Автор книги: авторов Коллектив

В феврале 1797 г. митрополит Платон дал распоряжение возобновить крестный ход по случаю освобождения от польско-литовской осады, совершавшийся ранее, но затем отмененный: «Но сей случай есть достопамятен, и должна обитель благодарственная Богу воссылать. Того ради, в сей день в Троицком соборе отправлять всенощную Всесвятой Троице и Преподобному Сергию, и литургию с проповедью, объясняя оный великий случай; и по литургии – крестный ход по ограде, яко много от осады претерпевшей, но Божьею помощью устоявшей»^{646}.

H. М. Карамзин в статье «Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице и в сем монастыре», опубликованной впервые в журнале «Вестник Европы» в 1802 г., также дал описание обелиска 1792 г. Он пишет, что на белых мраморных досках изображены «четыре эпохи славы его (монастыря. – В. П.) и незабвенные услуги, оказанные им России»: 1) благословение Сергием Радонежским Дмитрия Ивановича перед походом Мамая; 2) осада монастыря интервентами и их русскими пособниками в 1608–1609 гг.; 3) призывы к освобождению Москвы в 1611 г.; 4) убежище для юного Петра I^{647}.

Более подробная характеристика памятника появилась в XIX в. в труде А. В. Горского о Троице-Сергиевой лавре:

«Вышина обелиска 14 аршин; на верху его поставлен медный, вызолоченный чрез огонь шар. Над тумбою укреплены солнечные часы. На тумбе со всех четырех сторон в медальонах были помещены надписи о событиях Лавры:

I. На южной стороне: «Три были несчастливыя для России времена; и в оных сия обитель к сохранению Отечества содействовала и спомоществовала. Было татарское иго, кое не один век угнетало Россию. Великий Князь Дмитрий Иоаннович Донский сражался с Татарами под предводительством Мамая. Св. Сергий тому содействовал и молитвами, и советом, и посланием на поле сражения двух иноков Пересвета и Ослябя, и писанием ободрительным при самом в бой вступлении, обнадеживая известною победою, одержанием который положено основание к свержению наконец ига татарскаго».

2. На восточной стороне: «Злоключение было от Поляков. По злокозненному коварству Римскаго папы с Езуитами, вымыслив они лже-Дмитрия, и под его именем довели было Россию до края бедствий; Обитель сия ко избавлению всеми образы не токмо спомоществовала; но всех сынов Отечества действия, предприятия, ревнования, совершения, духом своим оживляла. И хлебом во время глада снабдевала, и многими деньгами нуждам Отечества служила. Даже жертвовала и самыми церковными драгоценными утварями. Но и долговременную выдержала осаду; и тем северныя страны, а чрез них и самую Столицу и всю Россию предохранила».

3. На северной стороне: «Притом и во все грады из сия же обители летали увещательный грамоты, возбуждающия на помощь Столицы, кои и воздействовали в нижних градах, особливо же в достопамятном Нижегородском гражданине, Козьме Минине. Но и самому по бури возсиявшему ведру, единодушным избранием Царя Михаила Феодоровича, и совершенному мятежей успокоению, сия же обитель соучаствовала. Ибо и самому миру Промысл благоволил заключену быть под стенами сея обители в селе Деулине. Во всех же оных славных деяниях отличил себя Троицкий Келарь Аврамий Палицын, и Архимандриты сея обители: Иоасаф и Дионисий».

4. На западной стороне: «Во время стрелецких мятежей, Петр 1-й, сей муж, толико собою славный, и толико Россию прославивший, для сохранения своей жизни двукратно находил убежище внутрь сея священный ограды. В прославление сея обители и в вечную память великих мужей, Св. Сергия, Архимандритов: Иоасафа и Дионисия, и Келаря Аврамия, поставил и посвятил сей памятник Платон Митрополит Московский и Архимандрит сея Лавры 1792 года».

И в заключении приведены стихотворные строки:

 
Они на Небесах; им слава не нужна,
К подобным нас делам должна вести она»^{648}.
 

В 1823 г. вокруг обелиска были поставлены соединенные цепью пушки, некогда служившие для защиты монастыря от иноземных интервентов и их русских пособников.

В июне 1794 г. чиновник Псковской губернской казенной палаты Николай Степанович Ильинский (1761–1846), выходец из церковно-приказной среды Вологды, отправился в Нижний Новгород для организации доставки соли в Псковскую губернию^{649}. Ознакомившись с сочинением И. И. Голикова «Дополнение к деяниям Петра Великого», в котором говорилось о поклонении Петра I могиле Минина в 1722 г., Ильинский попросил причт Спасо-Преображенского собора показать ему это погребение, не имевшее, как выяснилось, надгробия и надписи. Затем, чтобы привлечь внимание общества к увековечению имени национального героя России, он издал в 1794 г. в Нижнем Новгороде листовку-плакат с собственным стихотворным произведением «В память славному мужу нижегородскому купцу Козьме Минину», начинающимся со следующих строк:

 
На том месте стоя, где Минин погребен,
Казалось, будто я в те веки пренесен,
В которые сей муж усердьем воскрыленный,
Увидя пламенник, врагами воспаленный,
Сынов Отечества, внимая скорбный стон,
Попранну веру зря и Божеский закон,
И самую Москву носящу тяжки узы,
Разрушенну любовь, прерванныя союзы;
Воззря на тьмы врагов, лиющих Росску кровь,
Слезами грудь кропя, восчувствовал любовь;
И пламень искренний в душе своей питая,
Из челюстей врага Россию свобождая,
Сокровище свое к сему он посвятил,
Бессмертным подвигом всех спас и защитил.
 

Это стихотворение было поднесено Ильинским Екатерине II вместе с прошением поставить ему памятник: «Всемилостивейшая Государыня, великодушная мать отечества! Нижегородский купец Козьма Минин, оказавший в самыя опасныя для России времена монаршему Вашего И. В. престолу безсмертную услугу, и погребенный в Нижегородском катедральном соборе, не имеет не только памятника, ниже надписи. Я, восхищаясь великодушным его подвигом, старался возобновить сию память составлением слабых стихов, которые приемлю дерзновение поднести Вашему И. В. со всеусерднейшим молением, не соизволите ли, Всемилостивейшая Государыня, ознаменовать безсмертное свое великими деяниями в веках царствование сооружением сему славному мужу памятника, да, взирая на оный, души, чувствующия преданность к священнейшей Вашего И. В. особе и отечеству, во всяких случаях ревновать ему будут». Ильинский передал также 50 экземпляров листов с текстом стихотворения нижегородскому епископу Павлу, сопроводив свой дар следующим посланием: «К Преосвященству. Болезненно сердцу моему было, что погребенной в здешнем кафедральном соборе славный муж Козьма Минин, известный Вашему Преосвященству по историческим преданиям, своим подвигом, не имеет ни надписи, ни памятника. Стараясь изобразить в слабых стихах его великодушной поступок, смею себя ласкать, что Ваше Преосвященство, удостоя благосклонного принятия подносимые при сем пятдесят экземпляров, соизволите приказать сей памятник поставить близ того места, где он погребен…»^{650}.

В конце концов в 1797 г. на сооружение деревянного надгробия на могиле Кузьмы Минина в Спасо-Преображенском соборе Нижегородского Кремля выделило 200 рублей московское купечество^{651}. Надпись на нем гласила:

 
Избавитель Москвы, Отечества любитель
И издыхающей России оживитель,
Отчизны красота, поляков страх и месть,
России похвала и вечна слава – честь:
Се Минович Косма здесь телом почивает,
Всяк истинный кто Росс, да прах его лобзает^{652}.
 

Известный актер, драматург и театральный деятель П. А. Плавильщиков (1760–1812), выходец из московской купеческой среды, в статье «Театр» призывал ставить в театре, вместо творений иностранных драматургов, пьесы на сюжеты из родной истории: «Кузьма Минин-купец есть лицо достойнейшее на театре: его твердость, его любовь к отечеству, для коего он жертвовал всем, что имел, непреодолимое мужество князя Пожарского и благородный его поступок при возведении на царство законного наследника извлекли бы у всех зрителей слезы, наполнили бы их души и сердца восхищением; и все сие послужило бы совершенным училищем, как должно любить отечество»^{653}.

А. А. Кузнецов и А. Маслов объясняют возобновление славы Минина и Нижегородского ополчения в екатерининскую эпоху почему-то «лишь прозаичным стремлением отдельных подданных Российской империи получить льготы и преференции в торговой и промышленной деятельности». Ими отмечаются для второй половины XVIII в. «вполне себе корыстные попытки отдельных мещан и купцов Российской империи приобщиться к памяти Минина»^{654}. Да, такие «патриоты» – хранители памяти о героях Смутного времени (прежде всего, о Кузьме Минине и Иване Сусанине) существовали, но не они определяли образ российской интеллигенции, сделавшей немало уже в эпоху раннего классицизма для сохранения национальной памяти. Какие, спрашивается, преференции могли получить благодаря прославлению имен Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского историки М. В. Ломоносов, Г. Ф. Миллер, И. И. Голиков, М. Д. Чулков, чиновник Н. С. Ильинский, литераторы М. М. Херасков, И. И. Дмитриев, М. Н. Муравьев, Г. Р. Державин?

Не стоит преувеличивать и значение культа Петра Великого в качестве «вектора прославления подвига 1612 г. в царствование Екатерины II»^{655}. Ведь к моменту выхода в свет (1790 г.) тома из многотомного труда И. И. Голикова, в котором содержалась информация о поклонении первого российского императора месту погребения Кузьмы Минина, о героях Смутного времени уже было сказано немало в сочинениях М. В. Ломоносова, Г. Ф. Миллера, иеромонаха Павла (Пономарева), А. П. Сумарокова, М. М. Хераскова, М. М. Щербатова.

Значительный вклад в прославление героев Смутного времени внесли и Академия наук, и питомцы Московского университета, и литераторы, и представители духовенства, и отдельные чиновники. То были сливки формировавшейся в эпоху Просвещения разночинской интеллигенции России. Причем на деяния Кузьмы Минина чаще всего обращали взор просвещенные выходцы из народной среды (М. В. Ломоносов, Н. С. Ильинский и др.), которым его героический образ явно импонировал. Откликнувшись на призыв Российской академии, академик Василий Севергин опубликовал в 1807 г. «Похвальное слово князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому и купцу Нижегородскому Козьме Минину, прозванием Сухорукому», сравнив тандем Минин – Пожарский с руководителями Троице-Сергиевой лавры периода Смуты – архимандритом Дионисием и келарем Авраамием Палицыным. «Сколь велико было пожертвование Минина, столь благородно было чувствование Пожарского», – отмечал Севергин, называя их подвиг «преславным и незабвенным»^{656}.

В 1808 г. московский архивист А. Ф. Малиновский создал «Программу для наружных барельефов, статуй и бюстов к воздвигаемому в Кремле зданию Мастерской – Оружейной палаты». Один из барельефов предполагалось посвятить Кузьме Минину, образ которого трактовался так: «Нижегородский купец, достойный сподвижник князя Пожарского, убедивший сограждан пожертвовать для избавления Отечества не только всем имением, но и свободою жен и детей своих. Бескорыстное и смелое предприятие сего выборного человека от всея земли получило успех вожделеннейший; имя его сделалось незабвенным, и из века в век прославляется. Вид его означает бдительную заботливость; стар, но бодр. Одежда на нем приличная званию думного дворянина: нижняя терлик, а верхняя опашень. В правой руке держит мешок с деньгами, а при подножии еще несколько мешков, так же золотые и серебряные сосуды, драгоценные повязки, жемчужные ожерелья и свиток с приложением печатей и с следующим начертанием: Приговор нижегородских граждан 1611 года»^{657}. Проект этот, однако, осуществить не удалось.

Уже после Отечественной войны 1812 года на могиле Кузьмы Минина появились чугунные доски, на которых по инициативе нижегородского епископа Моисея среди прочего был отлит и следующий текст:

«А избавление от поляков, бывшее в 1612 году, по освобождении Москвы содействием приснопамятного сына Отечества Козмы Минина, чрез собранныя полчища в странах Нижняго сего Новаграда и руководимый к сокрушению врага пламенноносным Пожарским, уже известно Россиянину всякому.

И сие последнее избавление России от нашествия Галлов в 1812 году совершилося по занятии уже врагами древния столицы Москвы, остановленными на пути своих богопротивных движений и вспять обращенными при виде конечно новоявленных ополчений, сосредотачиваемых в сем же богоспасаемом граде Нижнем.

Знаменася на нас свет лица Твоего Господи, по имени Твоем возрадуемся во веки. Сия сказательная доска при гробе Козмы Минина устроена 1815 года»^{658}.

Поэт, эссеист и историк-дилетант Н. Д. Иванчин-Писарев (1790–1849) написал в 1819 г. «Эпитафию Минину, похороненному в Нижегородском соборном храме»:

 
Россия! Минин здесь почил!..
Когда стенала ты, как бедная вдовица,
Он меч Пожарскому к спасению изострил:
И отданы тебе честь, слава и столица.
Благоговей! Здесь Петр бессмертный твой
Склонился до земли великою главой!^{659}
 

Руководитель Южного общества декабристов П. И. Пестель предлагал в конституционном проекте «Русская правда» (1825 г.) перенести столицу Российского государства в Нижний Новгород отчасти и потому, «что освобождение России от ига иноплеменного чрез Минина и Пожарского из сего города изошло»^{660}. Вспоминая об обстановке и общественных настроениях в декабре 1825 г. в Москве, где распространялись слухи о передвижении к Первопрестольной с целью провозглашения конституции с Украины 2-й армии и с Кавказа корпуса генерала А. П. Ермолова, общественный деятель и публицист Александр Иванович Кошелев (1806–1883), тогда 19-летний молодой человек, писал: «…Москва, или, вернее сказать, мы ожидали всякий день с юга новых Мининых и Пожарских»^{661}.

В славный перечень настоящих героев Смутного времени входят патриарх Гермоген, воеводы князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, Прокопий Ляпунов, Дмитрий Жеребцов, князь Дмитрий Михайлович Пожарский, Михаил Борисович Шеин, «выборный человек» Кузьма Минин, крестьянин Иван Сусанин, протопоп Аммос Иванович из Великого Новгорода, служилый татарский князь-новокрещенец Михаил Конаев и десятки других менее известных россиян – защитников Москвы, Великого Новгорода, Корелы, Пскова, Тихвина, Троице-Сергиева монастыря. К героическим деятелям периода Смуты в исторической и художественной литературе XVIII в. относили порой и князя Д. Т. Трубецкого, одного из руководителей Первого земского ополчения и претендента на царский престол, однако его поведение в 1611–1613 гг. не отличалось бескомпромиссностью, когда доходило до борьбы с иноземными интервентами и их русскими пособниками.

Но чаще всего в печатных изданиях XVIII – начала XIX в. упоминаются руководители Второго земского ополчения Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский, представитель посадского люда и князь из Рюриковичей, чьи имена к началу XIX в. стали символами служения Отечеству. Этот тандем наилучшим образом соответствовал патриотическим устремлениям русского общества имперской эпохи и влиял на формирование историко-культурной идентичности. И нет ничего удивительного в том, что последовали предложения об установке скульптурного монумента Минину и Пожарскому в Нижнем Новгороде, который, однако, волей императора Александра I появился не на месте формирования Второго (Нижегородского) земского ополчения, а в Москве.

Глава 7
Монумент героям Смутного времени
на Красной площади

Уже третий век как один из символов столицы стоит на Красной площади – памятник Минину и Пожарскому. Но мало кто знает, что первоначально его предлагали возвести в Нижнем Новгороде, где родился Кузьма Минин и где осенью 1611 г. началось формирование Второго земского ополчения.

В очерке «О любви к Отечеству и народной гордости» Карамзин писал: «В царствование Александра позволено желать русскому сердцу, чтобы какой-нибудь достойный монумент, сооруженный в Нижнем Новегороде, где раздался первый глас любви к Отечеству, обновил в нашей памяти славную эпоху русской истории. Такие монументы возвышают дух народа»^{662}. «В Нижнем Новгороде, – писал он в том же году в статье «О случаях и характерах в российской истории, которые могут быть предметом художеств», – глаза мои ищут статуи Минина, который, положив одну руку на сердце, указывает другою на Московскую дорогу. Мысль, что в русском отдаленном от столицы городе дети граждан будут собираться вокруг монумента славы, читать надписи и говорить о делах предков, радует мое сердце»^{663}.

В 1804 г. в Петербурге вышла первая часть «Периодического издания Вольного общества любителей словесности, наук и художеств», возникшего в 1801 г. и официально утвержденного в 1803 г. В нем приведена запись из протокола заседания Общества от 1 февраля 1803 г. На этом заседании один из его основателей, поэт и публицист Василий Васильевич Попугаев (ок. 1778 или 1779 – ок. 1816), выступил с предложением «начертать проект для сооружения памятника Пожарскому, Минину и Гермогену, взяв основание, чтобы издержки на сей памятник назначены были из добровольного пожертвования граждан»^{664}. Неясно, где Попугаев замышлял установить монумент. Впрочем, на следующем заседании общества 8 февраля один из его членов И. М. Борн, похвалив усердие Попугаева, заявил, что «обществу в настоящем положении сим предметом заняться невозможно». Карамзин и Попугаев, однако, оказались не одиноки в своем патриотическом устремлении.

В 1803 г. обрусевший грек, преподаватель 1-го Петербургского кадетского корпуса Гавриил Васильевич Гераков (1775–1838) выпустил книжку «Твердость духа некоторых россиян», в которой призвал увековечить в монументальной форме деяния трех героев Смутного времени: «Два столетия в вечности погребены, два столетия общий глас государей российских, россиян и других народов твердит: Пожарской – великий человек, Минин – великий человек, Гермоген – великий человек, они заслуживают монументы в память себе; но только что твердят все, а мы памятники ищем воздвигнутые им – с соболезнованием не находим»^{665}.

Таким образом, идея витала в воздухе, и в 1804 г. скульптор-монументалист Иван Петрович Мартос (1853–1835) по собственной инициативе приступил к работе над эскизами скульптурного монумента Минину и Пожарскому. В том же 1804 г. «эскиз из алебастра монумента Минину и Пожарскому, избавителям Москвы» был представлен на выставке в Академии художеств. Мартос так обосновывал свой выбор персонажей памятника: «…Кто из прославленных героев древности превзошел мужеством и подвигами Минина и Пожарского? Петр Великий посетил могилу Минина и воздал должное праху сего великого мужа, назвав его освободителем Руси. В то злосчастное время, когда вероломные поляки вторглись в пределы российского государства и даже завладели самым Кремлем… тогда Козьма Минин возымел великое намерение спасти Отечество на самом краю гибели. Он преодолел все препятствия, пожертвовал всем своим достоянием на общее благо, могучим призывом своего сердца поднял упавший дух своих сограждан… Быстро стали стекаться пожертвования… Тогда снова подняла свою главу поникшая Русь, сыны ее проснулись после долгого оцепенения, со всех сторон стали собираться воины, чтобы пасть славною смертью за Отечество, и во главе этого бесстрашного воинства Минин поставил Пожарского»^{666}.

«Россияне желали видеть памятник Минину и Пожарскому, – заявил Гераков в 1804 г. в новой своей книжке «Твердость духа русских», – и модель оного уже готова, сделанная рукою русского скульптора Ивана Петровича Мартоса, где изображены они совокупно стремящимися на избавление Москвы… Теперь остается сынам Отечества поддержать столь важное предприятие художника, дабы оный памятник был воздвигнут на площади московской, в благословенные времена Александра Первого. Сей памятник будет превосходить Геркулеса Фарнезского…»^{667}.

В 1807 г. мастерскую Мартоса посетил доктор философии и свободных искусств Николай Федорович Кошанский, чуть позже ставший одним из лицейских наставников А. С. Пушкина. Ознакомившись с первым эскизом памятника, он опубликовал в издаваемом им «Журнале изящных искусств» статью под названием «Памятник Пожарскому и Минину, назначенный в Москве» и сам эскиз памятника^{668}. В этом первом проекте монумента Мартос изобразил фигуры Минина (справа) и Пожарского (слева) стоящими в полный рост и держащими в правой руке короткий меч, который их объединял. На пьедестале памятника проектировался барельеф с изображением сцены сбора средств на создание Второго ополчения. Сохранились два варианта этого проекта^{669}.

Поскольку инициаторами сооружения памятника в общественных кругах считали Н. М. Карамзина и В. В. Попугаева, Гераков, будучи человеком честолюбивым, переиздавая в 1813 г. книжку «Твердость духа русских», решил публично утвердить пальму первенства за собой: «Академии художеств ваятель адъюнкт-ректор Мартос, воспламененный, конечно, и прежде моей книжкой любовию к Отечеству и к великим сынам его, сделал модель монумента Пожарского и Минина и удостоил меня видеть оную, говоря, что он был возбужден моими строками к сему приятному труду…»^{670}.

Гераков продолжал отстаивать свое первенство в инициативе установки памятника Минину и Пожарскому и позже, в «Путевых записках», впервые опубликованных в 1828 г. Вот что писал он о пребывании в Нижнем Новгороде в июне 1820 г.: «Остановились на Покровской улице, недалеко от губернатора, в доме купца Булошникова. Перед окнами, как меня уверяли, та площадь, где в 1612 г. Кузьма Минин Сухорукой уговорил сограждан ополчиться против поляков, стать в ряды, – под знамена Д. Пожарского. Смотря из окна на площадь, где довольно людей гуляло, предался думе о минувших временах, воспоминал свою юность, когда и ночи просиживал над книгами, чтоб отыскать, вырыть, так сказать, полезное и передать современникам; слабым пером начертал дела Д. Пожарского и Минина, достиг своей цели, возбудив нашего русского Фидиаса Мартоса, приняться за резец, и мы увидели, по воле государя императора, по желанию русских, памятник, воздвигнутый в Москве, сим великим мужам. Душа моя торжествует!»^{671}. 14 июня, посетив Спасо-Преображенский собор Нижегородского кремля, Гераков сделал следующую запись: «До обеда, вместе с Смирновым (нижегородским полицмейстером. – В. П.) были в соборе – хорош; поклонились гробнице бессмертного Минина; не быв сентиментальным, подвиги Минина приказали слезам выкатиться из глаз моих – и се жертва великому человеку»^{672}.

Однако вернемся к вариантам памятника. Довольно странно, что, когда идея его установки уже обретала реальные черты, предшественник славянофильства С. Н. Глинка поместил в своем журнале «Русский вестник» в начале 1808 г. «Письмо к знаменитому художнику о памятнике Пожарского и Минина», полученное якобы из Харьковской губернии. Укрывшись за псевдонимом «Любитель художеств», автор «Письма» предлагал исключить Минина из скульптурной композиции, изобразив одного лишь Пожарского либо вместе с ним келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына^{673}. Впрочем, это мнение не было принято во внимание.

2 апреля 1808 г. нижегородский губернатор Андрей Максимович Руновский направил министру внутренних дел Алексею Борисовичу Куракину прошение об установке памятника героям Смутного времени в Нижнем Новгороде. Куракин, получив, очевидно, одобрение императора, сразу же обратился в Академию художеств. И уже 2 мая 1808 г. последовало распоряжение президента Академии художеств А. С. Строганова создать несколько проектов «для монумента, коим дворянство и граждане Нижегородской губернии желают ознаменовать подвиги гражданина Козьмы Минина и боярина князя Пожарского и представить в непродолжительном времени». Такое поручение получили скульпторы В. И. Демут-Малиновский, И. П. Мартос, И. П. Прокофьев, С. С. Пименов-старший, архитекторы А. Н. Воронихин, А. Д. Захаров, братья Александр и Андрей Михайловы, Ж. Ф. Тома де Томон, художник Ф. Ф. Щедрин. 30 мая 1808 г. восемь из десяти участников конкурса представили Строганову эскизы монумента^{674}.

21 ноября 1808 г. Александр I после ознакомления с докладом и предложениями Куракина остановил свой выбор на проекте Мартоса, так как «гений Мартоса всех щасливее, и по изящнейшему произведению своему всех превосходнее, изобразил памятник Спасителям России»^{675}.

При этом сардинский посланник в России Жозеф де Местр в пространном донесении королю Сардинии в 1808 г. извещал: «Его Императорское величество счел уместным повелеть, чтобы был воздвигнут памятник, бронзовый или мраморный, в честь князя Пожарского и некоего мясника, по имени Минина, которые в первых годах семнадцатого столетия спасли чудесным образом Россию от ига иноплеменников. Планы для этого памятника находятся во множестве у княжны Куракиной, жены князя Алексея, министра внутренних дел. В одно прекрасное утро княгиня, у которой я накануне ужинал, прислала мне огромный сверток этих планов, испрашивая мое мнение запиской. Я тотчас догадался, откуда это поручение и кому доставится мой ответ, но не показал виду. При внимательном рассмотрении планов я послал княгине ответ, в сущности подкрепленный весьма серьезными доводами, но по форме написанный для дамы. Вскоре после этого был обед на пятьдесят кувертов у графа Строганова в день его именин. Старый граф, председатель Академии художеств, сказал нам после обеда: «Господа, Его Императорское Величество счел уместным воздвигнуть памятник. Ему представили множество проектов: вот тот, который он предпочел и только что прислал мне для исполнения». Итак, Его Величество да ведает de perpetuam rei memoriam[1]1
  В вечную память события (лат.).


[Закрыть], что его министр решил выбор памятника гг. Пожарскому и Минину, мужьям знаменитым, имена которых я узнал лишь в нынешнем году»^{676}. Жозеф де Местр, кажется, сильно преувеличил свою роль в выборе мартосовского варианта монумента^{677}.

Как бы то ни было, на заседании Академии художеств 18 февраля 1809 г. А. С. Строганов обнародовал документы (императорские рескрипты на его имя и имя Куракина, отношение и доклад министра внутренних дел), касавшиеся «предполагаемого к сооружению в Нижнем Новегороде памятника гражданину Козьме Минину и князю Пожарскому»^{678}.

Общенародная подписка на создание монумента началась 1 января 1809 г. во всех губерниях Российской империи, куда Министерство внутренних дел разослало гравированный рисунок с изображением утвержденного проекта Мартоса. Организация сбора средств была возложена на министра внутренних дел Куракина. В 1810 г. эта обязанность перешла к новому министру внутренних дел О. П. Козодавлеву. Сам Александр I выделил 20 тысяч рублей. Сумма пожертвования княгини А. М. Прозоровской составила 5 тысяч рублей, старообрядца И. Алексеева – тысячу рублей. Разные суммы (1,2, 3,10,40, 50, 100, 500 рублей) жертвовали военные, горные мастера, казаки, купцы, помещики, священники, чиновники, студенты, государственные и экономические крестьяне, рабочие мануфактур. Причем не только русские, но и представители других национальностей (армяне, башкиры, греки, грузины, немцы, татары, якуты). Столичные коммерсанты выделили по 50 (коммерции советники Иван Кусов, Яков Молво, Иван Паской, Андрей Северин и др.) и даже по 100 рублей (Александр Раль, Николай Щербаков). По инициативе московского городского головы купца Алексея Алексеевича Куманина 20 тысяч рублей внесло Городское общество Москвы. Жертвовали даже крепостные: от 50 копеек до одного рубля серебром, а кое-кто из «капиталистых» крестьян (например, Борис Иванов, Максим Михайлов и др.) дали по 50 рублей^{679}.

В конце 1811 г., когда сбор средств в основном уже завершился, в петербургских верхах возобладало мнение о целесообразности установки монумента Мартоса не в Нижнем Новгороде, а в Москве. Окончательное решение об этом после доклада Осипа Козодавлева принял 21 октября 1811 г. император, повелевший ускорить работу над проектом памятника, идея которого была очень созвучна борьбе России с наполеоновской Францией, стремившейся к гегемонии в Европе.

Первоначально на все работы по изготовлению модели и отливке памятника было ассигновано 150 тысяч рублей. Из них 60 тысяч предполагалось выделить для оплаты труда литейщика, но затем общую сумму увеличили на 20 457 рублей. Таким образом, изготовление памятника обошлось в 170 457 рублей, а с учетом 35 тысяч рублей, затраченных на его перевозку, весь проект обошелся в 205 457 рублей.

Уменьшенную модель памятника Мартос создал в середине 1812 г. А в начале 1815 г. большая модель монумента была выставлена скульптором для публичного обозрения в Академии художеств. Воспитанный на образцах эстетики классицизма, он смог, однако, передать в фигурах героев русские образы. На щите Пожарского изображен Спас. Античная туника Минина очень похожа на русскую рубаху. На постаменте памятника скульптор разместил два барельефа: «Нижегородские граждане» и «Изгнание поляков». На первом барельефе среди других фигур можно увидеть Мартоса с двумя сыновьями. Один из них, Алексей, стал участником Отечественной войны 1812 года; другой, Никита, проживавший во Франции в качестве пенсионера Академии художеств, был убит французскими солдатами в 1813 году. Считается, что любимый ученик Мартоса – С. И. Гальберг, лепивший эти изображения, намеренно придал им соответствующие черты.

Отливку памятника в бронзе поручили самому искусному литейщику Академии художеств Василию Петровичу Екимову. Она началась 5 августа 1816 г. на литейном дворе в Санкт-Петербурге при скоплении большого числа зрителей. Сначала по гипсовым моделям фигуры Минина и Пожарского изготовили из воска. Затем для создания прочной огнеупорной корки их 45 раз покрыли при помощи тонкой кисточки специальной мастикой (толченым кирпичом, разведенным на пиве) и всякий раз после такой операции просушивали. Следующая стадия подготовительных работ заключалась в покрытии фигур глиной и скреплении снаружи толстыми железными обручами. Под ними устроили 16 печей, огонь которых выжигал и вытапливал воск. Мастер разместил в форме сложную сеть каналов для равномерной заливки расплавленного металла и выхода образующихся при отливке газов. При создании памятника применялись новые не только для России, но и для Европы технологии. Фигуры отливались по восковой модели за один прием^{680}. На памятник ушло больше металла (около 20 тонн), чем на знаменитого Медного всадника. Несмотря на огромную массу, он не имел внутреннего каркаса. В качестве материала для пьедестала первоначально предполагалось использовать сибирский мрамор, но затем Мартос решил заменить его на более прочный и твердый карельский гранит, добытый в Выборгской губернии. Общая высота памятника (вместе с постаментом весом до 112 тонн) составила 8,8–8,9 метра.

Перевезти отлитый памятник в Москву водным путем длиной в 2783 версты (по Неве, Онежскому озеру, Мариинской системе каналов, Шексне, Волге, Оке и Москве-реке) подрядился купец Семен Самсонович Суханов. Ранее Суханов доставил глыбу карельского гранита для пьедестала. Монумент по частям погрузили на специально изготовленные суда особой конструкции, с разборными палубами. В прессе широко освещалась эта довольно сложная перевозка, длившаяся с 21 мая по 6 сентября 1817 г.^{681}