Текст книги "Симранский Цикл Лина Картера"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Генри Каттнер,Лорд Дансени,Адриан Коул,Гари Майерс,Роберт Прайс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Тут все погонщики верблюдов разразились отвратительным хохотом и вспугнули вампиров, дремавших в бездонной глубине свода под крышей. И вожак сказал:

– Лорд Газнак бессмертен, и панцирь его способен устоять даже перед самим Сакнотом, а меч у него второй в мире по ужасающей силе своей.

Тогда Леотрик сказал:

– Я владыка меча Сакнот.

И пошёл он навстречу погонщикам верблюдов Газнака, а Сакнот в его руке подрагивал, словно бы от ликования. Вожак погонщиков ринулся прочь, а остальные, подняв плеть, подхлестнули своих верблюдов, и под неумолчный звон колокольчиков за колоннами, в коридорах, в сводчатых залах ускакали все они, исчезнув в бездонном мраке крепости. Когда затих последний шорох, Леотрик стал раздумывать, куда ему идти, ибо погонщики разбежались в разные стороны. И тогда двинулся он прямо вперёд, пока не оказался перед большой лестницей в глубине зала. По широким ступенькам этой лестницы Леотрик поднимался около пяти минут. В зале почти не было света, ибо проникал он только сквозь редкие узкие бойницы, а за стенами крепости вечер отступал под стремительным натиском ночи. Лестница привела к двум двустворчатым дверям, и обе были слегка приоткрыты, и Леотрик, протиснувшись сквозь щель, попытался продолжить путь, но не смог двинуться с места, ибо вся комната была завешана гирляндами нитей, свисавших с потолка, и все они так перепутались между собой, что ничего нельзя было разглядеть. Комната, казалось, почернела от них, и были они мягкие и тонкие на ощупь, похожие на шёлк, но Леотрик не сумел разорвать ни одну из них, и хотя они отклонялись перед ним, стоило ему сделать шаг, как они вновь смыкались вокруг него, подобно толстому плащу. Тогда Леотрик отступил назад и вытащил Сакнот, и Сакнот бесшумно разрубил их, и бесшумно упала на пол одна из гирлянд. Леотрик медленно продвигался вперёд, равномерно вздымая и опуская Сакнот. Когда же дошёл он до середины комнаты и отсёк Сакнотом большую гирлянду, перед ним вдруг возник паук, размерами превосходивший барана. Уставившись крохотными глазками, в которых таилась вся злоба мира, паук спросил:

– Кто ты такой и как посмел погубить многолетние груды мои, сотворённые во славу Сатаны?

И Леотрик ответил:

– Я Леотрик, сын Лорендиака.

Тогда сказал паук:

– Сейчас я совью нить, чтобы повесить тебя.

Но Леотрик рассёк ещё одну гирлянду и подошёл вплотную к пауку, который присел, чтобы свить нить. И паук, оторвавшись от своей работы, спросил:

– Что это за меч, который может рассечь мои нити?

И Леотрик сказал:

– Это Сакнот.

Тут чёрные волосы, свисавшие на лоб паука, разошлись в стороны, ибо он нахмурился, а затем вновь упали на лоб, закрыв всё лицо, кроме злобных глазок, внезапно вспыхнувших в темноте. Но прежде, чем Леотрик успел занести меч для удара, паук метнулся прочь и мгновенно взобрался по одной из нитей на стропила и с рычанием уселся там.

Расчистив путь с помощью Сакнота, Леотрик миновал комнату и подошёл к задней двери. Она была закрыта, и до ручки Леотрику было никак не дотянуться, поэтому он прорубил её Сакнотом точно так же, как прежде Громоподобную Дверь, Освобождающую Путь Войне. И вошел Леотрик в ярко освещённый зал, где пировали Королевы и Принцы за большим столом. Тысяча свечей горела на нём, и свет их отражался в вине, которое пили Принцы, и блестел золотом огромный канделябр, и королевские лица сияли, равно как и белая скатерть, и серебряные тарелки, и драгоценности в волосах Королев, и у каждого драгоценного камня был собственный историк, который ни о чём больше не писал и лишь о нём составлял свою ежедневную хронику. Между дверью и столом были выстроены в два ряда двести стражей, и по сто человек с каждой стороны смотрели друг на друга. Никто не взглянул на Леотрика, когда он вылез из отверстия в двери – лишь один из Принцев спросил о чем-то ближайшего стража, и вопрос этот был передан по цепочке от одного к другому, пока не достиг сотого стража, стоявшего перед Леотриком. И спросил страж, не повернув головы:

– Зачем ты явился сюда?

И Леотрик ответил:

– Я пришёл, чтобы убить Газнака.

И страж передал эти слова другому, и через сто человек ответ достиг стола:

– Он пришёл, чтобы убить Газнака.

Тогда другой вопрос был передан через ряд из ста стражей:

– Как тебя зовут?

И другие сто стражей донесли ответ Леотрика до стола. Тогда один из Принцев сказал:

– Уведите его туда, где мы не будем слышать воплей.

И стражи начали передавать друг другу этот приказ, пока не достиг он двух последних в ряду, и оба двинулись к Леотрику, чтобы схватить его.

Тогда Леотрик поднял свой меч со словами:

– Вот Сакнот.

И последние в ряду стражи, сказав двум ближайшим «вот Сакнот», вскрикнули от ужаса и ринулись прочь. И каждые следующие двое, передав слова «вот Сакнот», вскрикивали от ужаса и бросались прочь, пока последние двое не передали послание столу и, в свою очередь, не исчезли. Тогда поспешно вскочили Принцы с Королевами и ринулись прочь из комнаты. И прекрасный стол, покинутый ими, вдруг оказался крохотным, истерзанным и грязным. А Леотрик стал осматриваться в пустынной комнате, и тут до него донеслись звуки музыки, и понял он, что это магические музыканты, которые играют Газнаку, пока тот спит.

И Леотрик, двинувшись на звуки далёкой музыки, вошел в дверь, противоположную той, в которой прорубил проход, и оказался в такой же обширной комнате, где было много женщин, и были все они необыкновенно красивы. И спросили они, что он ищет, и услышав, что он хочет убить Газнака, стали умолять его остаться с ними, ибо Газнак бессмертен и лишить его жизни может только Сакнот. А ещё сказали они, что им нужен рыцарь – защитник от волчиц, которые всю ночь бьются о деревянную стену и иногда пробиваются сквозь трухлявый дуб. Будь эти женщины человеческими существами, Леотрик наверное остался бы с ними, ибо странной притягательностью обладала их красота, но когда заметил он, что вместо зрачков в глазах у них полыхает пламя, то понял, что это жуткие кошмары Газнака. И сказал он им:

– У меня есть дело к Газнаку, и я пришёл к нему с Сакнотом.

И при имени Сакнота женщины вскрикнули от ужаса, и пламя в глазах их стало уменьшаться, пока не потухло совсем, так что остались одни лишь искры.

Леотрик миновал их и, прорубив проход Сакнотом, прошёл через дальнюю дверь.

Тут он ощутил на лице своём ночную прохладу и увидел, что стоит на узкой тропе между двумя безднами. Справа и слева, насколько хватало глаз, опускались в глубокую пропасть стены крепости, хотя вершина её по-прежнему возвышалась над головой, а внизу темнели полные звёзд бездны, ибо путь этот вел через всю Землю, открывая нижнее небо, и между ними вилась узкая тропа, которая поднималась вверх, а по краям её уходили вниз отвесные стены. За пределами этих бездн находились комнаты, где играли свою магическую мелодию таинственные музыканты. И Леотрик встал на узкую тропу шириной в ступню, и пошёл по ней, держа в руках обнажённый Сакнот. А под ним в каждой бездне с шумом кружились вампиры, пикируя вниз и взлетая вверх, и все они в полете своём восхваляли Сатану. А впереди лежал дракон Ток, притворяясь спящим, и хвост его свисал в одну из бездн.

И Леотрик двинулся к нему, и когда подошёл совсем близко, Ток прыгнул.

Тогда Леотрик вонзил в него Сакнот, и дракон рухнул в бездну с воплем ужаса, и во время падения крылья его вздымались во мраке, но он всё падал и падал, пока вопль его не превратился в шёпот, а затем и вовсе умолк. Несколько раз видел Леотрик померкшую на мгновение звезду, которая затем снова вспыхивала, и это мимолетное затмение звёзд было всё, что осталось в мире от дракона Тока. А лежавший чуть сзади брат Тока Ланк понял, что это должен быть Сакнот, и неуклюже заковылял прочь. И пока Леотрик шёл между безднами, могучий свод над головой его рос ввысь и наполнялся мраком. Когда же показался край бездны, Леотрик увидел зал с бесчисленными арками, и арки эти уходили в бесконечную даль, пропадая слева и справа во мраке.

И в этой бездонной дали за пропастью, где стояли колонны, Леотрик увидел маленькие окошки, забранные решётками, и между прутьями решёток иногда мелькали существа, о которых я говорить не смею.

Не было больше света, кроме как от больших южных звёзд, сверкавших в обеих безднах, а также от огней, которые беззвучно проносились между арками.

И Леотрик сошёл с тропы и оказался в большом зале. Даже сам себе показался он крохотным карликом под этими колоссальными арками. Последний вечерний луч скользнул в окно, осветив тёмные фрески, увековечившие деяния Сатаны на земле. Высоко в стене было пробито окно, а под ним стоял канделябр, и мерцающий свет его тихо угасал по мере приближения Леотрика.

И не стало света совсем, и лишь голубоватый глаз Тарагавверага на рукояти меча неутомимо сверкал во мраке, а в зале вдруг повис тяжёлый липкий запах громадного опасного зверя.

Леотрик медленно шёл вперёд, держа перед собой Сакнот и ощущая присутствие врага, а глаз на рукояти бдительно всматривался в темноту.

Никто не пошевелился. Если и пряталось нечто за колоннами арок, поддерживающих крышу, то оно не двигалось и не дышало. Мелодия магических музыкантов звучала всё ближе. Внезапно большие двери слева и справа в задней части зала распахнулись. Не заметив поначалу никакого движения, Леотрик ждал, сжимая в руке Сакнот. И тут на него с громким сопением ринулся Вонг Бонгерок.

Это был последний, самый верный страж Газнака, который явился сюда, лизнув руку хозяина.

Газнак обращался с ним не как с драконом, а скорее как с ребёнком, и часто кормил его с руки человечиной, дымящейся на столе. Длинным и приземистым было тело Вонг Бонгерока, зоркими были его глаза, из верной груди его вырывалось дыхание, напоённое злобой к Леотрику, а сзади громыхал его хвост, и звук этот напоминал тот, с каким матросы вытягивают на палубу якорь.

И уже знал Вонг Бонгерок, что предстоит ему встреча с Сакнотом, но приучил он себя не страшиться пророчества, когда лежал, свернувшись клубком, у ног Газнака.

И Леотрик двинулся навстречу этому сиплому дыханию, занеся Сакнот для удара.

Но глаз Тарагавверага на рукояти не выпускал дракона из виду и зорко следил за ним.

А тот широко разинул пасть, показав Леотрику острые зубы-сабли, и кожаные дёсны громко скрипнули. И прежде, чем Леотрик прицелился в голову, дракон взмахнул своим бронированным хвостом, на конце которого сидел ядовитый скорпион. Вовремя заметил это глаз на рукояти Сакнота, и удар был нанесён в сторону, по хвосту. И не острым лезвием ударил Сакнот – сделай он так, отсечённый хвост продолжал бы нестись со свистом и пронзил бы Леотрика, как вырванная лавиной с корнем сосна мчится со скалы прямо в широкую грудь горца. Сакнот нанёс свой косой удар плашмя, и просвистел хвост над левым плечом Леотрика, лишь слегка задев его панцирь и поставив на нем вмятину. А скорпион попытался напасть на Леотрика сбоку, но Сакнот, отразив удар, отсёк острый хвост, и тот с воплем пронёсся над головой Леотрика. Тогда Вонг Бонгерок пустил в ход зубы-сабли, но Сакнот ударил так, как умел только он один, и злая верная душа Вонга Бонгерока покинула тело сквозь громадную рану.

И Леотрик переступил через мёртвое чудовище, чьё закованное в броню тело ещё содрогалось. И походило это на дрожь всех лемехов в поле, когда измученные лошади, шатаясь, едва бредут – затем конвульсии прекратились, и Вонг Бонгерок остался лежать на земле, на глазах покрываясь ржавчиной.

А Леотрик двинулся к открытым воротам, и с лезвия Сакнота на пол мерно падали капли крови.

Через те самые ворота, откуда появился Вонг Бонгерок, Леотрик вышел в коридор, в котором эхом раздавалась музыка. Это было первое место, где Леотрику удалось разглядеть хоть что-то над головой, ибо прежде крыша обреталась в заоблачных высотах, лишь смутно вырисовываясь во мраке. Но в этом узком коридоре совсем низко свисали огромные бронзовые колокола шириной от стены до стены, и подвешены они были друг над другом. И когда проходил под ними Леотрик, колокола отзывались глухим траурным звоном, подобно голосу колокола, который возвещает человеку близкую смерть или оплакивает его кончину. Каждый колокол гремел над Леотриком, и это был звучный торжественный перезвон с торжественными паузами сообразно тому, медленно или быстро шёл Леотрик. Эхо каждого звона разносилось над его головой, постепенно замирая до шёпота. Когда же Леотрик один раз внезапно остановился, колокола откликнулись гневным нестройным хором и звенели так, пока он не двинулся дальше.

В паузах между этим неторопливым и величавым боем слышалась мелодия магических музыкантов. Теперь они исполняли погребальную песнь, и звучала в ней великая тоска.

Наконец достиг Леотрик конца Коридора Колоколов и увидел маленькую чёрную дверь. А коридор позади него был наполнен эхом колокольного звона, возвещавшим о траурной церемонии, и печальная мелодия музыкантов струилась между ударами, словно процессия высоких чужеземных гостей, и от всего этого Леотрику делалось дурно.

Под рукой его чёрная дверь сразу отворилась, и он оказался на свежем воздухе, в просторном дворе, выложенном мраморными плитами. Высоко в небе стояла луна, сотворённая рукой Газнака.

Здесь Газнак спал, и вокруг него сидели его магические музыканты, играющие на струнных инструментах. И даже во сне не снимал Газнак панциря, оставляя открытыми только кисти рук, лицо и шею.

Но самым чудесным в этом месте были сновидения Газнака. Ибо у края просторного двора дремала тёмная бездна, и в неё спускались каскадами белые мраморные лестницы, которые переходили в террасы и балконы, уставленные белоснежными статуями, затем вновь начиналась широкая лестница, ведущая к нижним террасам, погружённым во мрак, и там сновали какие-то неясные тёмные тени. Это и были сновидения Газнака: рождаясь в его мозгу, обращались они в мрамор и спускались в бездну под мелодию струнных инструментов. Одновременно возникали из мозга Газнака, умиротворённого этой странной музыкой, прекрасные тонкие шпили и остроконечные башенки, тянувшиеся всё выше и выше с небу. А мраморные сновидения медленно двигались в такт музыке. Когда звучал бой колоколов и музыканты начинали играли похоронную песнь, на всех шпилях и башенках внезапно возникали уродливые каменные лики, и великая тень падала на ступеньки и террасы, а из бездны вдруг слышался торопливый шёпот.

Когда Леотрик шагнул из чёрной двери, Газнак открыл глаза. Он не взглянул ни налево, ни направо, но тут же встал навстречу Леотрику.

Тогда музыканты сыграли смертельное заклятие на своих струнах, но лезвие Сакнота зазвенело, отводя его. Услышав звон Сакнота и увидев, что Леотрик не исчезает, вскочили магические музыканты и ринулись прочь, а струнные инструменты их завыли от ужаса.

Тогда Газнак со скрежетом выхватил из ножен меч, уступающий мощью лишь Сакноту, и медленно двинулся на Леотрика – и шёл он с улыбкой, хотя его собственные сновидения предрекали ему гибель.

И когда сошлись Леотрик с Газнаком, то взглянули друг на друга, и ни один из них не сказал ни слова, но оба одновременно нанесли удар. И скрестились их мечи, и каждый узнал другого и понял, откуда тот пришёл. Ударяясь о лезвие Сакнота, меч Газнака отскакивал, высекая искры, словно град, который бьётся о черепичную крышу, зато когда касался он панциря Леотрика, то срезал его, словно простыню. А Сакнот с яростью бился о панцирь Газнака, отступал с рычанием, не оставляя ни единой царапины. Во время боя Газнак держал левую руку над головой, и когда Леотрик свирепо ударил прямо по шее, Газнак схватил себя за волосы и поднял голову высоко вверх – Сакнот разрубил пустоту, а Газнак опустил голову на место, продолжая ловко и проворно орудовать мечом. Вновь и вновь заносил Леотрик свой меч над бородатой шеей врага, но каждый раз левая рука Газнака оказывалась быстрее удара, и голова поднималась вверх, и Сакнот тщетно пытался поразить её.

Так кружились они, нанося друг другу удары, и изрубленный панцирь Леотрика уже лежал на полу, и мраморные плиты были забрызганы его кровью, а меч Газнака иззубрился, словно пила, от лезвия Сакнота. Но на самом Газнаке не было ни единой раны, и он по-прежнему улыбался.

Наконец прицелился Леотрик в глотку и занёс Сакнот для удара. Вновь поднял Газнак голову за волосы, но не в шею поразил его Сакнот, ибо Леотрик рубанул по поднятой руке, и Сакнот прошёл через запястье с такой лёгкостью, как коса срезает стебель цветка.

Когда окровавленная отрезанная кисть упала на пол, фонтаном брызнула кровь из шеи Газнака и из головы его, лежавшей на земле, и высокие остроконечные башни упали на землю, и широкие белоснежные террасы повалились в бездну, и двор исчез, словно роса, и поднялся ветер, и колоннады рухнули, и все огромные залы крепости обратились в прах. А обе бездны закрылись так внезапно, как смыкаются уста человека, который поведал историю свою и не намерен более говорить вовеки.

Тогда Леотрик огляделся вокруг и увидел в предрассветной мгле одни лишь болота. И не было здесь больше никакой крепости, и не слышалось ни единого звука, и ничто не шевелилось, будь то дракон или смертный: только лежал перед ним старик – высохший, мёртвый, злой старик, чьи отрубленные рука и голова валялись рядом.

Постепенно над широкими полями занималась заря, и всё вокруг на глазах становилось краше, подобно органу под рукой мастера, начинающего с низких тихих звуков, которые звучат всё мощнее и мощнее по мере того, как согревается душа, а потом вдруг сливаются в могучую слаженную хвалу.

Тогда запели птицы, и Леотрик, оставив эти болота, пошёл домой через тёмный лес, и свет поднимающейся зари неотступно следовал за ним. В полдень вернулся он в Аллатурион и принёс с собой злую высохшую голову, и люди возликовали, а ночные кошмары их прекратились.

Так была побеждена и исчезла с лица земли неприступная для всех, кроме Сакнота, крепость – и свято верят в эту историю те, кому дороги тайны старины.

Другие же говорят, не имея на то никаких доказательств, что Аллатурион поразила лихорадка, которая затем сама собой прошла. И якобы именно эта болезнь погнала Леотрика ночью в болота, и там приснился ему кошмар, отчего и стал он впустую размахивать мечом.

Есть и такие, что утверждают, будто не было вовсе такого Аллатуриона, а Леотрик никогда не жил на земле.

Не будем мешать им. Вот уже сгрёб садовник в кучу опавшие осенние листья. Кто увидит их вновь и кто узнает о них? И кто может сказать, что случилось давным-давно, много лет тому назад?

Меч Веллерана

Там, где словно вторгающееся в устье реки море, начинают подниматься сжатые Сирезийскими горами великие равнины Тарпета, стоял когда-то – почти в тени могучих утесов – город Меримна. В целом мире я не видел города столь же прекрасного, какой была Меримна в ту пору, когда она впервые привиделась мне во сне. То было настоящее чудо с высокими шпилями, бронзовыми статуями, мраморными фонтанами и собраниями трофеев легендарных войн. Прямо через центр этого удивительного города, широкие улицы которого целиком были отданы Прекрасному, пролёг проспект пятидесяти шагов в ширину, по обеим сторонам которого выстроились бронзовые статуи – точные подобия королей и властителей всех стран, которые некогда покорились солдатам Меримны. В конце этого проспекта воздвигнута была огромная колесница из бронзы, влекомая тремя бронзовыми конями; правила ими крылатая статуя Славы, а за её спиной высилась стоящая в колеснице колоссальная фигура с поднятым мечом – то было изваяние Веллерана, древнего героя Меримны. И таким сосредоточенным казалось лицо Славы, такой напряжённой её спина, и такими летящими – кони, что чудилось, будто колесница только что была рядом с вами, и поднятая ею пыль едва успела осесть на бронзовые лица королей. И ещё был в городе огромный дворец, где хранились все сокровища, добытые героями Меримны во многих сражениях. Украшали его искусно высеченные статуи и лёгкий изящный купол, сложенный в незапамятные времена руками давно умерших каменщиков, а венчала купол скульптура Роллори, обращенная лицом к Сирезийским горам и к лежащим за ними землям, которые знали его меч. Рядом с Роллори сидела, словно старушка-кормилица, сама Победа, вплетающая в предназначенный для его головы золотой лавровый венок короны поверженных владык.

Вот какой была Меримна – город воплощённых в камне побед и бронзовых героев. Но в то время, о котором я пишу, искусство войны давно было позабыто в Меримне, и все её жители будто спали на ходу. Они бесцельно бродили взад-вперёд по широким улицам и глазели на богатства, добытые в чужих краях мечами тех, кто когда-то любил Меримну – любил больше всего на свете. И во сне они грезили о Веллеране, Суренарде, Моммолеке, Роллори, Аканаксе и юном Ираине. О землях, что лежали за окружившими Меримну со всех сторон горами, они не знали почти ничего, кроме разве того, что когда-то все они были ареной внушающих ужас дел, которые Веллеран вершил своим мечом. Много лет назад эти земли снова отошли к народам, некогда побеждённым армиями Меримны, и жителям её не осталось больше ничего, кроме их мирного города да воспоминаний о давно минувшей славе. Правда, по ночам в пустыню отправлялись часовые, но они всегда спали на своих постах и видели сны о Роллори, да ещё трижды за ночь обходили городские стены одетые в пурпурные плащи стражники с фонарями, которые громко пели песни о Веллеране. Никогда не носили дозорные оружия, но стоило словам их песни разнестись над равниной и достичь неясных далёких гор, и разбойники в пустыне тут же прятались в свои норы, едва заслышав имя Веллерана. Часто бывало и так, что рассвет, гасящий звёзды и зажигающий волшебный огонь на шпилях Меримны, заставал стражников всё ещё поющими о Веллеране, и тогда их плащи меняли свой цвет, а огонь в фонарях бледнел. И всё же крепостной вал всегда оставался в неприкосновенности, и стража уходила, а потом и часовые с равнин один за другим пробуждались от грёз о Роллори и, ёжась от утренней прохлады, не торопясь возвращались в город. Чуть позже с ликов Сирезийских гор, которые окружали Меримну и с севера, и с запада, и с юга, исчезала грозная тень, и в прозрачном утреннем свете становились видны над мирным, безмятежным городом высокие колонны и статуи героев.

Вам, должно быть, любопытно, как могли невооруженная стража и часовые, которые всё время спали, сберечь город, в котором было так много произведений искусства и драгоценных изделий из бронзы и золота, – надменный город, который некогда царил над своими соседями, но ныне позабыл искусство войны? Да, была одна причина, по которой Меримна могла чувствовать себя в безопасности, хотя все завоёванные земли давным-давно были у неё отняты. Странная вера – или странный страх – жили среди свирепых племён, обитавших по ту сторону гор, а верили они в то, что крепостные валы Меримны всё ещё стерегут Веллеран, Суренард, Моммолек, Роллори, Аканакс и юный Ираин, хотя вот уже сто лет прошло с тех пор, как Ираин, самый молодой из героев Меримны, в последний раз вышел на битву против племён.

Разумеется, время от времени в племенах появлялись молодые, горячие воины, которые начинали сомневаться и говорили:

– Как может быть так, чтобы человек без конца избегал смерти?

Но другие сурово им отвечали:

– Выслушайте нас вы, чья мудрость столь велика, и объясните нам, как может избежать гибели человек, который в одиночку сражается с четырьмя дюжинами вооружённых мечами всадников, каждый из которых поклялся убить его и призвал тому в свидетели всех своих богов, – а Веллерану не раз приходилось выходить победителем в таких схватках. И растолкуйте нам, как могут два человека пробраться ночью в огороженный крепостной стеной город и похитить оттуда короля, как сделали это в своё время Суренард и Моммолек. Уж конечно, те, кто сумел избежать стольких мечей и кто стоял невредим под дождем смертоносных стрел, сумеют ускользнуть от Времени и от армии лет.

И тогда молодёжь почтительно замолкала, но всё же сомнения продолжали расти и крепнуть. И часто, когда солнце садилось за Сирезийскими горами, жители Меримны замечали на фоне заката чёрные силуэты свирепых воинов из этих племён, которые пристально глядели в сторону города.

Все жители Меримны знали, что фигуры, расставленные вдоль крепостного вала, были лишь каменными изваяниями, однако каждый питал надежду, что настанет день, и древние герои явятся снова, ибо никто и никогда не видел их мёртвыми. А произошло это потому, что в своё время все шестеро великих воинов поступили одинаково; зная, что полученная ими рана смертельна, все они отправлялись к некоему укромному ущелью и бросались в него (я где-то читал, что, перед тем как умереть, подобным образом поступают великие слоны, прячущие свои огромные кости от мелких тварей), а было то ущелье узким и глубоким – мрачная пропасть, на дно которой не вела ни одна тропа и куда не мог спуститься ни один человек. К краю этого ущелья, задыхаясь и хрипя, подъехал однажды Веллеран; а некоторое время спустя у расселины появились Суренард и смертельно раненный Моммолек, который должен был остаться здесь навсегда, и Суренард, который не пострадал в том бою, вернулся от ущелья один, оставив своего лучшего друга покоиться рядом с костями великого Веллерана. И в свой срок прискакал сюда и сам Суренард, прискакал вместе с Роллори и Аканаксом, и Роллори ехал посередине, а двое его друзей – по бокам. Этот долгий путь нелегко дался Суренарду и Аканаксу, ибо оба они были смертельно ранены в последнем бою, и только для Роллори путешествие оказалось необременительным, ибо он был мёртв. Вот как получилось, что кости пяти героев белели во вражьей земле; и хотя когда-то они заставляли трепетать города, прах их лежал бестревожно, и никто не знал, где нашли они свой покой – никто, кроме Ираина, юного капитана, которому едва исполнилось двадцать пять, когда Моммолек, Роллори и Аканакс отправились в своё последнее путешествие. И среди останков разбросаны были сёдла, уздечки и другая конская сбруя, дабы ни один человек не мог случайно наткнуться на них и потом похваляться в каком-нибудь чужеземном городе: «Глядите! Вот добытые в бою сёдла и уздечки славных капитанов из Меримны!», и лишь своих верных коней герои отпустили на свободу.

И сорок лет спустя, в час великой победы, получил свою последнюю рану Ираин – то была глубокая, страшная рана, которая никогда не закрылась бы. Из всех капитанов-героев Ираин был последним, и в одиночку отправился он к известному ему ущелью. Долгой и тяжёлой была дорога к этой мрачной расселине, и Ираин, боясь, что не сможет добраться до места своего последнего успокоения, всё понукал и понукал своего коня, вцепившись обеими руками в седельную луку. По пути он часто впадал в забытье, и тогда являлись ему прошедшие дни – те, когда он в первый раз отправился на великую войну с армией Веллерана, и когда Веллеран впервые заговорил с ним, – и лица товарищей Веллерана, которые мчались в бой впереди атакующей конницы. И всякий раз, когда Ираин приходил в себя, в душе его, которая вот-вот готова была расстаться с телом, рождалось огромное желание лежать там, где белеют кости древних героев. Когда же наконец Ираин увидел тёмное ущелье, словно незаживший шрам пересекавшее равнину, душа его тихонько выскользнула сквозь зияющую рану, выскользнула и расправила крылья, и в тот же миг боль покинула его бедное изрубленное тело, и Ираин умер, даже в смерти продолжая торопить своего коня. И старый верный конь всё мчал лёгким галопом, и так бежал он до тех пор, пока не увидел перед собой чёрную трещину в земле, и тогда на всём скаку конь упёрся передними ногами в край обрыва и встал как вкопанный. И мёртвое тело Ираина покатилось через правое плечо коня, и вот уже много лет пролетело с тех пор, как его кости смешались с останками героев Меримны и обрели, наконец, вечный покой.

А в Меримне жил один мальчик по имени Рольд. Я, сновидец, впервые увидел его, когда дремал у своего очага – увидел как раз тогда, когда мать привела сына во дворец, где хранились добытые древними героями трофеи. Пятилетний Рольд остановился перед огромным стеклянным футляром, внутри которого был заключён меч Веллерана, и мать сказала ему:

– Вот меч Веллерана.

А Рольд спросил:

– Для чего он нужен?

И мать ответила:

– Для того чтобы смотреть на него и вспоминать Веллерана.

А потом они пошли дальше и остановились перед огромным алым плащом Веллерана, и мальчик снова спросил:

– Для чего был нужен Веллерану такой большой красный плащ?

Мать ответила:

– Так ему нравилось.

Потом Рольд немного подрос, и вот однажды в полночь, когда весь мир затих и Меримна погрузилась в свои грёзы о Веллеране, Суренарде, Моммолеке, Роллори, Аканаксе и юном Ираине, он потихоньку выбрался из материнского дома. Он отправился прямо к крепостному валу, чтобы послушать, как будет петь о Веллеране пурпурная стража. И дозорные в своих тёмно-пурпурных плащах прошли мимо него, держа в руках фонари. Далеко разносилась в ночной тишине их песня, и тёмные тени в пустыне поспешно бежали при звуках её. И тогда Рольд вернулся домой к матери, унося в груди своей странную печаль, разбуженную звуком имени Веллерана – такую, какую испытывают люди, тоскуя о чём-то возвышенном и святом.

Со временем Рольд выучил все дорожки, пролегавшие вокруг крепостного вала, где были расставлены конные статуи, всё ещё охранявшие Меримну. Эти удивительные изваяния вовсе не походили на обычные скульптуры; они были так искусно высечены из цветного камня, что ни один человек, если только он не подошёл совсем близко, ни за что не усомнился бы, что перед ним живые люди. Из глыбы пятнистого мрамора высекли умелые мастера коня Аканакса; чисто-белый конь Роллори был выточен из алебастра, а его глядящий на север всадник был облачён в доспехи из сверкающего кварца и кавалерийский плащ из драгоценного голубого камня.

А мраморный конь Веллерана был чёрен как смоль, и сам Веллеран, восседавший на его спине, пристально смотрел на запад. Это его скакуна больше всего нравилось Рольду гладить по прохладной изогнутой шее, и именно Веллерана яснее ясного видели следившие за городом наблюдатели в далёких горах. А Рольд никак не мог налюбоваться на огненные ноздри вороного коня да на яшмовый плащ всадника.

Между тем за Сирезийскими горами продолжало расти и крепнуть подозрение, что герои Меримны давно умерли, и тогда промеж племён родился план: найти человека, который не побоится подкрасться под покровом ночи к крепостному валу и посмотреть, действительно ли эти фигуры – живые Веллеран, Суренард, Моммолек, Роллори, Аканакс и юный Ираин. И все согласились с этим планом и принялись называть имена людей, которые могли бы отправиться в опасный путь. Замысел зрел на протяжении многих лет, и всё это время наблюдатели частенько поднимались по вечерам в горы, но идти дальше никто осмеливался. В конце концов кто-то предложил ещё лучший план, и было решено, что двое мужчин, которые как раз ожидали казни за какое-то преступление, будут прощены, если спустятся ночью в долину и узнают, живы ли ещё герои Меримны. Поначалу двое узников никак не могли решиться на это, однако в конце концов один из них, которого звали Сиджар, крепко задумался и сказал своему товарищу Саджару-Хо: