост значительно выросла в условиях хаоса и наличия нескольких центров власти в Смутное время.
В Нижнем Новгороде, поданным 1621 г., оброк с лавок, амбаров и прочих торговых помещений поступал в земскую избу{455}. Функции казначея выполнял ларечный целовальник. Младший персонал земской избы составляли дьячки, сторожа, ходоки. Временно привлекались к земской службе мирские счетчики и посыльщики (челобитчики){456}.
В земской избе хранилась вся документация. Старосты и их помощники, земские целовальники, чаще всего выполняли свои обязанности бесплатно и даже отвечали личным имуществом за выполнение жильцами своей сотни или слободы разного рода государственных повинностей. Лишь в редких случаях за особые заслуги они получали жалование в натуральной (например, отрез сукна) либо денежной форме{457}. Старосты распоряжались земским имуществом. В расходной книге нижегородского Благовещенского монастыря 1603–1604 гг. есть запись о закупках продовольствия, сальных свечей, скота, в том числе «в Нижнем у земских старост у Ивана Шила с товарыщи земских лошадей 4 мерина»{458}. Выборную должность земского старосты в Нижнем Новгороде в начале XVII в. занимали одновременно два-три человека, пользовавшихся доверием горожан.
Одни земские старосты заботились о мирских нуждах и ради общего блага шли даже на материальные жертвы, а другие, наоборот, корыстно пользовались служебным положением и вели себя заносчиво{459}. Иногда эта должность, во время Смуты особенно, могла привести к беде. Согласно дозорной книге Ростова Великого 1619 г., местного земского старосту Алексея (Олешку) Ошнина «литовские люди» засекли до смерти, а «тело его собаки съели»{460}. Порой возникали конфликты между земскими старостами, выражавшими интересы посадского мира, и воеводами, злоупотреблявшими властью. Старостам приходилось постоянно лавировать между городской верхушкой (богатыми купцами, членами трех привилегированных государственных купеческих корпораций – гостей, Гостиной и Суконной сотен), с одной стороны, и рядовыми торговцами и ремесленниками (тяглецами черных сотен), с другой.
П. И. Мельников сообщил Н. И. Костомарову информацию о жалобе в феврале то ли 1612-го, то ли 1614 г. бортников Толоконцевского монастыря на нижегородских посадских старост Андрея Маркова и Кузьму Минина Сухорука, «по дружбе и посулам» передавших толоконцевские владения Печерскому монастырю. «Если верить этому документу, – писал Н. И. Костомаров, – то Минин, как русский человек того времени, не изъят был от пороков кривосудия и посуловзимательства»{461}. Совершенно напрасно Н. И. Костомаров, основываясь на неверной информации, допустил умысел Минина в каких-то злоупотреблениях в период его пребывания на выборной должности земского старосты Нижнего Новгорода. Впервые это оспорил И. Е. Забелин{462}. В действительности, согласно отписке печерского архимандрита Рафаила патриарху Филарету и челобитной монастырской братии на имя царя Михаила Федоровича и патриарха Филарета (документы датируются 1629–1633 гг.), «во 120 (1612. – В. П.) году нижгороцкие земские старосты Петр Григорьев да Федор Марков то Толоконцовскую пустынку у печерских старцов отняли, а царьские грамоты не послушали, и приказали ведати тое Толоконцовскую пустынь бражником чернцу Маркелу да чернцу Авраму, для своей корысти…»{463}. То есть все было не так, как у Костомарова, да и Минин тут ни при чем.
В пространном девятом чуде «Книги о новоявленных чудесах преподобного Сергия Радонежского» Симона Азарьина (редакция 1654 г.) повествуется о неоднократном «явлении чюдотворца Сергия Козме Минину и о собрании ратных людей на очищение государству». Видения посещали нижегородского мясника во время уединения, во сне. Сергий Радонежский призывал Кузьму Минина собирать казну для ратных людей и идти с ними «очистить з Божией помощию Московское государство от безбожных поляков и прогонят еретиков»{464}.
В Нижнем Новгороде осенью 1611 г. действовали воеводы князь Александр Андреевич Репнин и Андрей Семенович Алябьев, олицетворявшие легитимную местную власть. Сбор войска входил в функции воевод. И занявшись формированием народного ополчения, земский староста Кузьма Минин, как полагает А. А. Кузнецов, «бросил вызов власти и влиянию легитимных лидеров», «преступил через социально-политические нормы», «пошел против законного порядка вещей, дерзко замахнувшись на державное», и стал в некотором роде самозванцем{465}.
Согласно «Повести о победах Московского государства», Минин, пригласив смоленских дворян в Нижний Новгород из Арзамаса, устроил им торжественную встречу «со многою честию – честными иконами и со всем собором», а затем отдал на содержание ратных людей две трети своего имущества и по такому же принципу собирал деньги с жителей Нижнего Новгорода, Балахны, Костромы{466}.
У богатых горожан средства приходилось порой выбивать с угрозами, когда обращения и просьбы не действовали. Так было в Ярославле, например, когда денежный взнос в ополченческую казну отказывался внести именитый купец Г. Л. Никитников. 6 ноября 1614 г. датируется «память» из Разрядного приказа (Устюжская четверть) о выдаче денег стольнику Ивану Ивановичу Плещееву взамен взятых у него ранее К. Мининым на раздачу жалованья ратным людям в Нижнем Новгороде{467}.
Нужны были не только деньги, но также продовольствие, одежда, оружие, фураж для лошадей. На вооружении у русских воинов в начале XVII в. находились сабли, боевые топоры, бердыши, копья, пики, луки со стрелами, пистолеты, пищали, самопалы. Шарообразные пули отливались из свинца. В качестве боевых снарядов при стрельбе из пушек использовались каменные, железные, свинцовые, медные ядра{468}. Оружие постоянно нуждалось в ремонте, поэтому в походе ополченцев должны были сопровождать кузнецы и оружейные мастера. Осенью, зимой и весной от холода воинов спасали овчинные полушубки, требования о поставках которых направлялись в разные российские города еще руководителями Первого земского ополчения 1611 г.{469}
Из наказной памяти окольничего воеводы И. П. Головина Покровскому девичьему монастырю (19 июля 1611 г.) можно узнать о продовольственном содержании провинциальных стрельцов в Смутное время. Двум нижегородским стрелецким сотникам требовалось на один день выдавать «по два хлеба по осми денег, да по два колача по две денги человеку, да на сто да пятьдесят человек шестдесят хлебов по алтыну; да в мясной день давати двум сотником туша баранья, а стрельцом на сто на пятдесят человек шесть туш бараньих, а в постные дни давати хлебов и колачей по тому ж, а против баранов давати сметя рыбой»{470}. Приходилось думать и о том, где размещать на ночлег ратных людей.
По мере расширения масштабов патриотической деятельности Минина должность земского старосты, чьи функции заканчивались за пределами Нижнего Новгорода, уже перестала соответствовать уровню одного из руководителей Второго ополчения. И пришлось дьякам, участвовавшим в нем, изобрести словосочетание «выборный человек», не входившее тогда в перечень чинов Российского государства. С таким обозначением Минин не раз упоминается в актовых документах 1612 г.
В Разрядной книге 1550–1636 гг. под 7120 (1611/12) г. помещена краткая запись о создании и действиях Второго ополчения: «А в Нижней пришли смольяне и иных городов служилые люди и, советовав с нижегородцы с выборным человеком с Кузьмою с Мининым, выбрали воеводу князя Дмитрея Михайловича Пожарского, и, пришод в Ерославль, собрався с людми, пришли под Москву и стали табором у Орбацких и Чертольских ворот»{471}. Фактически Минин, выполняя функции казначея, был хозяйственным руководителем Второго земского ополчения и созданного затем в Ярославле земского правительства – «Совета всея земли». Выписка из Нижегородской платежной книги о неокладных доходах, поступивших для уплаты жалованья воинам (апрель 1612 г.), начинается с такой преамбулы: «Да в приходе ж неокладных доходов, которые взяты по приговору князя Василья Ондреевича Звенигородцково, Ондрея Олябьева, да Ивана Ивановича Биркина, да диака Василья Семенова, да выборного человека Кузьмы Минина, да нижегородцких земских старост и всех нижегородцов посадцких людей ратным людем на жалованье, которые пошли из Нижнего с столником и воеводою с князем Дмитром Михайловичем Пожарским, да с выборным человеком с Кузьмою Мининым для Московского очищенья, у всяких людей, покаместа нижегородцкие денежные доходы в сборе будут»{472}. В конце грамоты, направленной от имени Второго земского ополчения 7 апреля 1612 г. из Ярославля в Соль Вычегодскую Строгановым, приписано: «В выборного человека всею землею, в Козьмино место Минино князь Дмитрий Пожарский руку приложил»{473}. Скорее всего, эта запись свидетельствует о неграмотности либо полуграмотности Кузьмы Минина.
В более поздней соборной грамоте 1613 г. высшего российского духовенства, адресованной Строгановым, указывалось, «как царского величества стольник и воевода князь Дмитрей Михайлович Пожарской учал сбираться с ратными людми идти под Москву, на польских и литовских людей, и вы все православные христиане в те поры ему, да выборному человеку ото всего Московского государьства Кузме Минину, денгами и всякими запасы на ратные люди подмогали и к нему безпрестани присылали, и тем ратных людей против польских и литовских людей воздвигли и охрабрили…»{474}. Митрополит Казанский Ефрем, митрополит Ростовский и Ярославский Кирилл, архимандрит Троице-Сергиева монастыря Дионисий, келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын и другие церковные иерархи, подписавшие грамоту, с укоризной пеняли на то, что «московские гости и торговые люди наперед сего пожалели малого и ратным людем на жалованье денег не дали, и они, за грех всего православного християнства, увидели на себя без ратных людей конечное разорение и погибель и животов своих всех отбыли»{475}.
В Житии архимандрита Троице-Сергиева монастыря Дионисия Зобниновского повествуется о рассылке троицких грамот в 1611 и 1612 гг. «на Рязань, и на Север, и в Ярославль, и в Нижней Новгород князю Димитрею Михайловичи) Пожарскому и х Кузме Минину, и в понизовские городы, и ко князю Дмитерю Тимофеевичю Трубецкому, и к Заруцкому под Москву…»{476}. В хронографе, который был составлен в царствование Алексея Михайловича, рассказывается, как «Дмитрей Тимофеевич Трубецкой да князь Димитрей Михайлович Пожарской, да нижегородец выборной посацкой человек, Козма Минин паки собравшеся со многим руским воиньством приходят к царствующему граду Москве на изгнание безбожныя латиносродные литвы, и осадиша литовских людей в Москве…»{477}.
Уже к весне 1612 г. за Мининым закрепилось звание «выборный человек всею землею», которое, конечно, считалось значительно выше уровня земского старосты Нижнего Новгорода. Тем не менее имя Кузьмы Минина отсутствует в ряде документов первой половины 1612 г., исходивших от Второго земского ополчения. Например, в грамоте, отправленной из Нижнего Новгорода на Вычегду, перечисляются только «Дмитрей Пожарской, Иван Биркин, Василей Юдин»{478}. Вместе с тем «выборной человек Козма Минин» упоминается в грамоте Д. М. Пожарского в северские города (июнь 1612 г.){479}.
Услышав весть о посылке в начале 1612 г. И. М. Заруцким казаков в Суздаль и Ярославль, Минин и Пожарский сразу же направили туда нижегородские отряды ратных людей, а вскоре в конце февраля – начале марта и сами во главе всего ополчения двинулись через Балахну и Кострому к Ярославлю, где им предстояло провести более четырех месяцев{480}. Там сформировалось новое правительство – Совет всея земли, одним из руководителей которого стал К. Минин. При нем создавались приказы – Поместный, Посольский, Разрядный, велась дипломатическая переписка, готовился поход на Москву. Совет всея земли пополнялся новыми людьми – представителями титулованной знати, служилого дворянства, белого духовенства, горожан, черносошных и дворцовых крестьян. Фактически Ярославль стал на время политическим центром страны.
И в Нижнем Новгороде, и в Ярославле, и чуть позже в Москве у руководителей Второго земского ополчения нередко возникали проблемы, связанные с местническими порядками. Цеплявшиеся за них чванливая титулованная аристократия и служилое провинциальное дворянство проявляли недовольство тем, что во главе такого важного государственного дела стоит человек низкого социального происхождения, простой мясоторговец из Нижнего Новгорода. Да и происходившему из обедневшего княжеского рода Д. М. Пожарскому приходилось мириться с десятым местом в перечне лиц, от имени которых исходили обращения и прочие документы «Совета всея земли». Но, идя на формальные уступки, Пожарский и Минин по-прежнему держали в своих руках управление всеми делами (как военными, так и гражданскими). Под их руководством последовал поход Второго земского ополчения на Москву, разгром у ее стен 22–24 августа 1612 г. польского войска гетмана Ходкевича, объединение двух земских ополчений и освобождение в начале ноября Кремля от интервентов и их пособников.
Вечером 21 августа Ходкевич, подойдя к столице России с запада, занял первоначально Поклонную гору. Его войско, спешившее на помощь осажденному польско-литовскому гарнизону Москвы, насчитывало от 12 до 15 тысяч человек (в их число входили и 4 тысячи запорожских казаков атамана Ширая); при нем был огромный обоз с провиантом. У засевших в центре Москвы поляков запасы продовольствия были практически исчерпаны, и их надежды на продолжение борьбы были связаны только с прорывом Ходкевича. Утром 22 августа Ходкевич, переправившись через Москву-реку у Новодевичьего монастыря, напал на отряды Второго земского ополчения, которым под сильным натиском противника пришлось передвинуться к Арбатским и Чертольским воротам Белого города{481}. Попытка поляков оказать поддержку наступавшему Ходкеви-чу путем вылазки из Кремля потерпела неудачу. А к Минину и Пожарскому подоспели из Замоскворечья пять конных сотен. К ним присоединилось столько же казаков из Первого земского ополчения. Сражение продолжилось с новой силой. Ходкевич, вынужденный отступить обратно к Поклонной горе, в ночь на 23 августа отправил на прорыв к Китай-городу и Кремлю отряд из 600 воинов и обоз из 400 возов, которых, однако, отогнали ополченцы. 23 августа военные действия переместились главным образом в Замоскворечье, и весь следующий день шли с переменным успехом. Несколько раз из рук в руки переходил Клементовский острожек на Ордынке, располагавшийся менее чем в 2 километрах от Кремля и оборонявшийся казаками Трубецкого. Ополченская конница Минина и Пожарского, не выдержав натиска врага, ретировалась из Замоскворечья на левый берег Москвы-реки, а пешие ополченцы были выбиты из укреплений Земляного города.
24 августа Ходкевич стал решительно оттеснять ратников Второго ополчения, но руководитель Первого ополчения князь Д. М. Трубецкой не поспешил к ним на помощь. Тогда, согласно Псковской 1-й летописи (список Оболенского), «христолюбивей Козма прииде в полк князь Дмитреев Трубецкого, и начат со слезами молити ратных о любви, да помогут друг другу, и обещеваше им великие дары»{482}. Вот как в более пространной форме передает обращение «добромысленного» Кузьмы Минина к казакам Трубецкого автор «Повести о победах Московского государства»: «Той бо Козма видев их на другой стране реки Москвы стоящих и не помогающих. Он же, поезжай по брегу Москвы-реки, со слезами вопияше к ним, рекуще сице: «О братие, христианстии народи! Видите велию помощь божию православному и богособранному воинству христианскому и победу на противных врагов и разорителей православной христианской вере и святых божиих церквей, на полских людей. А вы, праздны стояще, кую честь себе получите и кую славу обрящете, единоверным помощи учинити не хощете, и божию помощь учинити не хощете, и вражде-злобе работаете? Ныне бо от единоверных отлучаетеся, впредь к кому прибегнете и от кого себе помощи чаете, презревше велию сию помощь божию православным Христианом на супостаты Московскаго государства?»{483}. Увещевания Минина и присоединившегося к нему келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына подействовали{484}.
Объединившись, «яко лвы ревуща», конные и пешие отряды из двух ополченческих ратей двинулись против польско-литовских интервентов. Весь день на окраинах Москвы не прекращались ожесточенные схватки, гремели пищальные выстрелы, раздавался лязг холодного оружия. В решающий момент сражения на исходе 24 августа Минин, согласно Новому летописцу, сам показал воинскую доблесть: «Дню же бывшу близко вечера, Бог же положи храбрость в немощнаго: приде бо Кузма Минин ко князю Дмитрею Михайловичю и просяще у нево людей. Князь же ему глаголаше: «емли ково хощеши». Он же взя рохмистра Хмелевскаго да три сотни дворянския, и перешел за Москву реку, и ста против Крымсково двора. Тут же стояху у Крымсково двора рота Литовская конная да пешая. Кузма же с теми сотнями напустиша впрямь на них. Они же быша Богом гонимы и, помощию Пречистые Богоматери и Московских чюдотворцов, не дождався их, побегоша к табарам Хаткеевым, рота роту смяху. Пехота же, видя то, из ям и ис кропив поидоша тиском к табарам. Конныя же все напустиша. Етман же, покинув многие коши и шатры, побежа ис табар. Воеводы же и ратные люди сташа по рву древяного города, коши же и шатры все поимаша». Охваченные наступательным порывом ополченцы хотели даже преодолеть ров, но были остановлены военачальниками, говорившими, что «не бывает на один день две радости»{485}.
В результате неожиданной и дерзкой атаки трехсот с лишним русских воинов под командованием Минина и Хмелевского в направлении Крымского двора разгромленная польско-литовская рота обратила в паническое бегство и основные силы Ходкевича, отошедшего к Донскому монастырю, где интервенты в ожидании нового натиска ополченцев провели бессонную ночь, не распрягая даже лошадей. Утром следующего дня, 25 августа, прославленный литовский гетман, потерявший значительную часть обоза и около полутора тысяч воинов, вынужден был отступить от Москвы. А ратники двух земских ополчений уже совместными усилиями продолжили осаду центра столицы России, где упорно оборонялся польско-литовский гарнизон, оставшийся практически без запасов продовольствия.
После этой блистательной победы началось организационное объединение двух земских ополчений. Когда Трубецкой предложил Пожарскому и Минину проводить совещания в его лагере, предводители Нижегородского ополчения, помнившие о судьбе воеводы Прокопия Ляпунова, отказались, опасаясь «казачья убойства». В конце концов, договорились съезжаться, чтобы заниматься общим «земским делом», на нейтральной полосе, у реки Неглинной{486}.
В конце сентября 1612 г. в ответ на предложение о капитуляции шляхтичи, командиры польско-литовского войска, пренебрежительно относившиеся к простолюдинам, входившим в состав русских земских ополчений, писали: «…Лучше ты, Пожарский, отпусти к сохам своих людей. Пусть хлоп по-прежнему возделывает землю, поп пусть знает церковь, Кузьмы пусть занимаются своей торговлей, – царству тогда легче будет…»{487}. По иронии судьбы, не пройдет и двух месяцев, как спесивым шляхтичам придется, забыв о гоноре, сдаваться на милость победителей, в том числе бывшего нижегородского торговца Кузьмы Минина.
22 октября 1612 г. русские ополченцы взяли приступом Китай-город. А 26–27 октября (по ст. ст.) произошла капитуляция польско-литовского гарнизона Кремля, оголодавшего и потерявшего человеческий облик.
Опасаясь насилия со стороны казачества, участвовавшего в Первом земском ополчении, московские бояре, сидевшие в Кремле в осаде, обратились не к Трубецкому, а к Пожарскому и Минину, дабы «пожаловали их, приняли без позору»{488}. Точно так же поступило в момент капитуляции и польско-литовское командование. По информации Иосифа Будилы, командира польско-литовского гарнизона, имущество у пленных после капитуляции гарнизона Кремля 7 ноября 1612 г. принимал Кузьма Минин, стремившийся не допустить разграбления его казаками{489}.
Кое-кто из посадских торговых людей, подобно Минину, также проявил себя в годы Смуты на военном поприще. Например, торговец Федор Федулов командовал псковскими ратными людьми, изгнавшими в 1614 г. шведов из Гдова{490}. Но все это единичные случаи. Чаще всего роль купечества сводилась к выделению денежных средств на содержание ополченцев.
С сентября 1612 г. и до выборов нового царя в феврале 1613 г. во главе земского правительства фактически находился триумвират в составе Трубецкого, Пожарского и Минина. Хотя почти все обращения в этот период делались от имени дуумвирата – Трубецкого и Пожарского, без хозяйственно-организаторской деятельности Минина объединенный Совет всея земли обойтись не мог. В грамоте, доставленной 11 ноября 1612 г. на Белоозеро и информировавшей об объединении двух ополчений, говорилось: «…У бояр и воевод у князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого да у столника и воеводы у князя Дмитрея Михайловича Пожарского, розряды были розные, а ныне, по милости Божьей и по челобитью и по приговору всех нас, стали они в единачестве и укрепилися на том, что им да выборному человеку Кузьме Минину, Московского государства доступать и Российскому государству добра хотеть во всем безо всякия хитрости…»{491}. Минин упоминается в еще одной грамоте того же времени, направленной всему населению Белоозера.
Правда, чаще всего по политическим либо местническим соображениям имя Минина вообще ни в какой форме не указывалось в грамотах Второго ополчения (например, в отписке Д. М. Пожарского в Вологду из Москвы 9 сентября 1612 г., а также в грамоте, отправленной 11 ноября 1612 г. Д. Т. Трубецким и Д. М. Пожарским в Соль Вычегодскую Строгановым){492}. Князь Д. Т. Трубецкой чуть позже не пожелал видеть имя простолюдина Кузьмы Минина среди лиц, подписавших ему жалованную грамоту на владение Важской землей. В глазах феодальной аристократии и даже приказных дьяков Минин по-прежнему оставался посадским человеком. В грамоте, вошедшей в статейный список похода польского короля Сигизмунда и повествующей по-русски, но на полонизированной латинице о ситуации в Москве в конце 1612 г., говорилось: «А делает всякие дела князь Дмитрий Трубецкой, да князь Дмитрий Пожарской, да Куземка Минин». Автором грамоты С. Ф. Платонов считал дьяка Ивана Грамотина, который передавал информацию, полученную от попавшего в плен к полякам смоленского сына боярского Ивана Философова. Примечательно, что далее в тексте грамоты, в отличие от Минина, даже Федор Андронов и Важен Замочников названы не пренебрежительно бытовыми, а полными именами{493}.
Как отмечает Б. М. Пудалов, к началу 1613 г. «вероятно из-за «низкого» происхождения Минина и враждебного отношения к нему казаков, контролировавших в тот период Москву, его влияние ослабело: он исполнял финансовые поручения и наблюдал за имуществом, конфискованным у разных лиц»{494}. Косвенным подтверждением версии о том, что Минин был противником избрания на царство Михаила Федоровича, Пудалов считает отсутствие его имени в списках участников избирательного Земского собора 1613 г. и среди лиц, подписавших принятую на этом соборе Утвержденную грамоту, а также среди членов московского посольства, направленного в Кострому к избранному царю{495}. Скорее всего, для Кузьмы Минина более предпочтительной кандидатурой на царский трон казался его соратник Д. М. Пожарский, если только тот действительно выдвигал свою кандидатуру. После избрания на царство Михаила Федоровича бразды правления от Совета всея земли перешли к царскому правительству. И чиновный статус Минина, оказавшегося в неопределенном социальном положении, заметно снизился. Звание «выборного человека всей земли» в чиновной структуре Московского царства отсутствовало.
