Текст книги "Фэнтези-2007"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 41 страниц)

CAPUT VIII,

в котором речь пойдет о вещах столь замысловатых, что младенец седеет в колыбели, едва услышав о них; а также выясняется, что и маги высшей квалификации в курсе, что значит – мистика

– Фарт, свяжись с домом.

– Мэл, я связывался.

– Когда?

– Вчера. И позавчера.

– А сейчас свяжись еще раз! Маленький Патрик совсем один, а ему едва годик исполнился!

– Ничего себе – один! – возмутился Фортунат Цвях, с явным сожалением закрывая сборник адвентюрных моралитэ.

Вместо привычной кожи книга была обшита снежно-белым бархатом с кроваво-алыми буквами заглавия.

– Кормилица, Две няньки, твоя тетушка Амели, моя тетушка Беата…

– Ты еще повара вспомни! Не испытывай мое терпение, дорогой. Я хочу убедиться, что с нашим сыном все в порядке.

– У тебя предчувствие? – насторожился венатор. Предчувствиям жены он доверял.

– Нет. Просто я хочу знать, как он сегодня спал. И кушал. И сходил ли по-большому. И не болит ли у него животик. Да, еще напомнить о присыпочке…

Во всем, что касалось маленького Патрика, переспорить Мэлис было невозможно. Ворча, охотник на демонов покинул кресло, дабы извлечь из ящика комода коннекс-артефакт, выполненный в виде круглого зеркальца с ручкой, в дешевой оправе из орехового дерева. Сколько он уже потратил маны, связываясь с домом через стационарный обсервер, установленный в гостиной?!

Интересно, когда подобные артефакты установят во всех приличных гостиницах? Проще заплатить горсть бинаров, чем расходовать накопленную ману на пустяки. Такой проект существует третий год, но на его воплощение в жизнь все время чего-то не хватает: ратификации соглашения со стороны мелкого, но гордого княжества, чародеев нужного профиля, обслуживающего персонала – а в конечном счете, как обычно, денег.

Наконец зеркальце начало мерцать, формируя изображение.

Разумеется, Патрик был жив и здоров. Он радостно замахал пухлой ручкой родителям, когда нянька, спешно кликнутая тетушкой Беатой, поднесла его к обсерверу. Растаяв и успокоившись, Мэлис выяснила, ходил ли ребенок по-большому, и если да, то что у него в итоге получилось, после чего венатор разорвал связь.

– Убедилась?

– Да, дорогой. Помнишь, мы собирались прогуляться к водопаду?

– Помню. Ты не будешь против, если я приглашу виконта составить нам компанию?

– Я буду только рада. Очень приятный молодой человек. В отличие от тебя, зануды и ворчуна.

Она с лукавством покосилась на мужа. Фортунат сделал вид, что купился на подначку жены, нахмурился и строго поинтересовался: с каких это пор мы начали заглядываться на юных аристократов?! Не дожидаясь ответа, он рассмеялся и заключил Мэлис в крепкие объятия.

На сборы рыжей ведьме понадобилось всего каких-то полчаса. Венатор в очередной раз подумал, как ему повезло с женой: иная светская львица копалась бы до вечера! Выяснив у Ахмета, в каких апартаментах остановился Джеймс Ривердейл, супруги поднялись на второй этаж, и Цвях постучал в заветную дверь.

– Простите за беспокойство, виконт! Это Цвяхи. Мы с вами познакомились в духане. Позволите войти?

– Входите… – еле слышно донеслось из-за двери. Голос, подобающий скорее больному на смертном одре, встревожил обоих, и Фортунат решительно толкнул дверь. К счастью, она оказалась не заперта.

Виконт лежал на кровати. Он хотел подняться навстречу гостям, но лишь откинулся на смятые подушки. Разорванная и окровавленная одежда, серое, покрытое слоем пыли лицо, заострившиеся черты – все это говорило само за себя.

– Вы ранены?! Лежите, не вставайте! Сейчас я пошлю за лекарем…

– Не надо лекаря! Я сама.

– Но, Мэлис…

– Никаких «но»! Кто тут ведьма – я или ты?! Позвольте, виконт… Не смущайтесь, вы – не первый мужчина, какого я увижу нагишом. Фарт, неси мой ларчик с зельями! Да, кликни слугу: пусть тащит бинты, корпию, полотенца и много горячей воды. И дюжину свечей белого воска с фундаром – у них должны быть. Быстро!

– Понял, дорогая, – ответил лучший венатор Реттии, маг высшей квалификации Фортунат Цвях, хорошо знавший характер обожаемой супруги. – Я мигом.

И исчез.

– Овал Небес! На вас живого места нет! Вы бились с целой бандой?!

– Можно сказать и так…

– Когда вас ранили? Вчера? Вечером?! Странно… Судя по ранам, никогда не скажешь. У хомолюпусов, конечно, заживление идет еще быстрее, но… Вы самый живучий виконт во всей Реттии! А, вот и мои зелья!

Мэлис проворно выхватила из рук мужа увесистый резной ларец, покрытый кирпично-красным лаком, и взялась перебирать содержимое.

– Мэл, виконту не вредно разговаривать?

– Не вредно.

– Тогда позвольте узнать, что с вами случилось? Фортунат придвинул кресло и устроился рядом с кроватью. Еще вчера днем Джеймс Ривердейл наверняка не стал бы откровенничать. Отделался бы кратким рассказом о драке с шайкой злодеев – что, по большому счету, было бы чистой правдой, хотя и в урезанном виде. И начал бы лелеять планы скорой мести.

Сейчас же он чувствовал неодолимое желание рассказать магу все. Чары, развязывающие язык? – нет, молодой человек ни на минуту не сомневался, что охотник на демонов не прибег бы к столь недостойному способу разговорить собеседника. Просто в пансионат Ахмета, верхом на измученной лошади, добрался человек, во многом не похожий на своего предшественника. Различия и радовали, и пугали – но их следовало принимать, как свершившийся факт, а не прятать голову в песок. … мы, ревнители идеалов… … мы, циники… … я…

Это осталось в прошлом, в синей ночи под желтым месяцем.

Джеймс уже открыл рот, собираясь начать, но ему помешали. Явились двое слуг с огромной лоханью, над которой столбом стоял пар. Третий слуга принес корпию и полотенца. Четвертый – свечи. Далее прибыл лично Толстяк Ахмет, сокрушаясь и охая. Он проморгал приезд Джеймса и сейчас искупал вину.

Выставить хозяина вон, а главное, убедить в том, что никого не следует извещать о прискорбном случае, стоило большого труда. Наконец Мэлис поблагодарила Ахмета так вежливо и обстоятельно, что хозяин побледнел и испарился.

Отказавшись от помощи слуг, маг с ведьмой сами раздели дико стесняющегося Джеймса, усадили в лохань, и Мэлис принялась обмывать раны. Рассказывать что-либо в такой ситуации было бы весьма затруднительно, и молодой человек ограничился блаженными стонами. Вскоре его насухо вытерли мохнатым полотенцем, вернули в кровать, и рыжая ведьма принялась колдовать над ранами – смазывая их вонючими мазями и шепча наговоры над свечами, зажженными от щелчка пальцев венатора.

Все это время Джеймс счел за благо молчать. Скажешь что-нибудь невпопад – и на ране, чего доброго, вместо новой кожи нарастет драконья чешуя!

– Ну, вот и все, – ободряюще подмигнула Мэлис. – Дорогой, ты не сольешь мне из кувшина? Я хочу помыть руки…

– Простите, виконт, что настаиваю… Я не слишком любопытен, но в данном случае очень беспокоюсь за вас. Я не только о ранах. Взгляните на себя.

Держа кувшин, Фортунат свободной рукой указал на овальное зеркало в тонкой раме, висевшее на стене. Располагалось зеркало удобно: молодой человек мог видеть свое отражение, не вставая с кровати.

Поначалу Джеймс ничего особенного не усмотрел – если, конечно, не считать последствий конфликта с Вучей Эстевен. А потом неудачно повернул голову – и увидел.

Серебристые нити в волосах.

Они смотрелись чужеродно, непривычно. Словно град побил ниву пшеницы, блестя подтаявшими льдинками.

– Вы расскажете, что с вами произошло?

– Да.

* * *

… Когда Джеймс закончил, охотник на демонов долго молчал. Молчала и ведьма, глядя не на раненого – на мужа; боясь нарушить тишину, помешать венатору думать.

– Это худшее из того, что могло случиться.

Голос мага звучал жестью под ветром.

– Это гений.

Рассказ Фортуната Цвяха, охотника на демонов, не вполне понятный случайному слушателю, но и для рассказчика тоже понятный не до конца «Гении не от мира сего!» – говаривал Гарпагон Угрюмец, учитель Фортуната Цвяха в нелегком деле охоты на демонов, когда был в дурном настроении. То же самое он повторял после визита Трифона Коннектария, своего друга детства, отца гипотезы осевой конгениальности, – но в данном случае Гарпагон еще и бранился последними словами, не стесняясь присутствием молодого ученика.

И был прав.

Гении существуют. Это известно любому чародею с высшим и даже средним профессиональным образованием. Людям, не связанным с Высокой Наукой, это известно ничуть не в меньшей степени, – но, в отличие от чародеев, факт существования гениев их не раздражает. По одной гипотезе гении считались высшей формой эволюции джиннов. По другой – гении были недобоги, тупиковая ветвь. По третьей, совсем уж завиральной гипотезе (за авторством Коннектария, о которой речь шла выше), гении – аборигены миров, нанизанных с нашим на единую мануальную ось, данные нам в ощущении при достижении пиков их личной гениальности.

Честно говоря, ни одна из гипотез не получила должного подтверждения. Изучать гения можно лишь по его проявлениям, а закономерности, полученные таким путем, могли свести с ума кого угодно. «И сводили!» – добавлял Гарпагон Угрюмец после визита Трифона Коннектария, выразительно крутя пальцем у виска.

Гения же во плоти никто и никогда не видел.

Да, Добряка Сусуна изображали пузатым весельчаком, перед которым два лысых мальчика несли поднос с людскими грехами и тяготами – дабы гений мог их пожрать на радость своим поклонникам. Да, Черную Кварру рисовали в виде черного, как смоль, квадрата – и верили, что, сосредоточась на квадрате, всякий через сорок восемь часов узрит истинный облик Кварры, Расхитительницы Пороков. Но традиция эта пошла откуда угодно, только не от явления гениев народу.

Скажите на милость, кто первым придумал при виде шелудивой собаки скакать на одной ножке, петь: «Кварра, Кварра, сделай милость, чтобы мне деньга приснилась!» – а в конце тянуть себя за нос? Но ведь скакали, и пели, и тянули – и в трех случаях из пяти милость Черной Кварры вскоре приносила верующему материальную прибыль!

Добрыми или злыми гении не были. Их такими звали, в зависимости от характера проявлений, стабильных или случайных. Тот же Добряк Сусун в давние времена слыл не таким уж добряком, а «петух отпущения», приносимый гению в жертву, не всегда был петухом…

Доподлинно известным в данном случае считалось лишь наличие эффекторов, иначе «перчаток». Потусторонний гений, входя в контакт с материальным миром, оставлял здесь эфемерную часть своего присутствия, концентрируя его в неких предметах – своеобразную «руку» в «перчатке». Кольцо, нож, шляпа, чернильница, наконец, статуэтка, как в случае с Лысым Гением, – это облегчало контакт и закрепляло за владельцем «перчатки» некоторые преимущества.

Легко определить, является ли старая лампа обиталищем джинна. Но выяснить, является ли старая шляпа эффектором гения – о, чародеи надрывались, пытаясь уловить хоть какую-то эманацию! Зато специфические свойства эффектора с легкостью открывались избранникам, которые соприкоснулись с незримым присутствием.

Иногда избранники радовались своей отмеченности.

Чаще – нет.

Высокая Наука хороша тем, что обоснована теорией и подкреплена практикой. Трансформации маны, вербальные вибрации, принципы общего пассирования; демонология, мантика, малефициум – все логично, все доступно, все понятно. Изучай и пользуйся, при должной толике таланта или даже без оной.

К сожалению, в случае с гениями ничего не было логично и понятно – хотя временами доступно. А главный ужас состоял в том, что контакт с гением творился без расхода и преобразований маны, этого природного источника чародейства. Посему самые квалифицированные маги пасовали, исследуя феномен конгениальности.

Может ли бочар изучать коан мудреца Ши: «Что хранить в бочке без досок и обручей?» – изучать-то может, но будет ли доволен винодел, если бочар предложит ему купить такую бочку?

Могут ли слепые ощупывать слона? – да, пока слону это не надоест.

Возможно ли…

Да. А толку?!

Трифон Коннектарий взялся за дело с другой стороны. Рассмотрим нашего, местного гения, говорил он. Вот, к примеру, приват-демонолог Матиас Кручек. Сидя за обеденным столом, он роняет на пол вилку. Затем, нагнувшись, долго смотрит на вилку, морщит лоб, чешет в затылке – и бежит в кабинет записывать Семь Типических Постулатов, над тайной которых тыща волшебников билась сто лет подряд. Имеет ли вилка касательство к открытию? – нет.

И, тем не менее, вилка спровоцировала прорыв. Почему?

– По кочану! – обычно отвечал Гарпагон Угрюмец.

Нет, поправлял друга Трифон. Потому что гений. Проницает тайным взором сеть завес. Является пуповиной сообщения сосудов. И можешь ли ты, досточтимый скептик, поручиться, что где-то на мануальной оси, в чужом мире, десятки суеверных сударей не скакали на одной ножке, не пели какую-то чушь и не тянули себя за уши? – восхваляя гения Матяша Педанта, который отвел от их поселка трехзубую, похожую на вилку молнию?

Мистика, братец, понималок не жалует.

Она уважения требует.

– Уйди, Трифон! – прерывал его Гарпагон. – Уйди по-хорошему!

Опровергни, если в силах, смеялся Трифон, прежде чем уйти.

Смеялся не один Трифон. Многие смеялись – до появления Жженого Покляпца, нарыва агрессивной гениальности в пустыне между Баданденом и Серым морем. Сам Фортунат Цвях по малолетству не застал эту чуму – великий Нихон Седовласец положил конец Жженому Покляпцу, когда маленькому Фартику не исполнилось и десяти лет. Но Фортунат помнил, как лицо учителя Гарпагона становилось цвета сырого пепла, едва тот вспоминал о Покляпце.

Место, где твои представления об устройстве мироздания терпят крах, а гипотезы Трифона Коннектария водят хоровод, взявшись за руки и хохоча во всю глотку.

Место, подобное темному чулану, где сидит бука.

Место, где мана ничего не значит.

Место гениев.

Каким образом Нихон Седовласец ценой собственной жизни уничтожил злокачественный нарыв, осталось загадкой без ответа. Изучение руин тоже ничего не дало магам. Четверть века развалины Покляпца держали на карантине, ковыряясь в тамошней ауре на девять слоев вглубь; потом карантин сняли. Кое-кто из энтузиастов продолжил исследования, но ненадолго – отсутствие результатов охладило самые горячие умы.

Едва маги ушли, пришли мародеры. Увы, ценной добычи не нашлось – так, дребедень, которую впаривали доверчивым туристам на бульваре Джудж-ан-Маджудж.

Жженый Покляпец, могила великого Нихона, прозябал в забвении – руина некогда жуткого, мистического величия, памятник бескорыстного подвига. Пока однажды, в синюю ночь под желтым месяцем, туда не забрела Вуча Эстевен, дама со шпагой.

Всему последующему нет никаких разумных объяснений?

Да.

Ну и что?

Завидя шелудивую собаку, скачите на одной ножке…

* * *

– Если это гений, – сказал Фортунат Цвях, – я ничем не сумею помочь. На всякий случай, конечно, я пройдусь возле дома сударыни Эстевен и взгляну на фон мана-фактуры. Мало ли… Но заранее уверен: я не обнаружу и следа движения маны.

– Тогда я!..

Джеймс оборвал речь на полуслове. Так сбивают птицу на. взлете. Лоб молодого человека прорезали морщины, между бровями залегли складки, невозможные еще пару дней назад, но совершенно естественные сегодня.

– А что я? – спросил он сам себя. – Явлюсь к Вуче и устрою скандал? Без доказательств? Без свидетелей? Она рассмеется мне в лицо. Обратиться в Канцелярию Пресечения? Потребовать от Азиз-бея ареста дамы со шпагой? В ответ Вуча скажет, что я втерся к ней в доверие, пытался обокрасть ее кабинет, где хранилось папино наследство – а потом коварно убил самоотверженного Фернана Бошени, отправившегося за мной в погоню. Абдулла будет свидетельствовать в ее пользу.

– Статуэтка?

– Спрячут. Вы сами сказали, что чародею не отыскать эффектор гения. А для собак бронза ничем особенным не пахнет.

– Лицо?

– Их лица меняются только для жертв. А не для мушерифов. Сами видите, мы в тупике. Что я могу? – ничего.

Фортунат грустно улыбнулся:

– Вы, друг мой, можете уехать. Оставить Баданден за спиной и забыть обо всем.

– И даже этого я не могу, – тихо ответил Джеймс. Он подумал и спросил:

– А вы? Вы бы на моем месте уехали?

– Я даже на своем не уезжаю. – Охотник на демонов в задумчивости оглаживал бородку, разделенную посередине седой прядью. – Сами видите, торчу здесь, беседую с вами и ломаю голову…

Рыжая венаторша тронула мужа за плечо.

– Оставь голову в покое, дорогой. Все не так безнадежно. Мужчины склонны драматизировать любую ситуацию. У меня, кажется, есть идея…

Выслушав идею жены, Фортунат сказал, что он категорически против. Что это слишком рискованно. Что это безумие. Что он скорее даст себя кастрировать овечьими ножницами, чем позволит женщине идти на передовую вместо него.

Но переспорить Мэлис было трудно не только в вопросах, касающихся сына. «В конце концов, кто из нас ведьма?!» – и любой спор катился к неизбежной победе сами знаете кого.

– Что же до овечьих ножниц, – заявила в финале Мэлис, – то я против!

* * *

Солнце сияло. Море шумело. Бульвар Джудж-ан-Маджудж кипел жизнью.

– Фисташки! Жареные фисташки!

– Шербет! Слаще мести врагу! Полезней совета мудреца!

– Эй, зеваки! Эй, ротозеи! Отправляйтесь с Кей-Кубадом Бывалым в хадж по достопримечательностям! Мемориал «Сорока удальцов»! Джиннарий ар-Рашида! Народные танцы гулей в долине ас-Саббах! Кто не видел, зря землю топтал!

– Халва-а-а!

– Лиф отделан застежками из золота, аграфами и бордюрами с вышивкой…

– Пиявицы! Ставлю пиявицы!

– Ли Хун чистит карму! Растлители, детоубийцы, кровопийцы, блудодеи, черные кобели – все сюда! Отмываю добела, родная мама не узнает! Ли Хун чистит карму!

– И вот его мамаша, чей язык – жало скорпиона, чьи мысли – слюна ифрита, а тело подобно лопнувшей бочке, где хранилась испорченная капуста, и говорит мне: «Доченька, когда я умру, береги нашего Фердинандика!..»

– А ты?

– А что я? Сберегу, говорю, помирайте хоть сразу…

– Халва-а-а-а-а!

– Прекрасный сударь, у вас есть при себе нож?

Прекрасный сударь, которого ласково тронули за рукав, остановился. Дама, нуждающаяся в ноже, смотрела на него с безграничным доверием. В руках дама держала одну из своих сандалий, босой ножкой – точней, пальчиками босой ножки, словно статуя марронской танцовщицы! – опершись о приступочку фонтана.

– Простите мою дерзость, сударыня… Зачем вам нож?

– Дырочку проколоть…

Дама продемонстрировала прекрасному сударю ремешок сандалии. Та дырочка, в которую раньше без помех входил и выходил штырек застежки, разорвалась до края. Дама даже показала, как именно штырек раз за разом входил и выходил в ныне разорванную дырочку, и улыбнулась с очаровательной растерянностью.

Ей очень хотелось проколоть в ремешке новую дырочку.

Прекрасный сударь вынул из-за пояса стилет с рукоятью, отделанной янтарем и сердоликами. Ловко покрутил стилет между пальцами – так, что оружие превратилось в серебряную иглу, сшивавшую воедино ладонь сударя и жаркий, пьянящий воздух Бадандена.

Он не спешил протягивать стилет даме – пышной, но с талией, в том чудесном возрасте, когда солнце клонится к закату и, лишенное рассветных предрассудков, спешит обласкать поздних путников, кем бы они ни были.

– Позвольте, я сам! Негоже трепетной пери делать мужскую работу!

– О, вы так любезны…

Беря сандалию, прекрасный сударь не отрывал взгляда от дамы. Он улыбался ртом, похожим на лук Малыша Эриха, чьи стрелы – разящая без промаха страсть, и продолжал смотреть глаза в глаза, черные в зеленые, даже когда принялся делать вожделенную дырочку в ремешке. Сударю не требовалось следить за своим стилетом: казалось, клинок и без поводыря сделает нужную работу в лучшем виде.

– Вы приехали к нам с мужем?

– Что вы! Мой муженек вечно занят… Я одна, как перст!

– Должно быть, одиночество – не лучший спутник…

– Ах, вы очень проницательны! Кстати, завтра во второй половине дня я собираюсь отправиться к водопаду Ай-Нгара… Говорят, там, в миртовых рощах, есть чудные места, достойные стать приютом тоскующей женщине.

– Любите уединение?

– Ну, если нет приятной компании…

– Говорите, миртовая роща?

– Бербери-ханум сказала мне, что лучшего места не найти… Ай!

– Ох! Простите, ради Вечного Странника! До чего я неловок!

Прекрасный сударь не понимал, как это могло случиться. Словно верткий бес, пасынок Нижней Мамы, крутнувшись волчком, толкнул его под руку. Стилет соскочил с ремешка и оцарапал даме ногу – на внутренней стороне бедра, в той укромной области, где проходит артерия и кожа должна краснеть от лобзаний пылкого любовника, но никак не от стального острия.

– Пустяки! Видите, кровь уже не идет…

– Чем я могу искупить свою вину?!

– Неужели прекрасный сударь не отыщет способ искупления, достойный пера аль-Самеди? Никогда не поверю…

– Вот ваша сандалия! – сударь завершил труды над дырочкой и вернул обувь даме, которая, впрочем, не спешила обуться. – Клянусь Овалом Небес, моя неловкость заслуживает наказания!

Дама улыбнулась, тряхнув рыжей гривой.

– Хорошо, я подумаю о наказании…

И, покачивая бедрами, удалилась в сторону моря – Я тоже подумаю, – тихо сказал прекрасный сударь.

В конце бульвара Мэлис Цвях незаметно обернулась. Прекрасный сударь, задумавшись, смотрел ей вслед, и лицо Абдуллы Шерфеддина, подмастерья Вучи Эстевен, делалось старше с каждой секундой. Рябины испятнали щеки, блеснули залысины на висках, волосы собрались сзади в хвост. Нервно трепетали ноздри орлиного носа, как если бы его обладатель почуял добычу.

Впрочем, так оно и было.

– Ты видел? – спустя минуту спросила рыжая ведьма у мужа, поджидавшего ее за фонарным столбом.

– Да, – кивнул охотник на демонов.

– С самого начала?

– Да. Ты дивно сглазила ему стилет. Я мысленно аплодировал.

– Ерунда. Детская забава. Рябые щеки видел?

– Да.

– Не ври, дорогой. Лицо Лысого Гения видят только жертвы.

– Я не вру. Я смотрел твоими глазками, дорогая. Для любящего мужа это – пустяк.

«Для мага высшей квалификации – тоже», – подумала Мэлис. Но вслух ничего говорить не стала