Автор книги: авторов Коллектив
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Глава 1
Посадский люд в чиновной структуре
Московского царства
Прежде всего попытаюсь ответить на вопрос, какое место занимали посадские люди, к числу которых относился Кузьма Минин, в социально-правовой структуре Российского государства XVI–XVII столетий. В разработках о стратификации старого русского общества как зарубежных, так и отечественных социологов не хватает панорамных обобщений и сравнительного анализа информации огромного комплекса исторических источников. В современной научной и учебной литературе нередко встречаются устаревшие либо расплывчатые, явно не соответствующие действительности представления о социальной структуре допетровской России. Чтобы реконструировать правовую, социальную и экономическую политику самодержавия на протяжении XVII в., накануне Петровских реформ, необходимо прежде всего представить многофакторную характеристику российского социума, учитывая все его параметры (этнические, конфессиональные, демографические, социально-правовые, чиновно-иерархические, служебно-должностные, профессиональные, имущественные, семейные), вертикальную иерархию и горизонтальные связи между лицами разного социального и имущественного статуса.
Отсутствие классового и сословного
деления общества
Реконструируя стратификацию средневековых сообществ, историки и социологи чаще всего пользуются понятиями «классы» и «сословия». Однако при обращении к данным русских письменных источников допетровской эпохи и их сопоставлении то и дело возникают сложности классового и сословного определения.
М. Ф. Владимирский-Буданов, например, вообще считал Московское государство бессословным. Население допетровской России было разделено им не на сословия, а на два класса: 1) служилый класс (те, кто служит государству); 2) тяглый класс (те, кто уплачивает деньги в пользу государства); каждый из этих классов подразделялся на несколько разрядов. Различие между классами «истекало не из прав, а обязанностей в отношении к государству: именно одни служат государству лично, другие – уплатой налогов в его пользу»{29}. Характеризуя русское общество XVI–XVII вв., В. Я. Уланов прослеживал превращение «свободного класса» в «низшие классы», включавшие холопов и крепостных крестьян, которые сливались в «одноцветную бесправную массу с едва заметными теневыми полосами, говорившими скорее о разнице их правового положения в прошлом, чем о фактически-существенном различии бытового их положения в настоящем»{30}.
Профессор Русского юридического факультета в Праге М. В. Шахматов (1888–1943) давал определение «Московского государственного строя XV–XVII вв. как умеренной формы властвования в историческом облике сословной монархии». По его мнению, можно выделить целый ряд политических сдерживающих моментов (противовесов) власти московских государей: 1) христианские нормы, закон и обычай; 2) сословное представительство в лице земских соборов; 3) соучастие сословий во власти (Боярская дума, самоуправление общин); 4) «права сословий, выросшие на почве феодализма»; 5) регламентация прерогатив низших органов исполнительной власти; 6) обеспечение гарантий личности против судебно-полицейской власти и злоупотреблений низших органов исполнительной власти при помощи приставов, а также другими способами. Как подчеркивал М. В. Шахматов, все эти элементы и зародыши установлений существовали у нас в иных вариантах и сочетаниях, чем в странах Западной и Центральной Европы в течение сословно-монархического периода их исторического развития{31}.
По утверждению Б. Н. Флори, уже в середине XVI в., в период реформ правительства Ивана Грозного, Россия сделала «важный шаг по пути к образованию «сословного общества»: «Отдельные социальные слои русского общества стали превращаться в сословия – общности людей, соединенных не только общими условиями существования, но и сознанием общих интересов, которые они активно отстаивали. В социальной структуре общества обозначились сословие воинов-землевладельцев – дворянское, городское сословие – посадские люди, сословие духовных лиц – духовенство и, наконец, крестьянское сословие. Они обладали своей организацией и своими органами самоуправления, к которым перешел в 50-е гг. XVI в. ряд важных функций местного управления. Такие явления в жизни русского общества имеют очевидное сходство с процессом формирования сословий в других странах средневековой Европы, где аналогичные процессы протекали в более раннее время»{32}. Однако права и обязанности всех перечисленных «сословий» не были оформлены в законодательном порядке ни в XVI, ни в XVII в. В. И. Буганов, выделив среди классов и сословий России XVII в. феодалов (бояр и дворян), крестьян и холопов, посадских людей, почему-то игнорировал в этом перечне духовенство{33}. За пределами сословного либо классового деления и у В. И. Буганова, и у Б. Н. Флори по непонятной причине осталась купеческая верхушка – гости, члены Гостиной и Суконной сотен, возвышавшиеся в правовом и податном отношениях над черными посадскими людьми. Авторитетный отечественный историк-демограф Я. Е. Водарский, вынужденный руководствоваться марксистско-ленинскими догматическими определениями, писал в 1973 г.: «В XVI – начале XVIII в. основными классами в России были крестьяне, феодалы (землевладельцы), посадские люди (торговцы и ремесленники)… Перечисленным классам соответствовали следующие группы сословий, которые уже резко отделялись друг от друга к концу рассматриваемого периода: крестьяне, посадские люди и прочие так называемые городские сословия; светские феодалы и духовенство»{34}. Сегодня нет нужды прибегать к механическому сословно-классовому делению, в рамках которого все крестьянство включалось в один класс или сословие, хотя в действительности государственные (черносошные, ясачные) крестьяне, отличавшиеся по социально-правовому статусу от крепостных людей (холопов) и крестьян, владели землей и промысловыми угодьями, могли продавать их и передавать по наследству. Поэтому не только феодалов, но также государственных крестьян и однодворцев можно называть землевладельцами (правда, мелкими, а не крупными). Землями и промысловыми участками владели в северных уездах Европейской части России и зажиточные посадские люди. Применительно к XVII в. нельзя характеризовать как однородную сословную среду и духовенство, представители верхушки которого, владевшие вотчинами, являлись по отношению к зависимым крестьянам феодалами, как и крупные общежительные монастыри. А сельские приходские священники, вынужденные, чтобы прокормить свои семьи, заниматься не только духовным кормлением паствы, но и земледелием и животноводством, по образу жизни и быта мало отличались от крестьян.
Поскольку социальную структуру феодального общества оказалось невозможно втиснуть в жесткие одномерные рамки самостоятельных классов и законодательно оформленных сословий, в советской историографии изобрели гибридное понятие «класс-сословие». В результате в научной литературе стали писать о классе-сословии феодалов и классе-сословии крестьян, выдавая их за целостные социальные группы, якобы существовавшие в России задолго до XVHI столетия{35}. Однако далеко не всегда создаваемые научные схемы точно отражают реальную картину общественной иерархии и саморегуляции.
В социально-правовом отношении население допетровской России распадалось на свободных (вольных) и несвободных (зависимых) людей, в фискальном – на неподатные (служилые люди «по отечеству», духовенство), полупривилегированные (служилые люди «по прибору», беломестцы, члены купеческих корпораций) и тяглые (черные посадские люди, крестьяне) группы. От государева тягла в XVII в. были освобождены и холопы; по отношению к ним в источниках применялось несколько категориальных определений: кабальные, крепостные, полные, старинные холопы{36}.
Чиновная система
позднего русского Средневековья
Только свободные (вольные) люди делились на чины (ранги, разряды).
Автор «Слова о Хмеле» (список 70-х гг. XV в.) обращается к разным категориям населения: «и ко священническому чину, и ко князем и боляром, и ко слугам и купцем, и богатым и убогым, и к женам»{37}. Понятие «чин» в двух его значениях (как порядок-канон и как социально-правовой ранг-статус) еще с середины XVI в. охватывало все стороны жизни русского общества{38}. Л. А. Черная пишет о торжестве «чина» (определенного порядка-канона) в русской культуре начиная с XVI в.{39}
Во второй половине XVI в. в России окончательно формируется чиновная структура общества, заимствованная из церковной (небесной) иерархии и отличающаяся более дробным делением. Русский еретик середины XVI в. Федор Карпов писал, как «человеци в сем мире, скорбем подлежащие, в разных чинех плавают»{40}. Ермолай-Еразм в «Правительнице» (XVI в.) по праву утверждал, что больше остальных социальных групп обществу «потребни суть ратаеве», ибо их трудом питаются все: от царя до простых людей. Чтобы облегчить тяжкую долю крестьянства, с которого власти собирали большие налоги на содержание вельмож и воинов, писатель предлагал установить для земледельцев единственный натуральный налог хлебом в размере одной пятой урожая, а обеспечение ямской гоньбы возложить на купцов{41}. В главе «Послание и наказание ото отца к сыну» Домостроя священник Сильвестр, призывая своего сына Анфима почитать «священнический чин и иноческий (мнишеский)», советовал ему держаться «добрых людей во всяких чинех»{42}.
Появляются более полные, систематизированные представления о чиновном устройстве общества. Самое раннее упоминание о воинском, духовном (священническом) и купеческом чинах, а также крестьянстве, подвластных «державным» (правителям), которые поставлены от Бога, имеется в сочинении Андрея Курбского «Второе послание к старцу Вассиану Муромцеву» (рукопись Соловецкого монастыря, 852/962): 1) «Посмотрим же и на священнический чин, в каких обретается – не яко их ссужаем, не буди то, но на беду свою оплакуем, – не токмо душа своя за паству Христову полагают, но и расхищают, вем, – яко бедно ми глаголати – не токмо разхищают, но и учители расхитителем бывают, начало и образ всякому законупреступлению собою полагают»; 2) «Воинской же чин ныне худейши строев обретеся, яко многим не имети не токмо коней, к бранем уготовленных, или оружий ратных, но и дневныя пищи»; 3) «Купецкий же чин и земледелец всех, днесь узрим, како стражут, безмерными данми продаваеми и от немилостивых приставов влачими и без милосердия биеми, – и, овы дани вземше, ины взимающе, о иных посылающе, и иныя умышляюще»{43}. Запись тайнописью 1640-х гг. в «Увещании о летописце» (л. 365–69) с текстом «Риторики» 1620 г. информировала: «торъговаго чину человек Великаго Новаграда Иван Козырев… За некое дерзновение слова сослан бысть… От окияна моря за опалу в Соловецкий монастырь»{44}. Чиновная иерархия запечатлелась и в устном народном творчестве. «Чин чина почитай, а меньший садись на край», – гласит одна из русских пословиц{45}.
Чины-ранги находились в определенном соответствии со служебными должностями (разрядами) на военной и гражданской службе. Чиновно-должностная структура отражала социально-правовую градацию допетровской России. Тем не менее чины Московского царства, бывшие дробными предсословными группами, неверно именовать сословиями, формирование которых находилось еще в стадии начального процесса{46}. По отношению к XVII в. мы не вправе еще говорить о дворянском, купеческом, мещанском и прочих сословиях, укоренившихся чуть позже, уже в период Российской империи. И дворянство, и духовенство, и купеческая среда, и посадские жители допетровской эпохи состояли из совокупностей социальных разрядов-чинов.
Периодом междуцарствия 1610–1613 гг. первоначально датировалась «Записка о царском дворе», недавно отнесенная Д. В. Лисейцевым к 1605 г., к началу правления Лжедмитрия I{47}. В ней перечислен «Порядок всяких людей Московского царьства», начинающийся с патриарха и высших духовных чинов (митрополитов, архиепископов, епископов), за которыми следуют думные чины (бояре, окольничие, думные дворяне, думные дьяки), дворяне большие московские, придворные (стольники, стряпчие, жильцы, дьяки по приказам, подьячие), затем выборные дворяне из городов и «дворовые, дети боярские»{48}. Гости, члены Гостиной и Суконной сотен почему-то в этом перечне отсутствуют. Далее в документе перечисляются обязанности разных чинов-рангов, функции Дворца, Казенного двора и приказов. Глава 2 сочинения Григория Котошихина «О России в царствование Алексея Михайловича» именуется «О царских чиновных людех: о боярех и околничих и думных и ближних людех, о столниках, о стряпчих, о дворянех, о полковниках и головах стрелецких, о диаках, о жилцех и о всяких служилых и дворовых людех»{49}. Как видим, носители чинов именуются Котошихиным «чиновными людьми». В Служебной чертежной книге Семена Ремезова (СЧК. Л. 24) записано 22 апреля 1698 г., как сделали «в Тобольску земляного города валу 785 сажен посажено сами собою чиновные люди», то есть на свои средства{50}.
Утверждение Г. Л. Фриза о том, что термин «чин» в допетровской России «относился только к привилегированным служилым классам, а не ко всему остальному обществу», не соответствует показаниям разноплановых письменных источников XVII в.{51} В челобитной 2 июня 1648 г. к царю Алексею Михайловичу обращались «все от всяких чинов людей и всего простого народа»{52}. Согласно статье 1 главы X Соборного уложения 1649 г., предписывалось «судити бояром и околничим и думным людем и дияком, и всяким приказным людем, и судьям, и всякая росправа делати всем людем Московского государьства, от большаго и до меньшаго чину, вправду»{53}. Отдельные главы Соборного уложения 1649 г., рельефно отражавшего социальное устройство России, правовое и экономическое неравноправие населения, посвящены крестьянам, холопам, посадскому населению, стрельцам, казакам, ратным, патриаршим и монастырским людям, владельцам феодальных вотчин и поместий. Высшие чины пользовались, естественно, правовыми привилегиями. Порой власти отступали от общего правила – рассматривать исковые дела по подсудности ответчика с целью ускорения и упрощения прохождения дел. Такие исключения допускались в отношении, например, стольников, стряпчих, дворян, ратных людей на период их пребывания в Москве{54}.
В наказе из Устюжской чети о переписи Тотьмы и Тотемского уезда (февраль 1646 г.) упоминаются «всяких чинов люди», а в тексте Новоторгового устава, принятого 22 апреля 1667 г., фигурируют «купецких всяких чинов люди»{55}. В отписке белозерского воеводы В. Замыцкого вологодскому воеводе (май 1655 г.) употребляются словосочетания «всяких чинов торговым людем», «выборным из всех чинов людем», «торговых всяких чинов людей государевою десятою денгою было по чему обложити»{56}. В переписной книге Ярославля 1668 г. зарегистрированы имена «приказных людей и пушкарей и разсылщиков и стрелцов и посадцких и всяких чинов градцких жилетцких людей»{57}. Согласно статьям о раздаче земель в заоцких местах (21 июня 1672 г.), они выделялись «всяких чинов начальным людем по чинам». Там упоминаются также «многие всяких чинов люди» и «московские чины»{58}. В дворцовых разрядах последней четверти XVII в. встречаются словосочетания «всяких чинов служивые и приказные люди» (1679 г.), «всяких чинов духовные и мирские люди» (1688 г.){59}. 13 июня 1678 г. царь Федор Алексеевич пожаловал в Измайлове стеклянными сосудами местного заводского производства «все чины, которые были за ним за великим государем»{60}. Порой в русских источниках XVII в. упоминаются и крестьяне «всех чинов». В торгах на перестройку церкви Рождества Богородицы на Сенях в Московском Кремле в 1681 г. участвовали «розных чинов люди»: горожане, каменных дел подмастерья, крестьяне{61}. Сильвестр Медведев в сочинении «Созерцание краткое» описывал, как во время бунта 1682 г. стрельцами «простолюдины разных чинов посечени быша»{62}.
В приказной избе дворцового села Измайлово, согласно описи 1687 г., хранились «книги крестоприводные Измайловской волости крестьяном и всяких чинов людем»{63}. Согласно крестоприводной книге г. Арзамаса 1676 г., жители города давали присягу новому царю Федору Алексеевичу по чинам и служебным должностям в следующем порядке: 1) «воевода»; 2) «приказной у мордвы»; 3) «стряпчие»; 4) «дворяне»; 5) «жилцы»; 6) «недоросли московских чинов»; 7) «арзамасцы дворяне и дети боярские»; 8) «началные люди» (рейтар); 9) «рейтары»; 10) «салдаты»; 11) «приказные избы подьячие»; 12) «площадные подьячие»; 13) «приказные избы сторожи»; 14) «дети» (солдатские); 15) «стрелцы»; 16) «пушкари»; 17) «патриарша двора подьячие»; 18) «приставы»; 19) «дворники» (содержатели дворов); 20) «кирпичники» (казенные); 21) «ямщики» (казенные); 22) «посадцкие люди» (начиная с земского старосты и завершая сидельцами гостя Семена Сверчкова); 23) «мурзы» (татарские); 24) «татаровя» (рядовое татарское население){64}.
В сметных списках Пскова XVII в. оброчные «окладники» (духовные корпорации, прочие церковные учреждения, частные лица, вносившие установленный оброк с торговых помещений, соляных варниц, кузниц, мельниц, гостиных и кружечных дворов, таможен, кабаков, рыбных ловель, бань, дворовых мест, огородов, нив, лугов) регистрировались по чиновным группам в следующем порядке: Троицкий собор, мужские и женские монастыри, приходские церкви, богадельни, дворяне и их вдовы, дьяки и подьячие, стрелецкие сотники, сторожа, казаки, рейтары, воротники, пушкари, каменщики, дворцовые, ямские и монастырские крестьяне, стрельцы, посадские люди. Порядок записи «окладников» в Опочке был иным, более соответствующим иерархии чинов: церковный клир, помещики, казаки, стрельцы, пушкари, воротники, посадские люди, дворцовые и помещичьи крестьяне{65}.
Славянский просветитель Юрий Крижанич (1618–1683), много лет проведший в России, в сочинении «Политика», считая, что «как человеческое тело складывается из своих членов – головы, рук, ног и всего прочего, так и духовное, воображаемое тело государства», выделял здоровые и больные члены общества. В привилегированную группу здоровой его части он включал бояр, дворян, воинов, торговцев, в состав черных людей – ремесленников, земледельцев, холопов. Кроме того, к здоровым членам социума причислялись церковники, женщины, убогие люди, ученые, а к нездоровым – волхвы, еретики, армяне, евреи, цыгане, шотландцы, бездельники, воры, игроки, лихоимцы, пьяницы, разбойники, скупщики хлеба{66}.
Недавно уральские историки, характеризуя социальную стратификацию в России XVII в. и по праву отказываясь от сословно-классового деления, попытались заменить термин «чины» более общим определением «люди», что мне представляется малопродуктивной идеей{67}. И вот почему. Понятия «люди» и «чины» имеют разный смысл. В широком смысле под «людьми» (без уточняющих прилагательных «вольные», «гулящие», «деловые», «крепостные», «посадские», «приказные», «служилые», «черные» и т. д.) подразумевались подданные либо совокупность подданных московского царя, но они, в отличие от чинов, не были обозначением конкретного ранга, разряда. А в узком значении слово «люди» входило в состав чиновного определения (ранга): «гулящие люди», «посадские люди», «служилые люди», «торговые люди» и др. Таким образом, люди – это в основном носители либо обладатели определенных чинов, имеющие, согласно главе Соборного уложения 1649 г. (статьи 27–99), законодательное право на денежное возмещение за «бесчестие» (в случае отсутствия должной суммы денег их обидчики по суду наказывались кнутом){68}. Исключение составляли «крепостные люди» (полные, старинные холопы, дворовые люди), которые не входили в чиновную иерархию и не могли воспользоваться таким правом, как социальная категория населения, лишенная «чести».
Самые верхние ступеньки чиновной лестницы России XVII в. занимали служилые люди «по отечеству», как правило, владельцы вотчин и поместий. Эти крупные земельные владения они имели по наследству, приобретали либо получали за службы от московских царей. Среди служилых людей «по отечеству» выделялись носители думных чинов, прежде всего бояре. Бояре, входившие в Боярскую думу, обычно возглавляли центральные административные органы (приказы), а также посольства в другие государства. В их руках находилось высшее правосудие. Членами Боярской думы были также окольничие, думные дворяне и думные дьяки{69}.
Более низкие позиции в чиновной группе служилых людей «по отечеству» занимали титулованное (князья) и нетитулованное дворянство, столичные дворяне (стольники, стряпчие, жильцы), провинциальные уездные дворяне и дети боярские, татарские мурзы, также владевшие вотчинами и поместьями. Непременной обязанностью всех представителей дворянства (и помещиков, и вотчинников), была военная или гражданская служба, которая регистрировалась в разрядных книгах, а также в боярских списках{70}. В них указывались как чиновный, так и должностной статус служилых людей. На смотры и в походы они должны были отправляться во главе отрядов из определенного числа вооруженных конных либо пеших воинов. Часть мелких служилых людей «по отечеству» южных уездов Европейской части России не была испомещена, их потомки составили группу свободных земледельцев-однодворцев{71}. Их малоземелье и, по сути дела, крестьянский образ хозяйствования и быта породили русскую пословицу: «Понес черт однодворцев на базар, да решето и опрокинул над Каширой»{72}. Служилые беспоместные люди «по отечеству» имелись и в Сибири.
К приказным чинам относились дьяки, подьячие, писцы, работавшие в государевых и патриарших приказах, в уездных воеводских, земских и судных избах. Представители приказной верхушки (дьяки) получали не только должностные оклады и надбавки, но и поместья{73}. Для составления челобитных и прочих документов городское население обращалось к площадным подьячим.
С чиновно-должностной иерархией было тесно связано местничество, которое оформилось в период формирования объединенного Российского государства в конце XV в. и на протяжении последующих двух столетий играло роль стабилизирующего фактора в отношениях между аристократическими родами, а также между царской властью и аристократией, хотя и сопровождалось распрями при дворе и в вооруженных силах{74}. Оно широко применялось на протяжении большей части XVII в. и в аристократической, и в приказной среде, но к концу столетия стало сильно тормозить военные реформы, прежде всего создание на постоянной основе полков «нового строя» во главе с офицерами-профессионалами (как иностранными наемниками, так и русскими), чьи чины не соответствовали местническим порядкам{75}. За его искоренение стали выступать и высшие церковные иерархи. «А до сего настоящего времени от отечественных местничеств, которыя имелись меж высокородными, велие противление той заповеданной Богом любви чинилось, и аки от источника горчайшего вся злая и Богу зело мерзкая и всем нашим царственным делам ко вредительному происходило, и благая начинания, яко возрастшую пшеницу, терние подавляло и до благополучного совершения к восприятию плодов благих не допускало, и не точию род, егда со иным родом за оное местничество многовременныя злобы имел, но и в едином роде таковое ж враждование и ненависть содевалась; и аще бы о всех тех противных случаях донести вашему царскому величеству (царю Федору Алексеевичу. – В. П.), то б от тягости ваша царская ушеса понести сего не могли», – изрекал патриарх Иоаким в Соборном деянии об уничтожении местничества (12 января 1682 г.){76}.
В число служилых людей «по прибору», получавших только жалованье и занимавшихся наряду с военно-гарнизонной службой также торговлей, ремеслами, промыслами, входили стрельцы, пушкари, воротники, городовые и сторожевые казаки{77}.
Особое место занимало вольное казачество Дона, составлявшее своеобразные военно-служилые общины с архаичной для России XVII в. организацией и стремившееся сохранить свои вольности{78}. Казачья грабительская вольница буквально захлестнула в Смутное время и Центр Европейской части России, способствуя еще большему ожесточению развернувшейся тогда Гражданской войны, которая сопровождалась иноземной интервенцией. Казачество в XV–XVII вв. существовало преимущественно за счет грабежей и практически не занималось крестьянским делом – землепашеством. Как писал в Москву на исходе Смуты, 16 октября 1618 г., нижегородский воевода Б. М. Лыков, казаки, забравшись в очередной раз в пределы вверенного ему уезда, «многие села и деревни разорили, и крестьян и всяких людей грабят, и побивают, и ломают, и жгут»{79}. Чуть раньше, впрочем, в феврале 1613 г., казачество сыграло первостепенную роль в выборах царя Михаила Федоровича на Земском соборе. И клан Романовых щедро расплатился за эту поддержку, наделив 33 казачьих атамана и есаула земельными пожалованиями в Вологодском и Галицком уездах{80}. В XVI в. на Северном Кавказе зародилось Терское казачество, а в XVII в. – Сибирское казачество{81}.
На вершине церковно-монашеской иерархии находились патриарх, митрополиты, архиепископы, епископы, архимандриты и настоятели крупнейших монастырей. Среди монашества выделялись игумены и игуменьи, келари, строители, казначеи, иеромонахи{82}. Роль поверенных в делах монастырей и церковных иерархов играли стряпчие, от которых требовалось не столько знание российского законодательства, сколько изворотливость, умение за счет «посулов» нужным людям уладить дело. Более низкое положение занимали служки, деловые (зависимые) люди, монастырские детеныши (наемные работники). Белое приходское духовенство и причт состояли из попов, дьяконов, дьячков, псаломщиков, пономарей, звонарей, сторожей, проскурниц (просвирниц, пекущих просвиры). Хотя П. В. Знаменский подчеркивал преобладание в XVII в. наследственного характера передачи мест священниками преимущественно своим сыновьям, П. С. Стефанович, проанализировав приходскую жизнь допетровской эпохи, пришел к выводу, что духовенство тогда еще не оформилось в отдельное сословие{83}. Приходское духовенство выполняло ряд обременительных для него повинностей в пользу самой церкви, а также казны. Сельские же дьячки и пономари наравне с крестьянами несли государево тягло{84}.
К беломестцам относились приказные люди, гости, служилые люди «по прибору», население частных (до 1649–1652 гг.) и государевых слобод, казенные ремесленники, жители слобод, записные каменщики, кирпичники, ямщики (ямские охотники). Вот перечень беломестцев Белоозера, согласно дозорной книге 1617/18 г.: «В городе на осадных дворах и за городом на посаде 3 человека подячих, 12 человек пушкарей, 50 человек стрелцов, 17 человек каменщиков, 7 человек кирпищиков, 11 человек розсылщиков»{85}. Часть казенных ремесленников (кузнецов, оружейников, каменщиков, кирпичников и др.) проживала в государевых слободах, другие же – на посадах, вперемешку с посадскими людьми. Во второй половине XVII в. в Оружейную слободу Тулы переселялись местные кузнецы-оружейники, стремившиеся освободиться от посадского тягла{86}.
Еще в XVI в. власти создали три корпорации служилых людей по финансово-хозяйственной части – гости, Гостиная и Суконная сотни, – пользовавшиеся, как и «московские торговые иноземцы», за выполнение казенных служб определенными привилегиями{87}. Как считает В. Д. Назаров, гости еще со второй половины XV – первой половины XVI в. «возглавляли институты самоуправления тяглых горожан», распределяя между ними денежные и натуральные налоги, а также казенные повинности (военную, подводную, строительную и др.), контролируя городское благоустройство{88}.
Гости, как правило, располагались на лестнице чинов ниже дьяков. Однако в 1649–1659 гг. это положение ненадолго изменилось. В 1649 г. гости подали иск с претензией, что дьяки «хотят их затеснить, написали в Уложенной книге (Соборном уложении 1649 г. – В. П.) после всех чинов людей последними людьми, а свой чин написали выше их, гостей, многими места»{89}. В обстановке социально-политического кризиса 1649 г. царское правительство удовлетворило притязания гостей, перепечатав тираж Соборного уложения, и в перепечатанных экземплярах гости были названы выше дьяков. Но в 1659 г. местническое дело разгорелось вновь, и дьяки вернули себе положение в чиновной лестнице выше гостей, которое существовало до 1649 г.{90} В отличие от дьяков, гостей не включали в боярские списки и книги{91}. Ряд приказных дьяков XVII в. (Алмаз Иванов, Аверкий Кириллов, Назарий Чистой и др.) происходили из гостей{92}. Сыновья гостей, не удостоенные звания гостя, стали именоваться «гостиными детьми», а внуков гостей в первой половине следующего XVIII в. назвали «гостиными внуками». В «Повести о Горе-Злосчастии» добра молодца, прогулявшего в кабаке купеческий капитал, сажают на пиру «за дубовый стол, не в болшее место, не в меншее, садят ево в место среднее, где седятдети гостиные»{93}.
В таможенных книгах Вологды 1634–1635 гг. не раз упоминаются приказчики гостей Григория Никитникова, Андрея и Василия Юдиных, Надей Светешникова, а в отношении других торговцев нет указаний на принадлежность к Гостиной или Суконной сотням{94}. В таможенных книгах сибирских городов XVII века (Верхотурья за 1673/74 г., Красноярска за 1673 г., Сургута за 1674/75 г., Тары за 1662 г., Тобольска за 1672/73 г., Тюмени за 1672/73 г.) чаще всего фигурируют просто «торговые люди», «посадские люди», «промышленные люди», «гулящие люди», «служилые люди», «лавочные сидельцы», приказчики торговцев без указания их точного чиновного статуса{95}. Он был важен для таможенников только, когда дело касалось товаров тарханщиков, наделенных привилегией освобождения от уплаты пошлин, каковой не обладали торговые люди Суконной сотни.
Посадские общины объединяли людей разных чинов и профессий: торговцев, ремесленников, ремесленников-торговцев, строителей, возчиков, бобылей, захребетников, подсоседников, лекарей, скоморохов («веселых людей»). В фискальном отношении они именовались черными людьми, несшими государево тягло и делившимися в зависимости от имущественного положения на «молодших», «середних» и «лучших» тяглецов{96}. Посадские люди выполняли разного рода казенные повинности и службы{97}. Некоторые из городских жителей занимались землепашеством, а те, кто не имел либо лишился собственных промыслов, становились наемными работниками, не чураясь «черной работой»{98}. По переписи 1646 г. на посаде в Вязьме числилось 240 дворов, том числе «23 двора торговых людей, торгуют в лавках и не в лавках и, отъезжая, всякими тавары, 162 двора всяких промышленых и ремесленых людей, а иные работают чорную работу»{99}.
