Автор книги: авторов Коллектив
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
В Государственном архиве Швеции хранится отписка 1613 г. (до 3 июля) порховских воевод И. И. Крюкова и М. С. Львова в Новгород о том, что им нечем кормить местных стрельцов, так как ротмистр Карбел запечатал государевы житницы в Порхове своей печатью. Шведы также запрещали жителям Порхова торговать с Псковом{319}. Тем не менее прекратить товарообмен, в котором порой участвовали и иноземные солдаты-наемники, было невозможно. Так, во время шведской оккупации новгородский зелейщик Богдан приобрел 117 солдатских пищальных стволов «в рознь втаи у неметцких солдат недорогою ценою»{320}.
На дорогах Европейской части России стало более или менее спокойно далеко не сразу после избрания царем Михаила Федоровича. В литературе уже не раз описывались злоключения купеческой жены Евфимии Болотниковой (урожденной Андроновой), ограбленной казаками{321}. В 1614 г. воеводы князь Данила Долгорукий и Путята Андреев приказали тверским земским старостам Ивану Окишеву и Томиле Квашенинникову поставить на перевозе через Волгу целовальников и перевозчиков. Однако никто из жителей Твери не согласился взять перевоз в откуп за 15 рублей, поскольку «на перевозы торговые люди ни с какими товары за воинскими людьми и за казаки ни откуды не ездят»{322}. В августе 1614 г. в посольской книге по связям с Англией констатировалось, что «на Вологде всякие кормы и запасы купить дорого, потому что казаки-воры из волостей крестьян ни с какими запасы в осаду в город не пропускают»{323}. Как сообщал в Самару в начале июня 1614 г. князь Н. И. Одоевский, волжские казаки под началом атаманов Терени Уса и Ворзиги намеревались переброситься с Яика на Волгу «стругами противу коровану для воровства»{324}.
Из-за частых ограблений, от которых нельзя было уберечься, многие русские торговцы в Смутное время разорились. В дозорной книге Старой Руссы 1611 г. в переулке у Петровой улицы зарегистрировано несколько пустых «гостиных мест». Там же описывается ущерб, понесенный горожанами от литовских людей{325}. В еще одном свидетельстве 1611 г., относящемся к торговому люду Смоленска, сказано: «Бьет челом бедный твой государев худина, купецкой человек смоленской сиделец Оксенка Дюкорев. Возрил ты, государь, в нас в бедных в худине по своему милосердному обычаю, дал нам видеть изо тмы свет, от смерти живот. И велел ты, государь, мне худине бить челом о своей бедности»{326}.
Немалый ущерб городским торговцам наносили стихийные бедствия – прежде всего пожары. В деле о дозоре Нижегородского посада после пожара 1618 г. содержится информация о том, что в огне погибли торговые ряды с лавками и амбары с хлебом, солью, рыбой и прочими припасами{327}.
Вместе с тем кое-кому из купцов удалось даже улучшить в Смутное время свое благосостояние. К примеру, новгородский гость Первый Прокофьев в период шведской оккупации города разными способами (путем купли, заклада и т. д.) заполучил 4 двора и 8 пустых дворовых мест{328}.
Часть московских купцов при поляках сочла за лучшее уехать в другие города, и далеко не сразу после освобождения столицы они вернулись домой. 6 марта 1613 г. в ответ на челобитье «гостя Максима Твердикова да Гостиные сотни торговых людей Ждана Шипова да Ондрея да Федота Котовых» нижегородскому воеводе В. В. Звенигородскому было велено до весны не высылать их в Москву{329}.
С 1611 г. в Москве известен Купеческий двор, подразделение царской казны. В отчетах расходов казны за 1611–1612 гг. о нем сохранились записи: «В Московскую розруху, на Купецком дворе, рознесли соболей и шуб собольих и куньих, и платья всякого, и полотен, и жемчюгу, на 3493 рубли»; «Да с Купецкого двора дано денгами рухледныя продажи, 690 рублев, 7 сороков соболей за 510 рублев, 57 сорок соболей за 510 рублев, 57 сороков соболей за 1432 рубля; да литовским купцом дано соболей на 425 рублев…»; «Роспись государевы продажныя рухледи, что имали с Купецкого двора в долг бояре и дворяне, и дьяки, и приказные, и гости, и торговые и всякие люди; кто имянем какие рухледи, в цену или без цены, о кою пору взял, и тому роспись…» (далее следует роспись на 27 листах){330}. После последней записи упомянуто о результатах продажи казенной пушнины: «А продано тое рухляди, генваря с 21 числа марта по 18 число, всяким людем на 8741 рубль 14 алтын с денгою; а продавали гости, Дементей Булгаков да Григорей Твердиков, Иван Юдин, Родивон Котов, с товарыщи и с торговыми людми, ценою; а что кому именем и какие рухледи продано, и тому подлинный книги. И за тое продажную рухледь денег собрано 7872 рубля и 23 алтына 5 денег, а не донято на боярех и на околничих, и на дворянех, и на приказных людех, 868 рублев и 23 алтына 4 денги, для того, что по грехом сталась на Москве розруха безвестно, а срок был тем денгам заплатить на Велик день; а что на ком за что взято, порознь, и тому роспись» (эта роспись не сохранилась){331}.
3 июля 1613 г. из казны было уплачено «москотилного ряду торговым людям Митке Онцыферову да Ивашке Козмину за 3 фунты ртути рубль 26 ал. 4 д., по 20 ал. за фунт»{332}. 13 июля 1613 г. казна закупила у Афанасия Твердикова за 27 рублей 50 золотых монет (по 18 алтын за каждую){333}. В расходной книге казны за май – август 1614 г. семь раз упоминается торговец Макар Митрофанов, продававший церковное одеяние. В частности, «майя в 29 день книжново ряду торговому человеку Макару Митрофанову за ризы полотняные, оплечье выбойка бухарска» был уплачен один рубль, «да за стихарь подризной полотняной, оплечье выбойка московская, двадцать алтын». Неизвестно, занимался Митрофанов сам изготовлением риз, оплечий, стихарей или перекупал их у ремесленников-портных{334}.
Материалы новгородских таможенных книг Смутного времени свидетельствуют об участии в рыночной деятельности как посадских людей, так и крестьян. В декабре 1614 г. Яков Афонасьев сын Коробейников предъявил на таможне «на дву возех шесть туш свиных, бочка да крошня ягод изюму весом десять пуд две чети, три суденка масла коровья весом наголо десять пуд с четью, две бочки меду патоки, два быка» (цена товара – 132 руб.){335}. В 1617 г. торговые люди «Иван молодожник с товарыщи» выручили за проданный на государев обиход мед свыше 29 рублей, а у Дмитрия Воскобойникова казной было закуплено 305 четвертей ржи за 610 рублей{336}. После подписания Столбовского мира 1617 г. в пригородах и уездах Новгородской земли (Ладоге, Порхове и др.) таможни и кабаки были отданы на откуп частным лицам{337}. В небольших населенных пунктах, например, в Парфеньеве в 1616 г. торговцы сидели в лавках только «по пятницам один день в недели»{338}.
Зажиточные торговцы давали деньги в долг на основе кабальных грамот не столь удачливым в торговых делах горожанам. Так, в 1611 г. калужский купец Смирной (Константин) Судовщиков занимался взысканием кабального долга (90 рублей) с вдовы посадского человека Волхова Дмитрия Ильина{339}.
Межобластная и международная торговля
В Смутное время, несмотря на сложные условия, не прекращалась межобластная и международная торговля. В договор, заключенный между королем Сигизмундом III и боярской делегацией во главе с М. Г. Салтыковым, входило положение о беспрепятственном торговом обмене между Польшей и Россией: «Купцом полским и литовским в Московском господарьстве, а руским московским в Польше и в Литве торги мают быти водные, а не толко в своих господарьствах во всех, всякими товары торговать, але и до чужих земель через Польшу и Литву купцам руским для торгов ездити позволяти рачить его королевская милость. А тамги з них на Москве и во всех городах Московскаго господарьства, также в Полше и в Литве доскажет брат водлуг стародавнего обычаю, як бирано перед тым, ничего болши надто не прибавляючи, а ни упоминков не вымогаючи»{340}. Выполнить это тогда было практически невозможно.
Внутренняя торговля хотя и испытывала сложности, все же связывала жизнь страны воедино. 5 марта 1611 г. «Трешка Леонтиев сын мясник с Щитной улицы» привез на 8 возах не только 500 кож яловичьих, 14 боровов, 50 опойков, 3 горшка масла, 3 пуда сала-сырца, но и 4 конца рядны, конец сукна «невали», «постав сукна черлен аглинские середние земли». Часть товаров, для доставки которых пришлось нанять пять извозчиков, он повез в Ивангород{341}. В декабре 1611 г. торговые люди из Бело-озера и Устюга Великого доставили в Новгород Великий крупные партии (от 24 до 580 косяков) мыла. Тогда же приказчик московского купца Замочникова Мина Федоров привез 2 пуда краски, которую удалось продать лишь частично. Еще меньше повезло Максиму, человеку гостя Юрия Болотникова: все пять доставленных экземпляров «Уставов печатных московских» ему пришлось увезти обратно в Москву{342}. В Новгород в 1610/11 г. приезжали торговые люди из Вологды (9 человек), Вязьмы (23), Ивангорода (28), Каргополя (8), Москвы (34), Осташкова (47), Ржева (28) Старой Руссы (16), Тихвина (37), Торжка (27), Ярославля (5) и других городов России.
Ситуация в Новгороде изменилась в худшую сторону после захвата города шведским войском Я. Делагарди. С торгово-ремесленного населения шведами во время оккупации взималась денежная контрибуция. Только 1 и 8 января 1613 г. купец Истома Демидов вынужден был заплатить в сумме 100 рублей{343}. По подсчетам В. А. Варенцова, в 1613/14 г. число приездов иногородних торговцев в Новгород уменьшилось в 16,5 раза, а общий товарооборот сократился в 6 раз{344}. И это несмотря на то, что, как свидетельствовал в апреле 1613 г. купец Богдан Исаков, «из Новагорода торговые всякие люди с товары ездят безпрестанно в Осташков и в Торожек и во Тверь и во Ржеву и во Старицу и в Погорелое и в Ярославль, и ис тех городов в Великий Новгород всякие торговые люди с товаром ездят же»{345}.
Сложной была ситуация и в городах Среднего Поволжья. В июне 1611 г. казна Казани была пуста из-за прекращения поступления оброчных денег, кабацких и таможенных сборов. Как поясняли казанцы, «таможенных пошлин взяти было не с чего, с верху и с низу ни из которых городов болших соляных и никаких судов не было». В этой связи, проявляя заинтересованность в постоянном функционировании товарообмена, они просили отпускать из Перми Великой в Казань торговых людей с товарами «безстрашно» и, в свою очередь, отправляли в Пермь собственных купцов{346}.
В письме Тимофея Вьюгова Я. П. Сапеге, датируемом 16081609 гг., говорилось, как «ныне на Вологде собрались все лутчие люди московские гости с великими товары и с казною»{347}. Очевидно, они собирались сбыть эти товары иностранным коммерсантам либо отправиться с ними дальше на север, в Архангельск. В 1614 г. московский гость М. Смывалов обращался к властям с челобитной о выделении ему места под амбар на Архангельском гостином дворе{348}.
Приведу свидетельства о позиции ряда торговцев из белорусских городов по отношению к военно-политическим конфликтам Смутного времени. В начале 1610 г. купец из Полоцка Данило, перебежав из польского лагеря в осажденный Сигизмундом III Смоленск, информировал русских об успехах отрядов М. В. Скопина-Шуйского в борьбе с интервентами и о положении поляков{349}. Тогда же, по свидетельству польских лазутчиков, посланных в Москву королевским офицером Доморадским, находившиеся там белорусские купцы, «дали знать миру и духовенству, что король, его милость, хочет наступать на их веру и церковь», и советовали москвичам не переходить на сторону Сигизмунда III{350}.
В Западной Сибири, как свидетельствует грамота Лжедмитрия I воеводе Верхотурского уезда (22 октября 1605 г.), приезжие люди обязаны были торговать с татарами и вогуличами только на местном гостином дворе (а не «по волостям и юртом»), уплачивая «десятую пошлину»{351}.17 декабря 1609 г. царской грамотой В. И. Шуйского Соликамскому купцу Богдану Данилову было дозволено отправиться по торговым делам в Сибирь. Ассортимент его товаров состоял из ножей, топоров, кос, серпов, сошников и других железных изделий{352}. 29 июня 1613 г. в Печатном приказе была оформлена проезжая грамота торговому человеку Захару Козлову для торговли «в сибирские городы»{353}.
Гораздо меньше сохранилось материалов о заморских поездках русских купцов в Смутное время. В 1609 г. новгородские и псковские купцы посещали Ревель, куда привозили лен, пеньку, полотно, пушнину, юфть, мыло, сало{354}. Гость С. Ю. Иголкин участвовал летом 1613 г. в переговорах в Выборге со шведским королевичем Карлом Филиппом и вместе с гостем Иваном Харламовым присягнул ему{355}. Знавший шведский язык посадский житель Корелы Тимофей Хахин, торговал со шведами и сотрудничал со шведскими оккупационными властями в эпоху Смуты{356}. 16 июля 1616 г. в Невское устье пришло из Ивангорода русское судно-сойма, на котором находился торговый человек Осип Васильев сын Тончюков, привезший «30 мехов соли, 13 бочок ржи, 5 коробочок сахару горозчатого, 2 бочки инберю»{357}.
В 1613 г. новоторжцы «с немецкими людьми ссылались и торговали без ведома бояр, которые Москву очистили»{358}. Но по мере выхода из Смуты за такое непослушание можно было поплатиться. Несколько торговцев из Осташкова за самовольную поездку в Литву без воеводского разрешения были в марте 1615 г. наказаны кнутом{359}.
Роль южных внешнеторговых ворот России играла Астрахань, через которую ввозились шелковые ткани, шелк-сырец, сафьян, драгоценные камни, нефть, пряности, а экспортировалась икра, пушнина и полотно{360}. «В Кизылбашех», то есть в Персии, бывал в 1614–1617 гг. «московской торговой человек» Яков Покрышкин{361}. В 1616 г. тяглец Покровской сотни Москвы Родион Пушник получил разрешение отправиться торговать в Персию вместе с московским посольством при том условии, чтобы «только б заповедных товаров, кречетов, и всяких ловчих птиц, и соболей, и белок, и горностаев живых и железного ничего с ним не было». Его сопровождали три человека, помогавшие управиться с товаром («одиннадцать сороков соболей, двенатцать поставов сукна английского, тритцать пуд костьи рыбьи, пятнадцать дюжин зеркал хрустальных, четыре сорока харек»){362}.
Торговля с Англией и Голландией велась через Архангельск. Согласно Посольской книге по связям России с Англией 1614–1617 гг., 28 июня 1614 г. Боярская дума заслушала информацию московских гостей и торговых людей, торговавших в Астрахани и Архангельске{363}. Проанализировав материалы о консультациях с русскими купцами (преимущественно гостями) в 1617 г. по поводу английской волжско-каспийской торговли, С. Н. Кистерев пришел к выводу о существовании «двух несогласных между собой партий, одна из которых усматривала выгоду для себя и себе подобных, а тем самым и для отечественной экономики в получении крупной прибыли от экспорта сырьевых ресурсов и стремилась возможно большую массу их направить за рубеж» («торговцы-сырьевики» Иван Максимов, Григорий Мыльников, Андрей Юдин), а «другая, нисколько не преуменьшавшая значение для русского рационального хозяйства экспортных операций, стремилась отстоять идею развития в России перерабатывающих отраслей промышленности, как уже ранее существовавших, так и новых» («торговцы-промышленники» Булгаков, Котовы, Кошурин, Иван Юдин){364}.
После избрания царем Михаила Федоровича страна стала постепенно возвращаться к мирной хозяйственной жизни. Вновь стали выдавать жалованные и проезжие грамоты купцам. Восстанавливались международные торговые связи, предпринимались меры для пополнения торгово-ремесленного посадского населения, хотя для ликвидации экономических последствий Смутного времени понадобилось несколько десятилетий.
Духовная жизнь русских горожан
в Смутное время
Передвижения военных отрядов, осады городов, голод, повальные болезни, оскудение казны не позволяли в годы Смуты тратить средства на строительство новых каменных храмов и дорогие предметы церковной утвари. И все-таки русские люди сохраняли свою духовную культуру, продолжали изредка издавать печатные книги, делать вклады в храмы и монастыри.
Особый интерес в этой связи для нас представляет Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря, дошедшая в спискахXVII в., но включающая и более ранние записи. «120 (1612) – го году генваря в 3 день дал вкладу москвитин торговой человек Григорий, прозвище Мороз, денег 20 рублев. И за тот вклад его постригли, во иноцех Генадей. 120 (1612) – го году генваря в день дал вкладу москвитин торговой человек Антон Власьев сын Романов Бараш по отце своем Власе 3 пуда ладану за 30 рублев. И за тот вклад отца ево имя написали в сенаник (синодик. – В. П.)». «124 (1616) – го году июня в 12 день дал вкладу Викула Володимеров сын Кистенев на Колмогорах на Верхнем Глинском посаде двор свой соляной купецкой промысел, а на дворе хором: изба передняя на подклете с комнатою да повалуша на подклете, промеж ими сени с подсением, да изба задняя, а против ее анбар с подклетом нов, да позади двора баня новая с сенцами, а двор весь вымощен, а над двором сарай на столбех покрыт, ворота тшанные смолены, а на воротех горенка белая с поволокою новая, да против двора в новом ряду возле троицких лавок 2 места лавочных, в цену тот вклад за 60 рублев»{365}. Впоследствии В. В. Кистенев, умерший в 1630/31 г., постригся в Троице-Сергиевой обители под редким монашеским именем Витайло.
Член Гостиной сотни Кузьма Семенович Аврамьев приобрел в Москотильном ряду Москвы в 1604 г. полулавку за 47 рублей и в 1608 г. полулавку за 75 рублей, а в 1614 г. пожертвовал оба этих торговых помещения Соловецкому монастырю{366}.
В одном из экземпляров книги «Апостол» 1606 г. печатника Ивана Андроникова Невежина из собрания Ярославской областной библиотеки сделана скорописью XVII в. запись: «Лета 7115 (1607) году апреля в 7 (4?) де[нь] сию книгу Апост[о]л архистатигу Михаилу и к Николе Чюдотворцу в село Грудево при игумене Арсенье Б[о]гоявленско[го] м[о]н[а]ст[ы]ря слуга Иван Григорьев с[ы]н Хрисанфова на поминок своей д[у]ше и по своих родителех вечный бл[а]г и вовеки Б[о]га славити. Амин»{367}.
В Евангелии, изданном в июне 1606 г. в Москве печатником А. М. Радишевским и вложенном в феврале 1607 г. в Соловецкий монастырь, имеется вкладная надпись: «…Евангелие печать московская, бумага браная царев венец, оболочек бархатом, кармазин по атласу черчатому грады черных и на нем евангелисты серебряны. Москвитин торговой человек Таврило Елеуферьев сын москотинник по своей душе вкладом за пять рублев с четвертью»{368}.
В еще одном экземпляре этого же издания Евангелия помещена запись: «Лета 7116 (1609) году февраля в 15 день сия книга Евангелие московская печать домовая церковная пречистые Богородицы честнаго и славнаго ея Успения пресвятыя Богородицы и пределов ея соборного храму на Устюзе Великом на посаде. А задняя цка и затылок оболочена бархатом золотным, и прокладки и 12 каменей положение Никиты Григорьевича Строганова для своего поминания заздравного и для своих родителей за упокой по вся дни и впредь по себе. А передняя цка серебряная вся и застежки и жуки и 6 камениев домовая церковная Пречистенския с старово Евангелия»{369}.
В Государственном архиве Ивановской области хранится Трефологион XVI в. с записью: «Лета 7118 (1610) году генваря 24 дня при державе государя царя и великого князя Василия Ивановича, всея Русии самодержца, и при царице и великой княгине Марье Петровне, и при благоверной царевне Анастасие, и при святейшем патриархе Ермогене Московском и всея Русии положил в дом живоначальные троицы и великого чюдотворца Макария Желтовоцкого и Унженского чюдотворца книгу Трефолой с марта месяца на полгода нижегородец посадской человек Офонасей Яковлев, сын Шеин, при игумене Евстафее з братьею по душах своих родителей, и игумену Евстафию з братьею о нашем здравье бога молити, а родителей поминати»{370}.
Рукописный сборник, включающий IV Пахомиевскую редакцию Жития Сергия Радонежского, вложили 1 апреля 1613 г. «в Ярославле в Поволском на посаде, в дом Пречистые Богородицы честныя и славныя ея Похвалы и великих страстотерпцев Димитрия и Георгия, того же Ярославля посадцкие торговые люди Василие да Стефан да Георгие, Георгиевы дети Лыткина, по своих душах и по своих родителех безотымочно во веки»{371}.
В тот же день Лыткиными был сделан еще один книжный вклад в тот же собор Ярославля – Триодь Постная 1607 г. печатника И. А. Невежина. «Лета 7121 году апреля в 1 де[нь] положил сию книгу гл[аго]лемую Триод Посную в Ярославле в Поволском на посаде в дом пр[е]ч[и]стые Б[огоро]д[и]ци ч[е]стныя и славныя ея Похвалы и великих страстотерпцев Димитрия и Георгия того ж Ярославля посадцкие тарговые люди Василие да Стефан да Георгие Георгиевы дети Лыткина по своих душах и по своих родителех безотымочно во веки»{372}.
Приведу еще одну вкладную запись беглым полууставом из «Минеи служебной, октябрь» 1609 г. печатника И. А. Невежина, которая хранится в Государственном архиве Ярославской области: «Лета 7121 г[о] марта в 9 де[нь] сию книгу Минею м[е] – с[я]ц положил к великому чюдотворцу Николе кн[я]зь Роман Петрович Пожарской в Стародубе Ряполовском в село Троецкое, а хто сию книгу возмет от великого чюдотворца Николы и тот будет анафема»{373}.
В Смутное время русские люди не могли не задумываться о спасении души. С этим были связаны вклады, с этим же – строительство церквей. 30 марта 1607 г. царь В. И. Шуйский разрешил воеводам С. С. Годунову и А. Ф. Загряжскому поставить в Верхотурье теплый деревянный храм при участии служилых и торговых людей, а также ямских охотников{374}. В разгар Смуты торговый человек Кондратий Акишев обустроил Ильинский монастырь в Вологде, но во время захвата города в 1613 г. польско-литовскими интервентами монастырские постройки пострадали. Тогда Акишев снова пожертвовал деньги на его восстановление{375}.
В начале XVII в. в Ярославле было создано публицистическое сочинение «Сказание вкратце о новом девичье монастыре, что в Ярославле в остроге большой осыпи, и о чюдотвотрном образе пречистыя Богородица». В нем речь идет о борьбе земского ополчения против отрядов тушинцев в Верхнем Поволжье в конце 1608 – середине 1609 г. Причем инициатива создания городских ополчений приписывается «мирским людям», подвергавшимся от тушинцев грабежам и насилиям. Во второй части произведения, озаглавленной «О чюдотворении образа Богоматери подобие, что явися в Казани» повествуется о земском старосте Ярославля В. Ю. Лыткине, который, в отличие от других зажиточных горожан, не бежал в Нижний Новгород, но «многие животы за мир истощил» и получил (в действительности, как свидетельствует патриаршая грамота 1610 г., купил) от литвина «греческой веры», поручика Стравинского полка Я. Любского «по некоторому откровению» икону Казанской Богоматери. Купец вместе с братом решили передать ее в церковь Богородицы, «на посаде, в Занетечье»{376}.
Во время мора 25 мая 1612 г. в Ярославле произошло обретение иконы Спаса Нерукотворного и был основан обыденный Спасо-Пробоинский храм. В 1615 г. земский староста Ярославля Гаврила Мякушкин обратился к ростовскому митрополиту Кириллу (Завидову) за благословением к основанию Кирилло-Афанасьевской обители на месте, где была обретена икона Спаса Нерукотворного.
«У этих людей вся религия в колоколах и образах», – заметил краковский дворянин Станислав Немоевский, прибывший в 1606 г. в Москву по поручению шведской королевы Анны для продажи драгоценностей Лжедмитрию I{377}. Когда в период польско-литовской интервенции один из пьяных польских вояк стал стрелять из мушкета по киотным иконам, установленным на проездных башнях Московского Кремля, бояре обратились с жалобой к командующему гарнизоном. И по решению самих поляков, в целях успокоения местного населения, виновного в осквернении православных святынь казнили.
Но нередко показная набожность (особенно перед иностранцами) сочеталась в поведении русских людей (в том числе и духовенства) с богохульством. Вот что можно прочесть, например, об обстановке, в которой проходили богослужения, в одной из «записок» патриарха Иосифа (1636 г.): «…Дети во время святыя службы в олтари бесчинствуют, и во время же святого пения ходят по церквам шпыни, с бестрашием, человек по десятку и больши, и от них в церквах великая смута и мятеж, и в церквах овогда бранятся, овогда и дерутся»{378}.
