Текст книги "Симранский Цикл Лина Картера"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Генри Каттнер,Лорд Дансени,Адриан Коул,Гари Майерс,Роберт Прайс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Зингазар

Рассказывают в Симране, что был в давние времена древний меч, покоящийся в огромном чертоге и, пока он там покоился, то грезил о войне.

Не ведал тот древний серый меч ни дня ни ночи, ни месяцев ни лет. Но он смутно понимал, что прошли века и века с тех пор, как в последний раз руки героя сжимали его потёртую рукоять; и очень и очень давно рука воина вздымала его в битве и со свистом опускала вниз, чтобы разрубить кость и мозг, и глотнуть солёной горячей крови, что заменяла мечу вино.

Иногда он дивился, отчего мужи Бабдалорны более не выезжают воевать; а иногда беспокойно шевелился на своём бархатном ложе под стеклянной крышкой, думая, что слышит дальний рёв горнов, звон стали и хриплые возгласы бьющихся воинов. Но по большей части он спал и мечтал о Войне, о Кровавой Войне.

Он не был позабыт, древний серый меч, ужасный сверкающий меч, ибо его прославляли в песнях: сочинители саг знали его имя и составители эпосов помнили его, и маленькие дети, что играли на улицах города, прекрасно его знали. Летом, когда дни были долгими и жаркими, и их матери отправлялись на рынок, они обстругивали длинные палки, присоединяли к ним короткие рукоятки и заводила игры говорил: – Теперь ты – Аль-Гонд Ужасный, а это – твой меч Ярта. А я – отважный Конари и в моей руке Зингазар; давай биться за этот город.

Таково было его имя: Зингазар. И это было славное имя. Дикие лесные Атрибы помнили его, как и Горные Дикари; в беспокойных снах он преследовал королей Зута и Земель Вокруг Зута. И среди тёмных шатров кочевников, бродящих по рдяным пескам пустынь, матери всё ещё пугали непослушных детей его именем; – Веди себя хорошо или придёт Конари, отважный Конари, с обнажённым Зингазаром в руке.

Горожане всё ещё вели беседы о нём, о этом древнем мече, и по праздникам и в священные дни они приходили в огромный каменный чертог, где хранилась добыча героев и стояли перед стеклянным колпаком, со страхом взирая на меч.

– Это великий меч Зингазар, – говорили отцы сыновьям. – Некогда юный Анарбион поднимал его против диких лесных Атрибов и храбрый Ионакс, и Диомарданон, и Бельзимер Смелый. И, конечно, Конари, отважный Конари.

И дети разглядывали весь длинный блестящий клинок и ужасный бритвенно-острый изгиб этого клинка, и массивную рукоять, обтянутую старой иссохшей кожей, всё ещё солёной от боевого пота героев, которые держали его в давние времена и они погружались в удивительные грёзы о великолепных битвах, благородных королях и беспощадных мрачных врагах, что, завывая, удирали от яркого сверкания Зингазара, когда на войне он поднимался против них.

Рукоять древнего серого меча густо усеивали огромные самоцветы, тёмные и бесцветные, и зелёные самоцветы, будто глаз старика, затмившийся и затянувшийся плёнкой от прошедших лет. А внизу обнажённую, блестящую протяжённость клинка покрывали могучие Руны Силы, волшебные письмена власти, наделённые ужасающей мощью. Эти символы наполняли стальной меч неким подобием жизни, жизненной силой, что всё ещё пылала в глубине самой сущности стали, силой, которая теперь, увы, пылала слабо и тускло.

Поэтому древний меч спал и грезил о юном Анарбионе, и храбром Ионаксе, Диомарданоне и Бельзимере. И отважном Конари…

Вне огромного чертога, где покоилась добыча мёртвых героев, лежал многобашенный город Бабдалорна. Прекрасна была Бабдалорна в века своей юности и сильна среди городов. Но возраст обременил её и венцы войны исчезли с её померкших знамён, и ныне этот древний город спал и грезил, так же, как спал и грезил длинный меч Конари, что столь ужасно убивал во дни её юности.

Некогда великий город Бабдалорна царил над всей равниной, от зелёного моря на юге до северных болот Зута; но это было очень и очень давно. Древний лес вновь подкрался назад, лес, что был извечным врагом Бабдалорны и теперь густая мрачная чаща приблизилась к городу, почти к самым его вратам. Но далее этого лес не осмеливался продвигаться, хотя он тоже грезил… грезил, как раскинет свои дубовые руки и опрокинет старые стены, окружающие Бабдалорну… грезил, как рассеет жёлуди по её широким улицам, чтобы они росли и выворачивали булыжники, оплетали подножия высоких башен сотнями мохнатых корней и рушили прочный камень вниз под грохот развалин, и разорили бы и стёрли весь город, и погребли бы его под зеленеющими деревьями.

И жестокие Атрибы, обитавшие в лесу тоже жаждали узреть падение Бабдалорны и узреть, как Рок падёт на каменный город, столь давно ненавистный им, им и их предкам, а до этого предкам их предков, целую тысячу лет.

Иногда они скрывались у кромки леса, забиваясь в густые тени и наблюдали, как закат заливал высокие каменные башни красным светом. И если один говорил: – Узри, как пылает красным закат и как красны башни Бабдалорны, – то другой усмехался, свирепо блеснув во тьме белыми клыками и шептал в ответ: – Ещё краснее станут улицы Бабдалорны, в тот день, когда лес отвоюет и вернёт своё!

Но, всё же, лес сторонился ворот, и громадные мраморные стены оставались неразрушенными и башни вздымались средь звёзд над гребнем замка: ибо леса страшились памяти о великих героях Бабдалорны и ужасных красочных воспоминаний о сверкающей стали, что поднимали те против своих врагов. И хотя минуло тысяча лет, как величие высокого каменного города умалилось, и минуло тысяча лет, как отважные воины Бабдалорны в последний раз выезжали на Кровавую Войну, тем не менее древняя память и древний страх пока пылали в тёмном сердце Атрибов и ещё более тёмном сердце лесов, где они обитали, и чьему мрачному и шелестящему присутствию поклонялись, как божеству. Текли годы и величие не возвращалось вновь к народу, обитающему в стенах Бабдалорны и не выезжали они под яркими знамёнами, чтобы снова отбросить древний лес до прежних границ или обнажить яркую сталь против своих врагов.

И постепенно, за все эти годы, страх покинул лесных жителей. – Узри – шептал один, скрываясь в тени листвы, – наш могучий лес стоит у самых ворот проклятой Бабдалорны, но они не выходят, чтобы срубить и искромсать массивные дубы; нет, старые герои не выйдут.

И другой отвечал: – Узри, листья леса трепещут у самих врат и падают на самые стены обречённой Бабдалорны, но медные трубы не призывают бронированные легионы на войну с лесом; и не видно ужасных вспышек Зингазара, когда его поднимают на битву; войдём же в ненавистный город, обрушим его врата, разобьём мраморные стены и впустим лес внутрь.

Но старейшие и мудрейшие среди них говорили: – Пока нет, пока нет, – и Атрибы, крадучись, возвращались в дебри шелестящих лесов, вспоминая древние страхи.

Но, по прошествии времени, случилось так, что осторожность Атрибов ослабела и исчезла, и сердца их всё жарче и жарче разгорались ненавистью к высокому каменному городу, древние воспоминания и древние страхи слабели, пока, наконец дикари не собрались вместе и не зашептались о Войне.

И древний лес пробудился, распростёр дубовые руки и проломил стены. Одна длинная зубчатая трещина прочертила древний мрамор стен сверху донизу и была она черна, как смерть, но не шире толщины пальца. И Атрибы задержали дыхание, ожидая, не зазвучат ли громкие горны и не выедут ли герои в доспехах, грохоча с ужасом обнажённой стали в руках. Но они не выехали.

И вновь лес распростёр свои руки и тысяча мохнатых корней сжала подножие стен, и трещина расширилась до ширины руки: но не развевались яркие знамёна на ветру и не приближался гром копыт, не заревели трубы горнов, не забряцала сталь. Не было более героев в Бабдалорне и блестящий Зингазар всё ещё дремал средь добычи забытых времён.

И в третий раз лес обратил свою силу против высоких стен и в третий раз расширилась трещина, и теперь она стала шириной с человеческое тело. И из шуршащих теней на окраине древнего леса, смотрели и ждали Атрибы, но ничего не произошло. Тогда сказали они, один другому: – Прокрадёмся же ночью сквозь этот пролом в город, и будем убивать, и жечь и низвергать престолы!

И старейшие и мудрейшие из них больше не говорили: – Пока нет. – Теперь они говорили: – Скоро, скоро.

В эти дни тревожны были грёзы Зингазара и в них двигались тёмные фигуры с насмешливыми лицами, и древнему стальному мечу казалось, что он ощущает, как основание, на котором была выстроена великая Бабдалорна, трижды содрогнулось. Столь беспокойны стали эти грёзы, что Зингазар немного очнулся от своего древнего забытья, и тусклый зелёный самоцвет, вставленный в его рукоять рукой древнего волшебника и давно покрывшийся пылью, засиял. Беспокойное мерцание появлялось и исчезало в зачарованном драгоценном камне, что сиял в рукояти Зингазара, будто око. Отсветы падали на оружие древних героев, которое было выставлено в каменном чертоге.

И проснулся щит Ионакса и слабо застучал.

Измятый шлем юного Анарбиона зазвенел, как гонг дозорного, но негромко и отдалённо.

Длинное бронзовое копьё Диомарданона загудело на стене. Так же поступили и стрелы Бельзимера Смелого: они грохотали в запылившемся кожаном туле и огромный лук Бельзимера бился о стену.

Тонкий звон исходил от древнего меча, меча отважного Конари, меча, который каждый из светозарных героев Бабдалорны вздымал в войнах своей юности. Слишком слаб для смертного уха был этот звон. Он походил на пронзительный высокий крик летучей мыши, что поёт в полуночной тиши. Но щит, шлем, копьё, стрелы и лук слышали песню Зингазара.

Он пел: – Братья, я слышу во тьме ночи поступь врагов за стенами, древними возлюбленными стенами нашей Бабдалорны.

– О братья мои, враги сбираются в тёмной ночи, но народ Бабдалорны спит.

– О, братья, там, в лесу раздаётся смех. Там, среди ветвей, слышны насмешки. Братья, листья шепчут о мрачных вещах, а корни, тёмные сырые мохнатые корни, жаждут крови.

– Но величие и слава ушли из Бабдалорны, о братья! Герои, юные герои, все ушли, все мертвы; даже Бог Бабдалорны дремлет в сумрачном храме, о братья мои. И оттого все люди дремлют.

– О братья мои, я страшусь – я, даже я, Зингазар Ужасный. О да, я страшусь, что наши древние враги войдут к нам ночью и не будет никого, чтобы биться с ними, кроме нас.

И щит Ионакса забарабанил в стену, и в барабанных ударах звучали слова, но слишком слабые, чтобы их услышали люди; лишь неусыпно бодрствующий Зингазар смог услышать, как щит Ионакса сказал: – О, мой брат, меч, хоть и остёр, но не в силах поражать сам по себе; рука должна направлять нас на войне.

И огромное копьё Диомарданона заговорило, молвив: – Ужасно я на войне, и поражаю остро и быстро, но рука должна метнуть меня, чтобы смогло я убить.

Дивно было, что шла беседа в затенённом чертоге, где лежала добыча мёртвых героев; но не было никого, чтобы услышать её.

Стражем, что содержал в чистоте и полировал добычу в каменном чертоге, был старик по имени Ашток.

Он любил старое оружие и хорошо за ним ухаживал. Но этой ночью он спал глубоким сном и снился ему Анарбион.

Но у него был сын, мальчик по имени Амар, которому было двенадцать лет и тот также спал.

Но сновидения юности неглубоки, а сон юности лёгок и легко прерывается.

Так Амар и пробудился ночью: он услышал звук, но не знал, что это звучит. Мог ли кто-то из всего народа Бабдалорны стать настолько растленным, чтобы похитить древние трофеи героев? Он поднялся с ложа и стоял, прислушиваясь.

Звук, который он услышал, издал лук, огромный лук, лук Бельзимера Смелого, когда переломился. Ничего больше не мог сделать старый лук, чтобы пробудить спящих, поэтому он сломался, от своей внутренней силы.

– О брат, прощай! – слабо пропело оружие во тьме чертога. Но лук Бельзимера не ответил, ибо его жизнь держалась в прочной древесине и покинула его, когда та разлетелась в щепки. Так расстался с жизнью лук Бельзимера, чтобы пробудить древний город, который он любил и которому столь долго служил.

– Братья, я не слышу шагов в чертоге. Боюсь, что никто не пришёл и жертва нашего брата была напрасна, – горестно пел Зингазар. – Сейчас и я сам расколюсь на части, чтобы теперь-то пробудить спящих.

– О нет, – загудел белогривый шлем юного Анарбиона, – О Зингазар, брат мой, ведь один ты можешь ещё спасти город, поэтому расколюсь на части я. Прощай: помнишь битву с Королями Зута, и как мы разбили сонмища Зута и обратили их в бегство перед нами? Мы втроём: ты, о брат мой, меч и я, шлем и юный Анарбион. Прощай: больше нам не сражаться вместе за Бабдалорну.

В то время мальчик, Амар, уверился, что он слышал звук и что не всё было в порядке. И он подошёл к двери своей комнаты, открыл её и, прислушиваясь, пошагал дальше, в чертог. И чувствовал он в глубине сердца, что должен пробудить старого отца, но он сомневался; он задержался; подождал, чтобы узнать, донесутся ли оттуда ещё звуки.

– О братья, – пел Зингазар, – Боюсь, смертная песнь нашего брата, шлема, не пробудила никого! Все в Бабдалорне лежат, одурманенные сном и не поднимутся.

– Я подниму их, – молвил низкий голос щита Ионакса, что висел на стене. – Моя бронза стара и изъедена временем, но у меня в запасе ещё осталась одна великая песня. О братья мои, прощайте! Некогда мы твёрдо держались против Горных Дикарей: меч, копьё, я сам и Ионакс, светлый Ионакс. Каким весёлым и смеющимся был он в расцвете своей юности! Каким сильным тогда был я, ныне истончившийся, обветшавший и одряхлевший.

– Прощайте, – пропел щит, а затем он воскликнул: – Бабдалорна!оторвался от стены и обрушился на каменный пол, как огромный гонг и разлетелся на дрожащие осколки.

– Прощай, щит, – слабо пропели остальные, – прочным ты был, стойко защищая грудь Ионакса от вражьих копейщиков.

И смертная песня щита прозвенела по всему чертогу, как удар колокола. Рокочущее эхо гремело и отдавалось от стен. И мальчик без сомнения понял, что там опасность и побежал за своим старым отцом.

В чертоге копьё и Зингазар ожидали.

– Мальчик придёт, мальчик, – пел Зингазар, – стойко держись, брат мой: вместе с тобой мы сможем разбить врагов, когда они появятся.

– О брат, нет, боюсь, что никто не придёт, – гудело копьё, огромное ясеневое копьё, оттуда, где стояло у стены.

– Немного подождём, брат, – говорил Зингазар. – Мальчик придёт; часто он стоял перед моим вместилищем и взирал на меня с любовью в глазах, любовью к блестящей стали. У него сердце воина, у этого мальчика. Он придёт: даже сонного, его разбудит песнь бронзы и стали.

Но никто не пришёл, ибо той ночью старик выпил немало вина и мальчик не смог его разбудить.

И громадное копьё сказало: – Прощай, мой дорогой брат: когда-то нас сжимала одна и та же рука, могучая белая рука Диомарданона, когда он отправился на войну с коварными лесными Атрибами. О, брат, сильны были мы в тот день! Теперь же, прощай.

И с оглушительным грохотом громадное ясеневое копьё упало со стены, обрушившись на хладный каменный пол, где разлетелось на семь частей.

Но мальчик услышал, пока шёл сюда из покоев своего отца, и он быстро и бесшумно бросился к двери огромного чертога и всмотрелся туда, и меч увидел его белеющим в тёмной пасти двери и зелёное око самоцвета на потёртой старой рукояти засверкало ужасными вспышками.

Мальчик с любопытством разглядывал обломки в чертоге и подошёл к стеклянному колпаку, где лежал Зингазар.

– Что же произошло в этом чертоге сегодняшней ночью, о, Зингазар, если бы ты мог поведать! – пробормотал мальчик, Амар, разглядывая сверкающий клинок меча, покоящийся на красном бархате. – О, Зингазар, разве тут ночью побывали воры? О Зингазар, отчего так ослепительно сияет этот зелёный самоцвет в твоей рукояти, что все эти годы был мутным и тусклым? Теперь беспокоен ты, Зингазар; свет мерцает на твоём лезвии, словно ты желаешь взвиться вверх и вновь, после всех этих лет, истреблять людей.

Мальчик подался вперёд, прижался побелевшим лбом к холодному стеклу и сонно вгляделся в неспокойную блестящую сталь.

– Я люблю тебя, Зингазар, – тихо прошептал он. – Ведь когда-то тебя держал Конари, отважный Конари, благороднейший из героев Бабдалорны: я уподобился бы ему; я сражался бы против врагов Бабдалорны; о Зингазар, я бы устремился с тобой, ужасным и сверкающим, в самую гущу битвы!

Затем он очень тихо произнёс: – Моя рука жаждет ощутить твою рукоять, Зингазар.

И ещё сказал: – Я нёс бы тебя в руке. Я сжимал бы пальцами твою рукоять. Я держал бы твой вес в своей деснице. Без сомнения, я достаточно крепок, чтобы поднять твою сталь, ведь я силён, силён… позволь, я открою твоё хранилище, Зингазар? Мой отец спит и никто никогда не узнает. Как ярко пылают огоньки на твоей стали, Зингазар! Как сверкают вспышки лучей из твоего ока, этого зелёного самоцвета! Когда-нибудь я смогу воздеть тебя вверх и потрясать тобой, будто я – это вернувшийся отважный Конари.

И мальчик опустился на колени, отпёр замок и вытащил Зингазар. Поймав лунный свет, сталь вспыхнула, заполнила тёмный зал слепящими лучами. Сильные пальцы мальчика сомкнулись на потёртой рукояти древнего серого меча и юные мышцы на обнажённой груди напряглись, когда он поднимал древний меч всей силой своих рук, пока Зингазар не устремил своё остриё во тьму.

– Ты очень тяжёл, Зингазар, – шептал мальчик, – но я в силах нести твою тяжесть. В тебе всё-таки есть жизнь, Зингазар. Я чувствую, как она покалывает мне руки. Я чувствую, как в моё тело вливается сила от прикосновения к тебе: может это сила всех врагов, которых ты истребил? – Он взмахнул мечом в темноте и услышал его свистящую песнь, когда тот рассёк воздух.

– Когда-то тебя держал Конари, древний меч, – прошептал мальчик.

А затем он произнёс: – Здесь внутри затхло и угрюмо. О, Зингазар, хочешь ли ты снова ощутить ветер? Хочешь ли ты увидеть звёзды и отразить холодный белый свет луны своим стальным зеркалом?

Мальчик выбрался из чертога и из здания на тёмную улицу, и никто не увидел, как он шёл.

Он произнёс: – О, Зингазар, это огромное здание закрывает луну. Я отнесу тебя на стену, где луна засияет в твоём смертоносном зеркале, ибо никто не проснётся, чтобы увидеть это!

И мальчик, Амар, крался по улице, по росистым булыжникам, замочившим его босые ноги, под ветром, леденящим его плечи, пока не дошёл до стены.

– О, Зингазар, ты помнишь эту стену? – тихо спросил мальчик. – О, да, конечно, ты должен помнить! Ибо это мраморные стены Бабдалорны и ты много раз сражался на них, и в слепящий полдень и в темноте ночи. Пойдём, я отнесу тебя к той чёрной трещине, которая на днях вновь расширилась. Мы вместе станем на стражу, ты и я, против тёмной чащи снаружи. О Зингазар, это будет славная игра; и никто не прознает.

И Амар понёс древний меч, карабкаясь по выпавшим камням, пока не добрался до места, где стена треснула. За ней лежала полный мрак, гневный шорох листвы и угрюмый шёпот шелестящих на ветру ветвей.

– Теперь, Зингазар, сделаем вид, будто мы удерживаем стену против тысячи свирепых врагов! – промолвил Амар и неуклюже воздел меч, но его остриё уставилось вверх: казалось, оно немного поднялось, как поднимается голова старого боевого коня, когда он учует в ветре запах кровопролития; и по мечу пробежал трепет, от дрожащего нетерпеливого острия до самой руки мальчика и отточенный изогнутый клинок древнего меча, беспощадного, жаждущего древнего меча, вспыхнул лунным пламенем, когда он со свистом метнулся вниз, погрузившись в обнажённую грудь первого Атриба, проползшего через разлом в стене.

Мальчик Амар вырвал клинок на свободу и обернулся, воздев его, чтобы очистить, но тот метнулся снова и косматая голова второго дикаря слетела с плеч и с глухим стуком свалилась на камень, словно ужасный плод, тогда как безголовое тело, брызжущее кровью из жил, пошатнувшись, рухнуло замертво.

Мальчик побелел от ужаса и отчаяние пылало в его глазах, но он сжал обе маленькие руки на огромной рукояти меча и изо всех сил воздел его повыше.

Омытый кровью, ликующий, огромный меч возвышался на фоне звёзд. Луна отражалась от него слепящим, ошеломляющим ливнем огненных лучей. И из тысячи глоток вылетел единый ужасный и отчаянный вопль:

“Зингазар!”

Огромный меч услышал, рассмеялся и со свистом обрушился вниз, разрубив грудь третьему воину; вырвался на свободу и ударил вновь, превратив ощерённое лицо в красный срез; высвободился и опять блеснул в лунном свете, прежде чем отрубить воину руку по плечо.

– Зингазар, Зингазар! – Жалобно застонали Атрибы и листва тёмной пущи затрепетала: – Зингазар.

Меч поднимался и падал, но теперь он больше не отражал луну, ибо от кончика острия до могучей рукояти окрасился алой горячей солёной кровью. Атрибы рассеивались и падали перед ним, как падает пшеница под серпом жнеца. Ужас объял их, древние страхи проснулись в сердцах и поползли по рукам, ослабляя их хватку. Они издревле помнили о хладных горьких лобзаниях Зингазара: в крови, мозгу и костях глубоко впечатался древний праотеческий ужас перед этой блестящей длинной кошмарной сталью; они падали, бежали и в ужасе отворачивались от сверкающего кольца Зингазара.

Мальчик задыхался от усталости, его голову окружала багровая пелена, дыхание жгло лёгкие и казалось, что все мышцы его рук и ладоней, плеч, спины и груди были охвачены мучительным пламенем; но он всё ещё разил огромным стальным мечом орду дикарей, воющих перед ним в чёрной трещине стены.

Быть может, Конари укрепил его руку; возможно, в его крови пробудились герои древности; или, может, призраки сломанного шлема, разбитого щита, разломанного лука, расколотого копья придавали ему какую-то силу, скудную древнюю силу дуба и ясеня, стали и бронзы. Никто не скажет этого: но беззащитный мальчик продолжал сражаться.

Вскоре шум, завывания и крики погибающих – как и старая знакомая песня звенящей в бою стали – пробудил спящих горожан и они выбежали из домов, с безумными взорами, раздетые и босоногие, чтобы посмотреть, какая приключилась беда. И когда они увидели лишь одного мальчика, удерживающего узкую трещину от воющей орды и когда заметили багряно вспыхивающий Зингазар, в то время, как он метался вверх и вниз, разбрызгивая в воздухе алые капли, то схватились за булыжники и инструменты, а некоторые вбежали в дома и сняли со стен древнее, покрытое пылью оружие своих предков, и встали на стены, распахнули врата, и с криками ринулись в темноту, избивая, рубя и прогоняя орды Атрибов за стены, и всю ночь напролёт они рубили, поражали и истребляли грязных дикарей, пока, наконец, заря не окрасила вершины башен Бабдалорны, исполнив древнее пророчество, которое шептали друг другу лесные дикари в сумраке лесной кромки и вершины башен не стали такими же красными, как улицы Бабдалорны, обагрённые кровью от края до края.

Под конец они подошли к мальчику, находящемуся на своём месте у трещины и он был так измучен, что больше не мог стоять, но привалился к краю трещины, пока размахивал могучим мечом, и он всё ещё размахивал этим мечом, и горожане унесли его прочь и вытащили капающий красным меч из его окостенелых пальцев, и возглашали всем на улицах: – Узрите, дивитесь и поражайтесь, ибо это мальчик Амар спас нас! – Но Амар, бледный, как смерть и покрытый большими каплями пота, выступившими на побелевшем лице, покачал головой и прошептал: – Это Зингазар, Зингазар, Зингазар, только он совершил это. – И так это произошло. И так в этот день была одержана победа.

Долго длились пир и празднество, и на улицах вывесили фонари, и люди пили вино и вновь пели старинные песни, песни Войны, воспевающие их былую славу, и весь город звенел победой и торжеством, так что даже старый сонный Бог этого города ворча пробудился в своём пыльном сумраке и дремотно решил более не засыпать. И заботливые руки смыли с Зингазара запёкшуюся кровь, и благороднейшие и величайшие кузнецы Бабдалорны осторожно заровняли новые выбоины, зарубки и рубцы на древней истёртой стали, и когда всё заблестело вновь, они поместили Зингазар в новом почётном месте, о да, как и всё изломанное оружие, погибшее в огромном каменном чертоге и впоследствии множество горожан приходило туда на каждый праздник и священный день, чтобы почтить славу и бдительность Зингазара Ужасного.

И после этого Бабдалорна навек прославилась по всей Симране, как Город, Который Нельзя Покорить Скрытно.

Что до Атрибов – они, рыдая, завывая и спотыкаясь, сбежали назад, в самую чащобу леса, те из них, что не погибли у стен или на улицах Бабдалорны; и в священном месте, где у них давно имелся обычай поклоняться тёмному духу леса, они порубили своих идолов, разломали алтари, растерзали жрецов и сожгли даже могучий царский дуб, и поклялись больше не воевать с Бабдалорной, ибо вот! дни её величия ещё не прошли и Зингазар всё ещё сверкал ярко и ужасно, как встарь.

Когда все торжества завершились, город затих, опустилась ночь и наступило безмолвие и сумрак в огромном каменном чертоге, где хранилась добыча древних героев, Зингазар бодрствовал. Он вспоминал дикое пьянящее блаженство битвы и больше не жаждал горячей солёной крови, ибо был сильно опьянён, о да, сильнее, чем когда-либо прежде и был доволен своими новыми великолепными воспоминаниями. Но он пел и неспокойные маленькие вспышки проносились по его мерцающему клинку и зелёное око в рукояти сверкало огнями радости.

– А, братья, – сонно пропел довольный меч, – это была славная битва, последняя битва. Хотел бы я, чтобы и вы там были. Прощайте, братья. Это была славная битва. – И древний меч заснул.

Или же так рассказывают в Симране.