Автор книги: авторов Коллектив
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
В отечественной историографии XX в. под воздействием догматического марксизма делался упор на антагонистическом характере вертикальной структуры феодального общества, на неравноправии больших групп людей в социально-юридическом (сословия) и социально-экономическом (классы) отношениях. Однако наряду с вертикальной структурой существовали разнообразные горизонтальные социальные общности, члены которых были связаны между собой в повседневной жизни. Горизонтальные общности возникали и на основе вложения капиталов для торговли (складничества), и на базе общей недвижимой собственности (шабры-совладельцы соляных колодцев), и путем объединения трудовых усилий (промысловые артели и ватаги бурлаков, охотников). Обстановка внутри горизонтальных общностей отличалась неоднозначностью, выражавшейся в сочетании взаимопомощи, круговой поруки, элементов клиентелизма, патернализма, патроната (закладничество) с имущественным расслоением, поляризацией служебных и фискальных интересов{143}.
Разветвленное социальное древо постепенно обросло пышной многоцветной кроной. И его картина, изображаемая нередко только при помощи двух красок (черной или белой) либо на основе жесткой схемы классов и сословий, выглядит упрощенной и, как результат, искаженной. Внутри и феодальной среды, и воинской среды, и приказной среды, и купеческой среды, и посадской среды, и крестьянской среды, и среды духовенства проявлялись как общие, сближающие интересы и черты, так и разного рода противоречия (на чиновной, должностной, имущественной почве).
Давно пора уже отказаться от создания искусственно-механических схем устройства феодального общества (не существовавших классов и не оформившихся еще сословий) за счет одномерной и субъективной подборки материалов и догматической их интерпретации. Реальная структура российского социума допетровской эпохи представляется более сложной, разветвленной, разноуровневой.
Социальное пространство России менялось на протяжении столетий, особенно в переломные эпохи. Члены вертикальных и горизонтальных групп разного уровня находились в прошлом и находятся сегодня в состоянии постоянного социального взаимодействия. Вертикально-горизонтальная структура антагонистического общества обеспечивала его относительную социально-экономическую стабильность. А ее ослабление либо резкие деформации приводили к нежелательным для верхушки катаклизмам. В результате резкого ухудшения экономического и правового положения в поляризованном обществе вспыхивали крупные социально-политические волнения. Впервые они приобрели характер подлинной гражданской войны именно в Смутное время начала XVII столетия.
Женская доля
Положение жены Кузьмы Минина, ставшей в 1616 г. вдовой, невозможно понять без обращения к материалам о социально-правовом статусе, повседневных заботах и экономической активности русских горожанок XVI–XVII вв., которые до сих пор недостаточно исследованы историками. Лишь в капитальной монографии Ю. А. Мизиса обобщены немногочисленные документы XVII в. из городов Центрального Черноземья об участии посадских женщин в торговых операциях{144}. Но их жизнь, во-первых, не ограничивалась одним лишь товарообменом, а, во-вторых, нуждается в более полном и всестороннем освещении на протяжении более длительного периода и в общерусском масштабе. Очень важно избежать при этом как архаизации, так и модернизации, то есть при оценке социально-экономического и бытового положения женщины допетровской России учитывать нюансы исторической психологии, исходить из устоявшихся представлений и традиций того времени, отличавшихся от более поздней (и тем более современной) эпохи. Речь идет, прежде всего, о рядовых горожанках – женах черных посадских людей, мелких торговцев и ремесленников.
Чем же жили, помимо забот о семье и домашнем хозяйстве, рядовые посадские женщины в допетровской России, были ли они все темными и забитыми, имели ли право самостоятельно заниматься торгово-предпринимательской деятельностью, каков был их юридический статус в русском обществе? Попытаемся ответить на поставленные вопросы и дать объективную оценку социально-экономическому положению женщины из посадской среды России эпохи Средневековья и раннего Нового времени.
Наибольшую ценность для нас в этом плане представляют законодательные памятники, актовые материалы (прежде всего, челобитные, духовные и рядные грамоты), приказная документация, писцовые, переписные, дозорные, вкладные, кормовые и поминальные книги, записки иностранцев. Вместе с тем заметим, что гендерный аспект практически не отразился в летописании.
Законодательство Российского государства охраняло честь горожанок в зависимости от социального и имущественного положения их мужей. Согласно статье 26 Судебника 1550 г. штраф за «бесчестье» полагался «…торговым гостем болшим пятдесят Рублев, а женам их вдвое против их бесчестиа; а торговым людем и посадцким людем и всем середним бесчестиа пять рублев, а женам их вдвое бесчестиа против их бесчестиа;…черному городцкому человеку молодчему рубль бесчестиа, а женам их бесчестиа вдвое»{145}. Таким образом, штраф в пользу жены рядового малоимущего горожанина составлял 2 рубля, а супруги зажиточного посадского жителя – 10 рублей. Законодатель оценивал честь представительниц «слабого» пола в два раза выше чести их мужей одного и того же социального положения. Очевидно, эта норма наказания за оскорбление жен купцов и посадских людей была впервые оформлена только в Судебнике 1550 г.
Штраф в удвоенном размере за «бесчестье» женщин (в том числе из посадской среды) зафиксирован и в Судебнике 1589 г., который предназначался для северных уездов Европейской части России: «А торговым людем посадцким и всем середним безчестия петь рублев, а женам их вдвое»{146}. Согласно Соборному уложению 1649 г. за «бесчестье» жен «лутчих» тяглых посадских людей черных сотен и слобод могли взыскать с обидчика штраф в 14 рублей, средних людей – 12 рублей, малоимущих людей и жителей казенных сотен – 10 рублей{147}. Для сравнения: «старицам местным» полагалось денежное возмещение в размере 5 рублей, просвирницам – 3 рублей. Честь дочерей оценивалась в четыре раза больше отцовского «оклада»{148}.
Имущественные права средневековых русских горожанок имели гендерную специфику. Согласно Новгородской судной грамоте (XV в.), представители купечества, подобно боярам и «житьим людям», имели право вести судебные споры не только относительно собственных земельных владений, но и земель, принадлежавших их женам{149}. Претендуя на пожню, которой ранее владел торговец-прасол Ананья, «Тимох Иванов холовской рядовитин» с улицы Легощей положил «приданую грамоту жене своей Афросинье да ее детей» (информация из отписной книги пригородных пожен Великого Новгорода 1536 г.){150}.
Вот какие правовые гарантии дал купцам перед восшествием на престол в 1606 г. боярский царь Василий Шуйский (его крестоцеловальная грамота воспроизведена в Пискаревском летописце и в «Ином сказании» конца первой четверти XVII в.): «…у гостей, и у торговых, и у черных, хоти которой по суду и по сыску дойдет и до смертные вины, и после их у жен и у детей дворов и лавок, и животов не отнимати, будет с ними они в той вине не были и невинны…»{151}. Как видим, власти не проводили конфискации движимого и недвижимого имущества у домочадцев, чьи главы семейств из торговой среды были осуждены даже за самые тяжкие преступления перед государством.
Вдовы и их дети имели первоочередное право на покупку вотчин, принадлежавших их мужьям и отцам (указ от 16 февраля 1628 г., подтверждавший положения приговора 9 октября 1572 г.){152}. Овдовевшая русская женщина с одним ребенком могла рассчитывать на треть наследства, что было известно даже заезжим иностранцам{153}. Митрополичьим указом, принятым не позже 14 марта 1561 г., в дополнение к более раннему указу от 2 января 1557 г., объявлялись недействительными те духовные грамоты женщин, которые удостоверялись одними лишь мужьями без других свидетелей воли душеприказчиц из числа их родственников («их племя»): «Которая жена умрет, а напишет в духовной мужа своего в приказщики, и тому мужу в приказщикех не быти, а та духовная не в духовную, потому что жена в его воле: что ей велит писати, то она пишет» (1557 г.); «А в которых духовных муж у жены в приказе пишется один, а сторонних людей с ним в той духовной не будет, и тем духовным не верити» (1561 г.){154}. Согласно статейному списку из девяти указов, одобренных 3 декабря 1627 г., бездетной вдове после смерти мужа доставались приданое и четверть имущества и недвижимости, за исключением родовых и выслуженных вотчин{155}. Таким образом, законодательство феодальной России ограждало имущественные интересы представительниц «слабого» пола, в том числе из посадской среды, от посягательств мужей и их родичей.
Женщины упоминаются в пяти статьях главы XIX «О посадских людях» Соборного уложения 1649 г. Согласно статье 21, «которые посадские люди давали дочерей своих девок за водных за всяких людей, и тех водных людей их в черныя слободы не имати». Вместе с тем, если вольный человек женился на тяглой посадской вдове (статья 22) либо переходил после женитьбы в дом супруги, дочери посадского жителя (статья 23), то его причисляли к тяглому посадскому населению{156}. Посадские девицы и вдовы, вышедшие замуж за беглых кабальных людей, крестьян или бобылей, вместе с мужьями и детьми отдавались владельцам беглецов (статья 37). Но если отец бежавшей из дома девицы либо вдовы, вступившей без его согласия в брак с подневольным человеком, обращался с челобитной к царю, всю новую семью переводили в состояние тяглого посадского населения (статья 38){157}. При этом имена и прозвища женщин не встречаются ни среди поручителей, ни среди свидетелей («послухов») при составлении разного рода частных актов (купчих, меновых, продажных, рядных грамот, завещаний и др.).
Кажется, не вполне объективно по отношению, по крайней мере, к русским высказывался Михалон Литвин, автор трактата «О нравах татар, литовцев и москвитян» (1550 г.): «Ни татары, ни москвитяне (Mosci) не дают женщинам никакой воли… Они не имеют у них прав»{158}. В переписной книге Можайска 1595–1598 гг., наряду с владельцами дворов из числа мужчин-ремесленников и мелких торговцев определенной специализации, на каждой улице указывались вдовьи дворы{159}. В 1673 г. вдовам принадлежали 49 из 503 дворов на посаде в Пскове, и посадские люди обращались к воеводе с просьбой освободить вдовьи дворы от тягла{160}.
Женщины могли не только продавать, но также закладывать и жертвовать принадлежавшие им торговые помещения и другие владения. Аксинья, жена посадского человека Костромы Ивана Никитина, пожертвовала в 1569 г. Ипатьевскому монастырю две пожни{161}. Кто-то из вдов уходил в монастырь. Очевидно, перед постригом в 1566/67 г. «Анна Анфимова, дочь Дылева, сделала вклад в Троице-Сергиев монастырь по сыне своем Андрее Бахтияре да по муже своем Иване у Соли Галицкие на посаде двор свой и с огородом, а на дворе хором; две горницы да 2 повалуши, да двои сени, поварня пивная, погреб, сенница изба ветчаная, ледник, сушило дощаное на зарубе с переходы, мыльня с сеньми, конюшня, сенница, да в огороде житница; варницу ватагу на большом колодязе с цреном и со всеми варничным нарядом, да анбар соляной с полатьми в струбех 23 венца, да на реке на Солонице луг повыше посаду»{162}. Приведенная вкладная запись позволяет представить быт зажиточной семьи, занимавшейся добычей и продажей соли.
Согласно дозорной книге Софийской стороны Великого Новгорода 1586 г., вдове Марьице Федотовой, переведенной из Прусского заполья, по челобитью было выделено на пустых тяглых местах Прусской улицы полдвора площадью 38×7 сажен. Она относилась к числу малоимущих («молотчих») людей города{163}. Жительница Кадашевской слободы Москвы получила в качестве наследства в 1654 г. одежду и деньги своего двоюродного брата, кадашевца Д. К. Чекана, умершего во время эпидемии чумы{164}.
Женщины из посадской среды (как и представительницы других социальных групп русского общества) могли самостоятельно брать деньги в кредит, а также распоряжаться приданым и родовой недвижимостью. Согласно Статейному списку английского посольства в Россию Дж. Флетчера (1589 г.), англичанин Э. Мерш (Марш) обвинял дьяка Андрея Щелкалова в том, что тот «взял на Смирнове жене Араксалимова по кабале, которая ему была дана, 120 рублев»{165}. Вдовам приходилось отвечать и за долги умерших мужей. Как правило, вместо посадских жительниц в документах расписывались мужчины. Отстаивая свои интересы, русская горожанка могла обратиться и к самому царю.
Согласно российскому законодательству, имелись кое-какие нюансы в положении тех, кто вступал в брак с представителями (представительницами) иной чиновной группы. 1 апреля 1655 г. из Земского приказа последовало указание: стольников, стряпчих и дворян московских, женившихся на вдовах и дочерях членов Гостиной, Суконной и черной сотен, «по женам имати в сотни в тягло и дав их на поруки с записьми, что им жить и тягло тянуть в тех сотнях, кто которой сотни возьмет»{166}. Но чаще всего браки заключались внутри посадской среды. В рядной записи от 18 мая 1643 г. жителя Вологды рыбного прасола Ивана Аверкиевича Девкина «с вологжанкою с посадцкою вдовою Огрофеною Ивановою дочерью Мичюрина а с Федуловскою женою Аверкиева сына Костоусова» он прежде всего обязался: «взяти мне Ивану у нея вдовы Огрофены за себя ея девица Ульяна Федулова доч на срок майя в 24 день нынешнего стопятдесят перваго году». Далее перечислено приданое невесты: «образ пресвятыя Богородицы на золоте», верхняя одежда из сукна, шапка, жемчужное ожерелье, две пары серег с камнями и с жемчугом (с указанием стоимости всех вещей), корова, амбар деда невесты в рыбном ряду, полдвора, огород{167}. В случае нарушения сговора неграмотный жених, за которого расписался его духовник, обязался уплатить матери невесты 30 рублей.
Не обходилось в сфере брачных отношений без курьезов. Так, например, посадский человек из Великого Устюга «Митка Емельянов сын Ходутин» жаловался в октябре 1626 г. на Наталью Бовину, задолжавшую ему по кабале 2 рубля, приходившую к его лавке и буквально требовавшую взять ее замуж. Отец Натальи вынужден был оправдываться перед челобитчиком: «Пожалуте, не гледите на нее, что де она без ума»{168}. Еще одного устюжанина, посадского человека Григория Конева очень беспокоило недостойное, на его взгляд, поведение снохи Домны, не желавшей жить с его сыном и угрожавшей покончить с собой (явка от 18 ноября 1626 г.){169}.
На почве подозрений в неверности глава купеческой семьи мог безнаказанно избивать свою супругу (а вот за рукоприкладство по отношению к мужьям жены еще с древнерусской эпохи платили денежный штраф в 3 гривны серебра). 2 марта 1627 г. датирована жалоба овдовевшей жительницы Устюга Великого Аксиньи Леонтьевны Гурьевой на своего зятя Якова Югова и его дядю И. С. Югова, дурно обращавшихся с ее дочерью Натальей, женой Якова: «…биют и мучат без вины, а водят нагу и босу, а поят и кормят в урок, скудно, и повсегда насилствуют всяким насильем и угрожают убиством и смертию»{170}. За убийство мужа женщину в допетровской России (независимо от причин и обстоятельств преступления) закапывали живой в землю, и она умирала мучительной смертью. Согласно «Новоуказным статьям о татебных, разбойных и убийственных делах» (22 января 1669 г.), если «жена учинит мужу своему смертное убивство или окормит его отравою, а сыщется про то допряма: и ее за то казнить, живу окопать в землю», даже когда дети либо ближние родственники убитого станут просить о пощаде{171}.
Немало данных об участии женщин в торгово-экономической жизни русских городов отложилось в письменных материалах начиная с концаXV в., когда власти стали периодически проводить переписи податного населения. Согласно описанию 1497/98 г. посада Старой Руссы, в одном из дворов, принадлежавших Кириллу Тарасьину, проживала «Трясця сводница» с зятем Климкой, платившие налог (позем) в 10 денег{172}. В книге упоминаются еще несколько вдов старорусских жителей, но без указания их занятий{173}. В Торопецкой писцовой книге 1540 г. перечислены 20 вдов, одна из которых была дворницей (содержательницей двора, которым владел другой человек), 2 попадьи (одна из них оспаривала правомерность владения лавочным местом) и 39 незамужних женщин (10 проскурниц, 3 дворницы и 26 монахинь){174}. Две жительницы Каргополя, владевшие за оброк в 3–6 денег загородными пожнями, ставили на них 3–6 копны сена, которое шло на корм скоту{175}. За годовой оброк в 1 гривну четверо женщин (две из них – вдовы), сидя на скамьях в конце Большого ряда, торговали в 1565–1568 гг. в Свияжске хлебом и калачами{176}.
В лавочных книгах Великого Новгорода 1583 г. упоминаются торговые помещения, принадлежавшие женщинам: «Переулок к государьскому к большому двору поперег сажень с пядью: прилавок Лучкинской жены Овдотьицы Сапожниковы с Щитной улицы по затвору… оброку 7 ал.»; «Ряд Сапожной третей к Волхову по правой стороне лавки: полок Степанка Иванова сына Шепетника да Дарьицы Володимерской жены Иголниковы…» В Серебряном ряду располагалась лавка «Степанидки Ивановы жены с Лубяницы», платившей оброк в 5 алтын. А проживавшая на Черницыне улице жена «корыстовного купчины» Евдокия Васильева предпочла в 1573 г. уехать из Новгорода Великого в Москву{177}. Женщины могли свободно распоряжаться собственным недвижимым имуществом, в том числе дворами, торговыми помещениями, амбарами. 4 июля 1591 г. «Матрена Федорова дочь, Мосеевская жена щепетникова с Рогатицы», жившая «у Григорья у перечника»», продала прилавок своего мужа в Перечном ряду Великого Новгорода «Никите Семенову сыну яблочнику»{178}.
Согласно писцовой книге Пскова 1585–1587 гг., вдова Овдотья Богданова сдавала в наем шелковнику Омельяну два прилавка с полками в Сурожском ряду{179}. Там же зарегистрирована лавка «вдовы Параскавьи Игнатьевы жены Лыткина, живет на Москве, оброку полтретья алтына»{180}. На посаде небольшого города-крепости Изборска под Псковом, по данным 1585–1587 гг., одна из двенадцати оброчных лавок находилась во владении «вдовы Агафьицы Юрьевы дочери», которой принадлежала также клеть внутри крепостных стен. Совокупный годовой оброк за эти торговые помещения составлял 15 монет-московок. В Опочке тогда же было зарегистрировано 19 лавок и 31 лавочное место, среди владельцев которых упоминаются овдовевшая Матрена Федорова и проскурница Авдотья{181}.
Из 15 лавок, принадлежавших женщинам и зарегистрированных в сотной грамоте Муромскому посаду 1573/74 г., лишь пять оказались пустыми, а в остальных велась торговля{182}. На 1577/78 г. в Коломне пять лавок и две скамьи числились за представительницами слабого пола, которые (за исключением одного случая – «лавка Степаниды Лукьяновские жены Крупиникова, а ныне за Савою за рыбником») сами занимались торговыми делами. Правда, не всегда четко указывается, были ли они вдовами{183}. В Свияжске, по данным писцовой и межевой книги 1565/66–1567/68 гг., пять из 27 совладельцев скамей, продававших хлеб и калачи, были женщинами. В Туле, однако, женщинам принадлежали лишь один амбар с солодом и одна лавка{184}. Несколько жительниц Тулы (в том числе вдов) были в 1587–1589 гг. «дворницами»{185}. В платежной книге 1595–1597 гг. Рязани (Переяславля-Рязанского) зарегистрирована лавка вдовы «Марьи Пушкоревы Ивановы жены Сурикова с детьми», годовой оброк с которой составлял 4 алтына{186}.
Женским уделом, как свидетельствуют материалы конца XV–XVI вв., в основном была мелкая торговля съестными припасами, а также просвирами при храмах. В «Уставе князя Владимира о десятине, судах и людях церковных», архетип которого возник, скорее всего в XII в. (хотя ряд историков относят его к более позднему времени – к XIII или даже XIV в.), проскурница и «вдовица» причисляются к митрополичьим церковным людям{187}.
Еще больше материалов об участии посадских женщин в экономической деятельности относится к XVII в. Судя по записям в расходных книгах 1613–1614 гг., для нужд царского двора у московских торговок и мастериц (иногда в одном лице) закупались различные галантерейные и швейные изделия: в частности, «торговке Степаниде Олексееве» было уплачено за «кружива мишурново кованого», «плетенку мишурново», «кружива немецкого кованого золотного», «кружива золото с серебром рогатово»; «торговке Парасковье Патриной» – за «кружива рогатово, золото с серебром»; «нитнице Оксюхе Иванове» – «за десятину нитей синих»; «Золотново ряду торговке Анне Красной за 10 арш. с полуаршином кружива серебреного, орликами в 20 нитей»; «торочнице Татьянке Петровой дочери» – за изготовление «торочков миткалинных» для нагольных шуб; «Холщевого ряду Ненилке рубашечнице за 2 рубахи да за двои портки»{188}. Среди них были и незамужние женщины, а кое-кто имел лавки-мастерские в торговых рядах (Золотном, Холщевном).
В 1620 г. некая московская «торговка Анютка» искала в Посольском приказе управу на немецкого переводчика, не заплатившего ей за что-то «пяти рублев с полтиною» (Опись Посольского приказа 1626 г.). В еще одном судном деле 1623 г. имеется словосочетание «торговка дворянка», смысл которого не вполне ясен: «…Искал в Посольском приказе англичанин торговой человек Ивашка Иванов жемчюжново ряду на торговке на дворянке за два перстня золотых тритцати дву рублев, не вершено»{189}. Скорее всего, речь здесь идет не о покупательнице-дворянке, не расплатившейся за приобретенные украшения, а о женщине из дворянской среды (быть может, овдовевшей), торговавшей ювелирными изделиями. Тут же заметим, что термин «продавица», известный в России с XVII в., применялся по отношению к особам женского пола, продававшим землю и прочую недвижимость, а не к профессиональным торговкам{190}.
К рыночной деятельности приобщались в XVII в. многие представительницы слабого пола, пользуясь правом раздельной собственности супругов. Не только незамужние, но и замужние женщины из посадской среды могли заключать имущественные сделки, связанные с приобретением либо продажей торговых помещений, дворов. Чаще всего женщины наследовали лавки после смерти мужей. Так, 6 августа 1626 г. в Москве была оформлена «жаловальная грамота вдовы Дарьи Сырейщиковы мужа ее Якова Сырейщикова, на каменную лавку в верхнем Медовом ряду». В Иконном ряду в 1626 г. владели лавками две вдовы и просвирница Евлампия, жена Остафия Команихи. Несколько торговых помещений принадлежали женщинам также в Завязочном, Котельном, Мыльном, Подошевном и Старом Москотильном рядах Москвы. Немало мелких торговок (причем, не только вдов), продававших молоко, сметану, квас, горох, можно было увидеть тогда на скамьях у Пирожного ряда{191}. Судя по переписной книге 1630–1631 гг., торговки встречались и среди населения Кадашевской слободы Москвы{192}.
То же самое происходило и в других городах. В Ветошном ряду Новгорода Великого в 1612 г. находилась лавка Ирины, «вдовы скупницы», занимавшейся скупкой и перепродажей подержанной одежды. У Волхова располагалась лавка Марьи Громолихиной, серебряницы (1612 г.){193}. В сентябре 1612 г. портной Филипп Леонтьев приобрел за 2 рубля 20 алтын у старицы Евфимьина монастыря Евфимьи лавку в Белильном ряду, которая находилась между двумя лавками некоей вдовы Анны. 27 октября 1612 г. «Александра Иванова дочь, Кириловская жена перечникова» продала «Матвею Степанову сыну олмазнику» за 9 рублей лавочное место своего мужа в Перечневом ряду Великого Новгорода{194}. Женские имена встречаются порой среди владельцев лавок и других оброчных заведений в Белоозере (1617/18 г.) и Романове (1621 г.){195}. Согласно писцовой книге 1623–1626 гг., 11 из 203 лавок Великого Устюга принадлежали вдовам. Они составляли 8 процентов от посадских жителей города, промышлявших на тот момент торговлей{196}. Овдовевшие женщины занимались главным образом выпечкой и продажей хлеба, именуясь «хлебницами»; кое-кто из них производил на рынок толокно, крупу, рукавицы. Несколько представительниц женского пола, в том числе старица Софья Скамейкина, содержали харчевные избы{197}. В ярославской писцовой книге 1619 г. зафиксирован двор «посадцкой вдовы Марьицы соленицы», заготовлявшей и продававшей соления, но не соль (как полагает кое-кто из филологов){198}.
В писцовой книге Великого Устюга 1623–1626 гг. упоминаются 72 женщины – 70 овдовевших и 2 незамужние. Там указаны следующие источники существования 50 из 70 вдов: нищенство (38), хлебница (8), крупеница (1), масленица (1), прянишница (1), рукавишница (1), толоконница (1), торговка (I){199}. Причем рукавишница «вдова Офимьица Михайловская жена» являлась складчицей хлебника Ефрема Кузьмина{200}.
Всем им приходилось платить оброк за любую постоянную торговую точку (лавку, полку, скамью, «место горшечное», харчевню). Иногда женщины владели лавками вместе с компаньонами мужского пола. В большинстве случаев вдовам не удавалось удержать торговые помещения, которые, как правило, передавались наследникам по мужской линии либо продавались другим лицам{201}.
Русскими традициями не поощрялось прямое и активное участие женщин в торгово-предпринимательской деятельности, считавшейся уделом мужчин. Но жизнь вносила свои коррективы, ведь никто, кроме самих вдов, не мог позаботиться о достатке их семей после смерти кормильца. Хотя, конечно же, богатым купчихам, прежде всего вдовам гостей и членов Гостиной сотни (даже овдовевшим), которые в социально-бытовом отношении приближались к феодальной аристократии, не приходилось, в отличие от женщин из рядовой посадской массы, часами сидеть в лавках и на торговых скамьях, заниматься физическим трудом.
За весьма редкими исключениями представительницы слабого пола занимались мелочной внутригородской торговлей, а не крупным межобластным товарообменом. Из 10 овдовевших женщин Великого Устюга, владевших в 1623–1626 гг. лавками, только «вдова Офросиньица Семеновская жена Клеунова да сын ее Баженко» торговали «отъезжими товары» с Сибирью{202}. Кстати, в Варшаве, Гданьске, Кракове, Познани и других городах Польши женщины в XVI–XVII вв. также занимались в основном мелкой, розничной торговлей, а кроме того давали в долг деньги. В польских документах того времени нередко можно встретить специальные термины, обозначавшие женщин, которые участвовали в торгово-предпринимательской деятельности («крамарки», «буднички», «крупнички», «масларки» и др.). «Хлебницы» упоминаются в жалованной подтвердительной грамоте великого литовского князя Сигизмунда киевским мещанам от 8 декабря 1506 г.{203}
Можно утверждать, что в целом женщина в допетровской России не была бесправной. Вместе с тем юридическое, экономическое и бытовое положение женщины из посадской среды (как, впрочем, и из других социальных групп российского общества) было от равноправия с мужчиной далеко. Женщины не привлекались к участию в выборных органах (в земских соборах, местном самоуправлении), за единичными исключениями не входили в состав привилегированных купеческих корпораций, почти не обучались грамоте, были вынуждены подчиняться строгому диктату главы семьи, несли более суровую, чем мужчины, уголовную ответственность за убийство супруга.
