Текст книги "Симранский Цикл Лина Картера"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Генри Каттнер,Лорд Дансени,Адриан Коул,Гари Майерс,Роберт Прайс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Как Саргот осаждал Заремм

Так рассказывают в Симране: когда Саргот правил в Тоуле, никогда не бывало ещё такого могучего воителя.

Он взял Ярц, с его копейщиками и Дарбул, с его лучниками и Нарабу, который он усмирил одним лишь ярким блеском своего меча.

Что до Аджа, этого высокобашенного града, он пал, устрашась одного его ужасного имени, которое однажды прошептали перед городскими вратами.

О, никогда ещё не было подобного воителя!

Полный торжества, победив Ярц и Дарбул, а также Нарабу вместе с Аджем Многобашенным, некоторое время Саргот отдыхал.

Утро он проводил, развалившись в своём шатре из захваченных на войне гобеленов; днём он восседал на ужасном троне, собранном из черепов всех воинов и витязей, которых он одолел и убил; вечером он валялся на множестве толстых подушек, набитых бородами покорённых королей, слушая арфистов, воспевающих его доблесть.

Он выпивал очень много вина из серебряных и золотых чаш, из ониксовых и нефритовых кубков, из халцедоновых кувшинов.

Ежечасно, при смене караула, вся его рать ударяла мечами в щиты, словно в колокола и в один голос выкликала: – Слава Сарготу, могучему воителю, ибо нет равных ему!

Однажды вечером, когда взошла луна, бледный опаловый шар, светлеющий на лиловых небесах, Саргот задремал на множестве подушек и, возможно, ненадолго заснул, и арфисты прекратили свои песни и тихо беседовали друг с другом.

И промолвил один арфист: – Могучий воитель наш Владыка; нет более великого.

О да, да, закивали арфисты и другой прибавил: – Он воистину велик, ибо взял Ярц; а также захватил Дарзул с его лучниками; и Нарабу и даже многобашенный Адж.

Но ещё один сказал: – Он не брал Заремм. Заремм стоит непобеждённым. Ни один человек никогда не захватывал Заремм.

И арфисты покачали головами и тихо поскорбели меж собой, – О нет, наш Владыка могуч на войне; но даже он не сможет взять Заремм.

На заре Саргот поднялся и облачился в доспех из сверкающего золота, огромный плащ цвета человеческой крови и его пернатый шлем, который Гномы изготовили схожим с ликом Смерти.

Пока пленённые принцы стояли на коленях в пыли, застёгивая на нём поножи, он небрежно обратился к своим капитанам: – Здесь поблизости есть город и его называют Заремм. Кто-нибудь из вас знает о нём?

И капитаны покивали, огладили большие бороды и сказали: – О да, грозный Владыка, это имя нам известно. Он лежит за холмами, там-то и там-то.

– Так пойдём же на Заремм, – промолвил Саргот, пока вдовы императоров прилаживали его шпоры.

– Грозный Владыка, – поспешно сказали капитаны, не поднимая на него глаз, – возможно, будет лучше двинуться на юг, к Арабулу, где есть сапфиры или на север к Харцу, где растёт нард.

– Может, – произнёс он, – а, может и нет. Разве король Заремма столь же могучий воитель, как я?

– Великий Саргот, – ответили капитаны и весьма быстро, – там, в Заремме, нет никаких королей. По слухам, там правят Чародеи.

– А! Тогда нам стоит пойти на Заремм, – молвил он, – ибо мне не страшны никакие мудрецы. Навряд ли мудрость острее моего двуручного меча! – И он взобрался на своего боевого коня, пока осиротевшие дочери угасших династий держали поводья.

И самый отважный, один из старейших капитанов, преклонил колени и зачерпнул своей седой бородой пыли перед ним, сказав: – О Саргот, узнай же прозвание Заремма.

– Что это за прозвание? – небрежно спросил он, взявшись за своё громадное копьё.

И старый капитан прошептал: – Люди зовут его Городом, Который Нельзя Завоевать.

– Это славное имя, – улыбнулся он и все трубы заревели.

Когда войско добралось до стен Заремма, Саргот, этот могучий воитель, оглядел его и увидел, что это был славный город. Стены его были высоки и крепки, и украшены вырезанными из камня чудовищами, похожими на огромных горгулий.

Также он увидел, что на стенах не стояли воины и это заинтересовало его больше.

Он приподнял левую руку и тысяча воинов в чёрной броне зашагала вперёд, укрывшись под большими щитами и громко призывая народ Заремма молиться своим Богам, ибо гибель приближается к ним. Но никаких звуков не донеслось из города, дремавшего под полуденным солнцем и горны не заиграли тревогу; ничего не переменилось от такой дерзости.

Он приподнял правую руку и тысяча воинов в отполированной бронзе двинулась вперёд, неся могучие тараны и осадные орудия, чтобы пробить ворота и повалить стены. Теперь он увидел, что на зубчатые стены выбралось несколько старцев и встали там, облокотившись на зубцы, пристально взирая вниз на огромную сверкающую рать, расположившуюся под их стенами.

Они были старыми и худыми, со спускающимися на грудь белоснежными бородами. Они кутались в просторные мантии мистического пурпура, целиком покрытые мерцающим серебром диковинных знаков. Они лениво склонялись, взирая вниз и один из них зевнул.

И Саргот железной рукой сдержал своего ретивого скакуна в золотой броне и воздел полыхнувший меч, подав сигнал к атаке, и в тот же самый миг один из сонных стариков на возвышающихся зубчатых стенах размеренно произнёс некое Слово.

От его звука задрожали холмы и, услышав это, застонала земля под ногами.

И, когда развернулось первое каменное крыло, первый огромный коготь проскрежетал по граниту и заскрипел по зубчатой стене, и первый каменный дракон спустился со стены крушить и убивать, словно титанический джаггернаут, Саргот понял, почему Заремм прозвали Городом, Который Нельзя Завоевать.

И Осада Заремма стала самой краткой во всех военных анналах. Или, во всяком случае, так рассказывают в Симране.

Смех Хана

Рассказывают в Симране о Зуне.

Очень смел и отважен был Зун: не страшился он ничего, что ходило на двух или четырёх ногах и ничего, что ползало на брюхе. Герои Абзура ощутили силу его руки, а защитники Поларны – тяжесть его клинка.

Знали Зуна болотные драконы; да и виверны, что скрываются в глубоких ущельях и дикие мантикоры, бродящие по ледяным вершинам. Все знали Зуна и у всех была причина его опасаться.

Что до самого Зуна, он боялся лишь одного и звалось это Смехом. Страшнее всего было для Зуна, что может он показаться смешным в людских глазах; поэтому сделался он ужасным для людей.

Его глаза пылали сквозь дикое переплетение косм, как огненные рубины, руки его были бурыми, словно железо, а мускулы походили на корни могучих дубов. Из зубов множества поверженных витязей он сделал ожерелье, а кромка его алого плаща была отделана бородами покорённых императоров.

В своей безоружной деснице он носил Смерть. И даже когда Зун спал, сверкающий клинок делил с ним подушку и никогда не с ним не разлучался.

О, сколь ужасен был Зун! Когда он вышагивал по улицам, женщины бледнели, как воск, а мужчины поскорее отводили глаза и делали вид, что смотрят на что-то другое.

Бывали короли, которые внезапно укладывались в постель с неведомыми их лекарям хворями и которые, поэтому, не могли никого принимать в то время, когда Зун входил во врата их городов.

И лекари говорили: – Ах! – и мудро кивали друг другу: ибо королевская хворь именовалась Страх перед Зуном.

Всё, что только мог сделать человек, чтобы устрашать других людей, всё делал он. Шептались в тавернах, что Зун отверг вино, как подходящее лишь слабакам и что он выучился пить кровь чудовищ. И ведали в храмах, что, поскольку Зун уже побеждал людей, зверей, волшебников и целые армии, следующий вызов он бросит самим Богам.

И на небесах Симраны Боги праздно беседовали об этом деле, непринуждённо раскинувшись на своих удобных престолах, вырезанных из громадных алмазов, втягивая аромат сожигаемых жертв, как люди наслаждаются соком виноградной лозы. Велик был пиршественный чертог Богов, слишком велик, чтобы окинуть взглядом. Окна в нём были настолько высоки, что маленькие облачка заплывали сверху и парили у потолка, колыхаясь туда и сюда, будто заблудившись, потеряв направление. Там Боги обсуждали вопрос с Зуном, но неторопливо, поскольку не было никакой спешки.

Никогда не было нужды Богам спешить, ибо ничтожнейшим из их слуг было само Время.

Когда разделались с вопросами мора в Голзуме, разлива реки Киш и падении некоторых неустойчивых звёзд, пришло время обсудить Зуна.

– Собратья мои, что же сделать нам с Зуном? – лениво вопросил Ахум Туабба, что присматривает за Шёпотами и Эхом.

– Зун? Зун? Кто этот Зун? – зевая, переспрашивали друг друга Боги.

– Смертный Зун, – отвечал Ахум Туабба. – Он одолевал и повергал всевозможных рыцарей и героев, и побеждал чудовищ и королей. И, по словам наших ничтожных жрецов, следующий свой вызов он бросит тому или иному из Богов. Поэтому, не уничтожить ли нам его, ибо, разве может человек безнаказанно бросить вызов Богам?

Боги изумились угрозе Зуна и улыбнулись самой мысли, что нечто может повредить им или угрожать их божественности, ибо, разумеется, они считали себя неуязвимыми и бессмертными, и единственное, чего они боялись – что однажды людские уста позабудут их имена. Но это было очень слабое опасение, ибо разве Боги могут пасть и стать позабытыми?

А пока что их слуга Время сидел на корточках в уголке, и улыбался сам себе слабой и потаённой улыбкой.

Тогда заговорил Тлум Питрана, что надзирает за Зарёй, молвив: – Собратья мои, вы мудры, что не страшитесь Зуна, ибо равно истинно и для людей, и для Богов – чего ты страшишься, то в силах тебя уничтожить. Но дано мне немного зреть грядущее и я непременно знаю, что, когда наступит утро, Зун вызовет Богов на бой.

– Не подобает Богам биться со смертным, – произнёс Ахум Туабба. – Давайте же спросим совета у Дзелима, ибо он весьма мудр и древен.

Был Дзелим старейшим и мудрейшим из всех Восьми Сотен Богов. О да, был он даже старше Луны и вполовину так же древен, как звёзды. По большей части спал он, Дзелим, дремал на своём троне среди закатов и люди поклонялись ему, но немного и нечасто. Это происходило не потому, что люди не почитали того, кто установил Луну на её место, когда был юн, но из-за его мудрости. Таков был обычай в Симране – жертвовать Дзелиму лишь поистине мудрых людей. В любом веке таких людей немного, а в наши времена ещё меньше: но это не относится к нашей истории.

И они пробудили Дзелима от дремоты и прямо изложили ему это затруднение. Поскольку их поборником предложил выступить Хатриб Зуарма, который был Богом Крови, Пролитой На Войне. И он был весьма суров и ужасен, о да, и выглядел столь же ужасно, как и сам Зун, или почти так же.

И Дзелим сонно ответил, промолвив: – Нет нужды Хатрибу Зуарме принимать тот вызов, ибо Хан одолеет Зуна.

– Хан? Хан? Кто этот Хан? – спрашивали Боги друг друга, но никто не знал и Дзелим вновь задремал на своём высоком троне средь закатов, ибо Боги легко утомляются, когда нечасты жертвы на их алтарях, а мудрецы столь же редки в Симране, как и в Известных Нам Полях.

И однажды, из Гибельной Пустоши, туда прибыл сам Зун. Он одолел и поверг чудовище Пустоши, а до того он победил смертоносного грифона Мрачного Леса и ощущал себя готовым бросить вызов Богам в лицо.

Так пришёл он к городу Заккуну, что стоит посреди Холмов Нута и вошёл туда. И как всегда, когда шагал Зун по улицам, женщины бледнели, а мужчины обращали своё внимание на что-то другое. По ступеням храма прошагал Зун к самому алтарю Богов. И нёс он смерть в деснице, как алчущий меч, но на левой носил стальную перчатку, которую хотел швырнуть к мраморным ногам идолов Богов, что рядами стояли позади своих алтарей.

Ныне было время празднества и народ Заккуна приносил жертвы своим Богам, каждому таким образом, как тот желал. Некоторые требовали приношения опалами, растёртыми в порошок, другие предпочитали всесожжение мирры или шафрана; некоторых из них радовало выпускание на волю маленьких белых птиц, а других – забой чёрных быков с высеребренными рогами, а некоторым нравилось проливание красного вина перед их идолами. И в такой луже красного вина железокованые башмаки Зуна поскользнулись и он упал.

И весь путь по ступеням из белого мрамора скатился Зун вниз и вид его был смешон. Но, конечно, ни один мужчина или женщина во всей толпе не посмели насмехаться над подобным Зуну Ужасному, неважно, насколько смешно он выглядел, растянувшись на полу, с мокрым от вина плащом и всклокоченными волосами, потирающий ушибленный крестец. Но нашёлся мальчик, который засмеялся, поскольку Зун выглядел очень забавно. Он был всего лишь дитя и слишком юн, чтобы понимать, что Зуна следовало бояться.

У смеха есть одно странное свойство и это – его заразительность. Трудно хранить серьёзность в присутствии смеха: скоро ваши губы начинают дёргаться, а затем в вашем горле поднимается незваное хихиканье. Вскоре вы улыбаетесь; а потом вы больше не можете сдерживать веселье.

Так и произошло с народом Заккуна: сперва было лишь гробовое молчание, когда Зун скорчился, потирая свой крестец. Потом раздался чистый весёлый смех ребёнка. И прежде чем мир сильно постарел, весь народ Заккуна уже трясся от хохота, пока Зун ошеломлённо таращился, закатив глаза и оскалившись. И, при виде такого, народ Заккуна засмеялся ещё громче. Вскоре они так развеселились, что на глаза навернулись слёзы; поэтому никто не заметил, как Зун, побагровевший от унижения, крадучись покинул храм Богов и убрался из города Заккун, чтобы никогда больше не попадаться на глаза смертным.

Боги наблюдали за этим с небес, где они лениво раскинулись на алмазных престолах, с маленькими заблудшими облачками, проплывающими туда и сюда над их головами. И Ахум Туабба послал Шёпот, чтобы тихо спросить на ухо Верховного Жреца, когда тот стоял перед алтарём, схватившись за ноющие бока, с бегущими по лицу слезами. – «Кто был тот ребёнок, что засмеялся первым?» – мягко спросил Шёпот в его ушах.

– Хан; Хан; мальчик по имени Хан, – ответил Верховный Жрец, поспешно взяв себя в руки, ибо вовсе не забавно разговаривать с одним из Богов.

Как я упоминал, Зуна Ужасного никогда более не встречали смертные. Но у народа земли Заккуна была причина праздновать его исчезновение, что принесло облегчение их королям и героям. И впоследствии город Заккун прославился победой над Зуном и люди прозвали его Городом Смеха Хана.

Или, во всяком случае, так рассказывают в Симране.

Милость Йиба

Рассказывают в Симране историю о том, что был некогда нищий по имени Хиш, который жил в прохудившейся лачуге около грязевых ям на окраине Абзура, что высится у древней серой реки Наск.

Был Хиш очень беден.

Обычно считается, что таков удел нищих – быть очень бедными, иначе им не пришлось бы попрошайничать, но это верно не для всех. По правде говоря, достаточно удачливый нищий обладатель пустой глазницы, сухой конечности или недурного набора гнойных язв, обычно может рассчитывать на годовой доход в две сотни серебряных монет. И даже больше, если урожай обилен, а страна непотревожена войной.

Но Хиш не мог похвастаться ни одним из этих достоинств. Хотя он и пробавлялся сухими корками, выхваченными у голубей из-под ног и, время от времени, гниющей рыбой, выброшенной волнами на берег древней серой реки Наск, он оставался пухлым, безмятежным и полнолицым. И, пока серебро звенело и звякало в чашах его Собратьев по Цеху, к нему падал лишь одинокий медяк, да и то нечасто.

Каждый день Хиш сидел на городской площади Абзура, в тени цветущей гималии, прилежно попрошайничая с рассвета до заката и каждую ночь он уходил домой хорошо, если с парой медяков, бренчащих в его кошеле, более голодный и более печальный, чем накануне.

У каждого нищего в Абзуре есть своё обычное место на площади, передающееся многие поколения попрошаек от отца к сыну.

Рядом с Хишем всегда сидел нищий по имени Торб. И, хотя Торб клянчил не громче и не жалостнее, чем это делал Хиш и не выглядел более голодным, в его чашу каждый день падало серебро и в Цеху знали, что он каждую ночь подкрепляется жирными колбасками и пшеничными лепёшками, и спит под двумя одеялами из красной шерсти.

И случилось так, что однажды, незадолго до заката, Хиш поинтересовался у своего соседа, отчего выходит так, что Торб досыта ест и спит в удобстве, в то время как Хиш перебивается корками и почти замерзает по ночам.

– Ты не посвятил себя Богу, чьей милости можно ввериться, – отвечал Торб. И сказав это, он вытащил из своего кушака свёрток из тонкого шёлка, откуда извлёк маленького Бога, искусно вырезанного из синего камня.

– Это – мой Бог, – сказал Торб: – Его зовут Умбул. Каждую ночь я сжигаю перед Умбулом три зерна ладана и смазываю его пятки бараньим жиром, а он, в свою очередь, присматривает, чтобы в моей чаше никогда не иссякало серебро, а в моём животе – колбаски и лепёшки. Я бы посоветовал тебе, друг Хиш, посвятить себя Богу. Умбула вырезал для меня ремесленник из Зудразая, за двадцать девять медяков. Умбул – очень красивый Бог, ведь верно?

– О, действительно, – вежливо отвечал Хиш. – Но у меня нет двадцати девяти медяков.

– Тогда ты можешь ночью спуститься к берегам Наска и сделать себе Бога из речной глины, – предложил Торб.

И решил Хиш так и сделать.

Этой ночью спустился он к берегу древней серой реки Наск и накопал на отмели, среди шелестящего тростников, некоторое количество лоснящейся жёлтой глины, из которой он вылепил Бога и досуха прокалил его на противне, подогреваемом огнём от углей.

Поскольку был Хиш невысоким, дородным и плешивым, он сделал своего Бога таким же, ибо обычно люди создают Богов по своему подобию. Конечно, Хиш был не столь искусен, как ремесленник из Зудразая и Бог, вылепленный им, был не столь красив, как Умбул: на самом деле, был он всего лишь кое-как вылеплен из кома глины. Несмотря на это, он всё же был Богом Хиша и Хиш его любил. И он нарёк его именем Йиб: еженощно будет сжигать Хиш перед Йибом две стружки кедрового дерева и каждую зарю будет втирать Хиш в безволосую макушку Йиба капельку прогорклого жира.

И, в первый же день, когда сжёг Хиш кедр перед Йибом и натёр его макушку жиром, две серебряных монеты забренчали в его чаше ещё до полудня. И Торб усмехнулся и захихикал, заметив: – Вижу, друг, ты обзавёлся собственным Богом. – И Хиш гордо признался, что именно так и поступил.

После этого серебро чаще попадало в Хишеву чашу для подаяний и он в известной степени благоденствовал. Когда привычен к медякам, на серебре процветаешь; и вскоре Хиш накопил достаточно средств, чтобы приобрести более ладную хижину, у которой не протекала крыша. Она стояла на возвышенности и, по счастью, с наветренной стороны от грязевых ям. И, прежде чем прошёл месяц, он также разжился глиняной лампадкой, парой красных шерстяных одеял и подкреплялся ночью жирными колбасками и лепёшками.

И случилось так, что Хиш по милости Йиба благоденствовал и при этом никогда не пренебрегал долгом, которым он был обязан своему маленькому глиняному Богу. Никогда не проходила ночь без того, чтобы перед Йибом не сжигали кедровые стружки и никогда не наступал рассвет без того, чтобы макушка Йиба не была натёрта жиром. И в Хишеву чашу для подаяний сыпалось ещё больше серебра, а иногда, по праздникам, даже монетка из червонного золота.

Поистине, такое было богатством для подобного Хишу, который в дни нужды научился бережливости, и который теперь получал деньги по необходимости или благоприятному случаю. И Хиш продолжал процветать по милости Йиба и не отступал от своих обязанностей перед ним.

И когда на городской площади разлетелся слух, что купец Хиббут собирает караван для обмена фиг и маслин из Абзура на корицу и перец базаров Поларны, Хиш поспешил приобрести сотую часть этого предприятия на деньги, которые откладывал для подобного случая. И семь дней и семь ночей, что Хиббут водил караван, Хиш искренне удвоил своё служение Йибу и усиленно молился, чтобы милость Йиба не покинула его сейчас.

Как оказалось, Йиб не пропустил молитвы Хиша мимо ушей, ибо купец Хиббут весьма преуспел и сотая часть его преуспевания пролилась в набитый кошель Хиша. На эти деньги Хиш купил небольшой домик в предместье, с маленьким огороженным розарием и фиговым деревом посреди него, и нанял старушку, чтобы готовить жареную баранину и наливать холодное пиво.

Больше не усаживался Хиш на своём обычном месте на городской площади, под цветущей гималией, ибо теперь он выхаживал облачённым в добротный синий лён, с янтарными бусинами, обнимающими его полную шею, обедая со своими новыми соседями, желающими разделить удачу Хиша и благосклонность его Бога, и они убеждали его вложиться в их собственные предприятия.

Теперь, когда он несколько возвысился в мире, Хишу казалось недостойным, что его Бог – дешёвка, топорно слепленная из комка речной глины; поэтому он велел резчику по камню вырезать ему нового Бога из глянцевого нефрита. И он нарёк своего нового Бога именем Йейб, и еженощно сжигал перед Йейбом пряности в медном поддоне, а каждое утро смазывал его уши мёдом. Что до Йиба, то его убрали в погреб, за яблочные бочки.

Свои сбережения и то, что осталось от доходов с экспедиции Хиббута, Хиш поспешил вложить в прожекты своих новых соседей, которые льстили ему сверх меры и угощали его вместо пива добрым красным вином. Но эти вложения оказались неблагоразумными, поскольку предприятия либо провалились, либо дали меньшую прибыль, чем потратил на них Хиш, несмотря на всю преданность, которую он выказывал Йейбу. Возможно, так получалось из-за того, что Йейб, который был искусно вырезан из прекрасного блестящего нефрита, был слишком горд, чтобы откликаться на подобные низкие деловые вопросы или, может, из-за того, что его уши залепил мёд, которым их смазывали каждое утро: какова бы ни была причина, затраты Хиша не окупались.

Тем не менее, к настоящему времени Хиш заслужил репутацию счастливчика, пользующегося благорасположением своего Бога и, по слухам, был богат, поэтому по людскому мнению, если кому и стоило доверять, то ему. И, поскольку новые соседи посоветовали ему отважиться выйти в свет, Хиш смело занял у ростовщиков золота и арендовал роскошную виллу в самом богатом пригороде Абзура, с прислугой и поваром-чужеземцем, подающим на стол сочную птичью дичь в редких соусах, восхитительные пирожные и прекраснейшие вина. И теперь, когда он в паланкине выезжал на званые обеды к вельможам и аристократам, что были его новыми соседями, то облачался в дорогие шелка с переливающейся бирюзой, обнимающей его полную шею.

И, поскольку господину с таким положением уже не подобало поклоняться всего лишь нефритовому Богу, и поскольку Йейб до сих пор не очень-то одарял своей милостью деловые предприятия Хиша, вскоре тот заказал (заплатив по-королевски) личному скульптору короля Абирема отлить ему новое божество из прочной бронзы, обильно позолочённое, с глазами из опалов. Хиш невероятно гордился своим великолепным новым Богом и нарёк его Йайб. И еженощно слуги Хиша сжигали перед Йайбом дорогую мирру на золотом блюде, а каждый рассвет они приносили в жертву на алтаре Йайба белого павлина и смазывали его кровью бронзовые пяты Бога.

Что касается Йейба, его завернули в мешковину и убрали в сарай садовника за фруктовым садом.

Пока новые благородные знакомые Хиша восхищались его роскошью и явным богатством, кредиторы были впечатлены куда меньше: на самом деле они всё больше беспокоились. Поскольку вложения и деловые предприятия Хиша ничуть не преуспевали, то недолго пришлось ждать, пока казна Хиша опустела и никто не доверил бы ему и медяка.

И вскоре кредиторы Хиша собрались вместе и призвали его к Судьям, которые сурово обошлись с несчастным Хишем. Приставы конфисковали всё его имущество и владения, не исключая бронзового идола Йайба, что не вызвало у Хиша особых сожалений, ибо уши Йайба были глухи к его молитвам, как и уши Йейба, которого тоже конфисковали приставы, когда обнаружили его за сараем садовника.

Одним словом, бедолагу Хиша выпроводили за его собственную дверь, оставив ему лишь чистую тунику и сандалии на ногах. Это и маленький глиняный идол Йиба, который приставы с презрением выбросили вслед за ним, как ничтожный ком обожжённой речной глины, не стоящий и десятой части серебряной монеты, было всё, что осталось у Хиша.

Прижимая Йиба к груди и громко оплакивая свою участь, Хиш добрёл по улицам Абзура до городской площади и не имея другого места, чтобы преклонить голову, снова занял свой старый участок под цветущей гималией, рядом с местом Торба. Столь скорбен был его лик, что в тот день немало медяков упало ему на колени – ибо, разумеется, он давным-давно выбросил свою старую нищенскую чашу – и на эти медяки той ночью он снова снял свою прежнюю лачугу за грязевыми ямами, ту, что с прохудившейся крышей. Она так и стояла пустой, с того времени, как он её оставил в первый же день своего преуспевания и до сих пор никто не потрудился её занять. Той ночью он спал, забравшись внутрь соломенного тюфяка, трясясь от холода в тонкой тунике.

Также этой ночью, как в старые добрые времена, Хиш сжёг перед маленькой глиняной фигуркой Йиба две кедровых стружки; а на рассвете он не забыл натереть плешивую макушку Йиба капелькой жира, одолженного у соседей.

В тот день Хишева новая чаша для подаяний наполнилась бренчанием меди и даже звоном парочки серебряных монет. Той ночью он вновь спал под шерстяным одеялом, сытно, но экономно подкрепившись ржаным хлебом, оливками и рыжим сыром.

Впоследствии каждый день Хиша видели сидящим на его обычном месте на городской площади и при этом он никогда не забывал своего долга перед Йибом. И, хоть Хиш и не процветал и не преуспевал, никогда он не ложился спать голодным, ибо продолжал радоваться милости Йиба, служением которому никогда больше не пренебрегал.

Как он когда-то сам высказался своему соседу, Торбу: – Прекрасен был Йайб, которого личный королевский скульптор отлил для меня из прочной бронзы; и красиво изготовлен был Йейб, которого резчик по камню вырезал для меня из глянцевого нефрита; но лучшим из всех был Йиб, которого я сделал сам из жирной жёлтой речной глины.

Или, по крайней мере, так рассказывают в Симране…