Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Когда они вышли из блиндажа, комбат Майоров вдруг посмотрел на Ловца внимательно и сказал:

– Ты вот что, Николай, когда обратно пойдешь к своим особистам, передай там наверх. Пусть знают. Не генерал Ефремов виноват, что мы здесь в окружении очутились. А виноваты те, кто в решающий момент не поддержал нас.

– Передам, Петр, – твердо сказал Ловец. – Обязательно передам.

Они с Майоровым пошли осматривать позиции, чтобы оценить готовность батальона к бою. И в этот момент из-за полуразрушенной часовни вышла женщина. Ловец поднял глаза и на мгновение замер. Она была высокая, статная, с густыми черными волосами, выбивавшимися из-под шапки-ушанки. Шинель, перетянутая простеньким брезентовым ремнем, сидела на ней ладно, не скрывая женственной фигуры.

Лицо с яркими голубыми глазами, с прямым аккуратным носом и с полными губами – было бы миловидным, если бы не копоть, въевшаяся в кожу и придающая суровый вид. Но даже этот военный налет не мог скрыть того, что эта женщина своей внешностью напоминала ту самую Лену из прошлого Ловца, оставшегося в будущем. Ту Лену, которая предала его. Тот же типаж. Только эта выглядит постарше на пару лет…

Женщина несла в руках обернутый тряпицами котелок с дымящимся варевом и, увидев Ловца, чуть замедлила шаг. Их взгляды встретились, и Ловец почувствовал что-то странное – неожиданное, давно забытое, от чего внутри вдруг стало тепло, несмотря на мороз. Такой тип женщин ему всегда нравился. Статная длинноногая брюнетка с голубыми глазами…

А она вдруг улыбнулась. Не широко, не вызывающе – чуть заметно, одними уголками губ. Но глаза ее смотрели прямо, открыто и с каким-то особым интересом.

– Товарищ капитан, – сказала она, подходя и протягивая котелок Майорову. – Вот, похлебку для вас сварила. Из концентратов, что десантники дали. Ешьте, пока горячая.

Майоров взял котелок, благодарно кивнул:

– Спасибо, Клава. Выручаешь ты нас.

– А вы, – она повернулась к Ловцу, – наверное, тот самый капитан, про которого все сейчас говорят в батальоне, что немецкие пушки захватил?

– Он самый, – ответил Ловец, машинально поправляя маскхалат. – А вы…

– Санинструктор Клавдия Иванова, – представилась она. – Можно просто Клава.

Она смотрела на него в упор, и в этом взгляде не было ни тени кокетства – скорее, оценивающее любопытство. Но что-то в этом взгляде говорило Ловцу: она не просто смотрит, она видит в нем самца. Сильного и привлекательного.

– Рад познакомиться, Клава, – сказал Ловец, чувствуя, что говорит как-то не так, слишком официально для такой обстановки. – Спасибо за помощь. Без вас, без санинструкторов, мы бы тут…

– Без нас вы бы, мужики, тут давно околели, ха-ха, – перебила она, засмеявшись звонко, почти так же, как когда-то смеялась Лена. Но, сразу снова стала серьезной, спросила:

– А скажите, товарищ капитан, долго еще нам сидеть здесь в окружении? Помощь когда будет?

– Будет, – твердо ответил Ловец. – Я для этого и пришел, чтобы ваш выход из окружения организовать. Надо только еще немного продержаться.

– Еще продержаться? – повторила Клава задумчиво. – Мы уже месяц держимся. Только сил все меньше. Ни еды, ни лекарств не осталось… А если бы вы не появились и не отбили у немцев эти пушки, то даже не знаю, что с нами было бы…

Она вздохнула, поправила сползающую с плеча сумку с медикаментами и вдруг улыбнулась Ловцу совсем по-другому – тепло, открыто, словно старому знакомому.

– А вы ничего, капитан. Не похожи на особиста. Особисты обычно злые, подозрительные, в глаза не смотрят. А вы – смотрите.

Ловец не нашелся, что ответить. Клава еще раз улыбнулась, кивнула Майорову и пошла дальше, к раненым, которые лежали у соседнего блиндажа.

Майоров проводил ее взглядом, хмыкнул:

– Клавдия у нас – геройская женщина. Скольких ребят вытащила, не счесть! Под пули лезет, не боится ничего. А мужики на нее засматриваются, но она никому повода не дает. Строгая.

– Вижу, – ответил Ловец, глядя вслед удаляющейся женской фигуре.

– А на тебя она как-то странно посмотрела, – усмехнулся Майоров. – Аж глазками стрельнула. Ты ей, видать, приглянулся.

– Брось, – отмахнулся Ловец, но почему-то на душе стало теплее и чуть тревожнее одновременно.

– Не брось, – серьезно сказал Майоров. – Она девка хорошая. Честная. Если ей кто по сердцу – она за него в огонь и в воду. Ты только смотри, не обижай. У нас в батальоне ее все уважают.

Ловец кивнул, но ничего не ответил. Мысли его путались. С одной стороны – война, бой, окружение, смерть вокруг. С другой – этот взгляд, эта улыбка, это непонятное тепло, которое вдруг возникло между ним и совершенно незнакомой женщиной. А в Поречной ждала Полина. Совсем другая. Умная и сдержанная. Эта же Клава, наоборот, похоже любит быть в центре внимания…

– Ладно, – сказал он. – Пойду позиции своих десантников проверю. Скоро немцы снова полезут.

– Иди, – кивнул Майоров. – А я пойду своих проверять, как мои красноармейцы разместились в траншеях. И за Клавдией пригляжу – мало ли что. Я за ней всегда приглядываю. Как командир…

Комбат хитро подмигнул, и Ловец, неожиданно для себя смутившись, быстро зашагал к орудиям.

А Клава, перевязывая раненого у соседнего блиндажа, краем глаза следила за удаляющейся фигурой капитана из НКВД. Она думала о том, что в этом человеке есть что-то особенное. Не такое, как в других. Что-то, что заставляет сердце биться чаще, даже когда вокруг смерть и кровь. Она сразу, с первого взгляда поняла, что он нравится ей. Впрочем, вздохнув, Клавдия тряхнула головой, отгоняя лишние мысли, и вернулась к служебным обязанностям, к бинтам и перевязкам. Но взгляд ее все возвращался к фигуре Ловца, мелькающей в отдалении возле пушек.

В этот момент начался артобстрел. Со стороны Гридино ударили немецкие гаубицы. Более тяжелые, калибром 150-мм. Разрывы от их снарядов, оставляющие широкие воронки, заставили весь личный состав залечь в траншеи, забиться там в «лисьи норы» или попрятаться в блиндажи. Земля ходила ходуном от близких взрывов.

К счастью, погода оставалась нелетной. Время от времени из низких облаков падал снег. Вражеские летчики продолжали отдыхать. И самолет-корректировщик, привыкший наблюдать с достаточно большой высоты, оставаясь недосягаемым для зенитных пулеметов, в этот день не прилетал.

Да и полевого артиллерийского корректировщика никак не удавалось выдвинуть немцам достаточно близко к позициям русских. Потому что снайперы из отряда Ловца, затаившиеся на деревьях, стреляли метко, не подпуская врагов близко. По этим причинам артналет делался по точке на карте. Немцы прекрасно знали расположение батареи. Ведь сами же ставили возле деревни Ладное орудия, захваченные потом Ловцом.

Вот только, за это время десантники давно уже перетащили пушки в другие места, замаскировав в лесу. Оттого немецкие артиллеристы промахивались. И это пока спасало. Но, только взрывы вражеских снарядов закончились, как со стороны дороги, ведущей от Гридино к Ладному, донесся нарастающий гул моторов.

– Танки! – снова закричали снайперы-наблюдатели с высоких сосен.

* * *

На этот раз немцы атаковали большими силами: шесть танков «Панцер-3» и один «Панцер-4» в голове колонны, за ними ехали бронетранспортеры с пехотой. А по флангам пробирались по глубокому снегу цепи автоматчиков. Рассыпавшись по лесу, они получили задание ликвидировать засады русских, вооруженные противотанковыми ружьями, которые угрожали пробить борта их бронированной техники. Тот, кто руководил немцами на этом участке явно решил отбить батарею решительным ударом. Подтянув резервы, безжалостный командир гнал немцев вперед, не жалея ни солдат, ни техники.

Но, советские десантники за это время, воспользовавшись передышкой, приготовили сюрпризы, расставив минные ловушки. И они должны были сработать. Перед боем Ловец взглянул на окруженцев. Те явно встревожились, глядя на приближающуюся бронированную армаду. В глазах у многих читался страх – не трусость, а именно страх, который появляется у людей, слишком долго видевших смерть в глаза и знающих, что сегодня она может прийти снова. Но, вместе со страхом в глазах у этих бойцов была и решимость встретить эту смерть достойно.

– Астафьев! – крикнул Ловец. – Орудия к бою! Панасюк, пулеметы – по пехоте! Отсекай от танков фланговым огнем! Противотанкистам – приготовиться!

Потом он повернулся к комбату Майорову:

– Капитан, твои люди держат оборону по периметру высоты. Задача – не пропустить пехоту к орудиям. Патроны есть?

– Двадцать штук на винтовку, – ответил Майоров. – И по три гранаты на отделение.

– Сейчас добавим. – Ловец махнул рукой Смирнову. – Выдать им еще по столько же!

Через несколько минут окруженцы получили дополнительные боеприпасы. Лица у них менялись на глазах: страх уходил, уступая место привычной злости и азарту боя. Люди, которые совсем недавно, казалось, едва держались на ногах, теперь, немного отдохнув, согревшись и подкрепившись, занимали позиции с гораздо более решительным видом. У окруженцев имелись с собой три миномета, два пулемета «Максим» и два противотанковых ружья. Все это тоже сразу пустили в дело.

Сержант Яшин подошел к Ловцу:

– Разрешите, товарищ капитан, мне с отделением и пулеметом на левый фланг? Там самое опасное направление, немцы могут обойти наши пушки.

– Иди, – кивнул Ловец. – Только не геройствуй.

– Не впервой, – усмехнулся сержант и, прихватив трофейный МГ-34, потащил вместе со своими бойцами пулемет к позициям.

Ловец смотрел ему вслед и думал о том, что эти люди – настоящие. Несгибаемые. Их можно морить голодом, морозить, бомбить – а они все равно будут драться. Потому что защищают Родину.

* * *

Первые выстрелы ударили, когда танки подошли на дистанцию прямой наводки. Астафьев, командовавший теперь тремя уцелевшими гаубицами, вел беглый огонь. Один снаряд сбил гусеницу головному «Панцер-4». Танк развернулся на месте и замер, разворачивая башню в поиске цели. Второй снаряд ударил в один из танков, идущих сзади – тот вспыхнул факелом. Еще дальше пехота прыснула из бронетранспортера, обездвиженного попаданием из третьей пушки.

Но остальные боевые машины продолжали движение, стреляя с ходу. Боялись, видимо, стрелять с остановок, находясь под прицелом серьезных пушек. Немецкие танкисты знали, что точное попадание 105-мм снаряда не оставит им шансов. Снаряды танков рвались вокруг позиций батареи, вздымая снег и землю. Но пока прилетали неточно. Это и спасало. Больше преуспели танковые пулеметчики. Их очереди хлестали по брустверам траншей, заставляя красноармейцев вжиматься в мерзлую землю.

Окруженцы дрались отчаянно. Левый фланг, где залег сержант Яшин с пулеметом, немцы пытались обойти через лес по большой дуге трижды. И трижды пулеметные очереди косили их, заставляя залегать и отползать. Отделение Яшина стреляло расчетливо, экономя патроны, но когда цепь приближалась на пятьдесят метров – их трофейный пулемет косил немцев, заставляя падать в снег и не давая поднять головы.

Рядом с Яшиным, прикрывая фланг, залегли двое бойцов с винтовками. Один, – тот самый парень с обмороженными ушами, – стрелял очень неплохо, закусив губу, и почти каждым выстрелом снимал какого-нибудь немца. Второй, – пожилой, с иконкой в вещмешке, – подносил патроны и перезаряжал ленты для пулемета.

– Держитесь, сынки, – приговаривал он. – Держитесь, родимые. Господь поможет. Прорвемся.

На краю леса, где теперь стояли гаубицы, замаскированные под елками, Астафьев раз за разом посылал снаряды в танки. Еще один «панцер» задымил, остановился. Другой, пытаясь объехать его, развернулся, подставив борт – и снаряд разворотил ему моторное отделение. Танк загорелся и окончательно встал. На узкой лесной дороге возник плотный затор из горящей бронетехники.

Но немцы не отступали. Они лезли и лезли, словно обезумев. Немецкий командир, видимо, пообещал своим солдатам какой-то неслыханный приз за эту батарею, и теперь они платили ради этого приза своей кровью. Они наступали пехотными цепями по глубокому снегу. Высоко поднимая ноги, переступая через сугробы, немцы шли прямо на грамотно расположенные Ловцом русские пулеметы, подрываясь на заранее расставленных в лесу минах, попадая еще и под точные выстрелы снайперов-десантников, сидящих на деревьях. Потерь у немцев в тот день было много… Тем не менее, они упорно продолжали атаковать, раз за разом «наступая на те же грабли». А ведь раньше попаданец слышал такое только про красноармейцев. Но, как выяснилось, немцы вполне могут повторять те же ошибки, если очень хотят прорваться…

Ловец помогал бойцам. Меняя позиции, он вел огонь из своей «Светки». Штатный оптический прицел «ПУ» помогал неплохо, и каждые несколько секунд очередной немецкий солдат, выскочивший из-за дерева, оседал в снег, сраженный метким выстрелом. Ловец поймал себя на мысли, что и без тепловизора уже вполне приспособился. Только он и винтовка. Только глаза, руки и холодный расчет…

Краем глаза он заметил какое-то движение слева, метрах в семидесяти от своей очередной лежки. Там, где кончалась траншея, занятая окруженцами, и начинался открытый участок, заваленный снегом, что-то происходило. Он вгляделся в прицел и рассмотрел получше.

Женщина ползла по снегу, волоча за собой раненого. Тот был крупный, тяжелый, и Клавдия с трудом тащила его, ухватив за лямки вещмешка. Пули взбивали снег вокруг нее, но она не останавливалась. Раненый, видимо, был без сознания – не стонал, не дергался, только безвольно мотал головой в такт рывкам, когда санинструктор подтягивала его за собой.

Ловец похолодел. Там было открытое пространство между лесом и пригорком с батарей, простреливаемое с двух сторон! Немцы уже заметили Клаву – пулеметчик, засевший у дымящегося подбитого танка за дорогой, перенес огонь в ту сторону. Длинные очереди хлестали все ближе и ближе. Еще немного – и ее просто изрешетит пулями.

– Твою мать! – выдохнул Ловец.

Он выстрелил в пулеметчика, потом сразу вскочил, пригибаясь, перебежал к соседней воронке, оттуда – к следующей. Винтовку держал в правой руке, левой хватался за мерзлые комья земли… Снайперы на деревьях кромки леса прикрывали своего командира огнем, как могли, но пулеметчик за дорогой был в мертвой зоне для них – мешали древесные стволы и дым от горящих танков.

– Клава! – заорал Ловец, хотя понимал, что в грохоте боя она его не услышит. – Заройся в снег!

Она не слышала. Она ползла, продолжая тащить раненого. До укрытия оставалось метров двадцать. Пятнадцать. Десять. Пулеметная очередь вспорола снег в полуметре от ее головы. Клавдия дернулась, но не остановилась.

Ловец выскочил из воронки и побежал. Не перебежками, не пригибаясь – просто побежал, набирая скорость, вкладывая в этот рывок все силы, что у него оставались. Прежде, чем сделать этот рывок, он выстрелил еще раз в пулеметчика. И пулеметчик за дорогой на секунду затих – то ли получил пулю, то ли менял раскаленный ствол.

Этих мгновений хватило. Ловец подлетел к Клавдии, схватил раненого за шинель и рванул на себя. Вдвоем они втащили его в неглубокую ложбинку, прикрытую с одной стороны большим замшелым валуном. Пулемет снова ожил, но на этот раз пули защелкали по камню, высекая искры, но не причиняя вреда.

Клавдия подняла голову, посмотрела на Ловца. Лицо ее было в снегу, глаза горели бешеным огнем, губы шевелились, но слов не было слышно из-за грохота орудий совсем рядом.

– Ты с ума сошла⁈ – заорал Ловец, прижимаясь к валуну рядом с ней. – Под пули лезть!

– А ты⁈ – крикнула она в ответ. – Ты зачем прибежал?

– Затем, что ты… – он осекся.

Клавдия смотрела на него в упор, и в этом взгляде не было страха. Было что-то другое, что вырвалось наружу в момент смертельной опасности.

– Дурак ты, капитан, – сказала она вдруг тихо, почти спокойно. – Под пули лезешь из-за незнакомой бабы.

– Ты не незнакомая, – ответил Ловец, сам не ожидая от себя этих слов. – Я тебя уже знаю. Ты Клава.

Глава 16

Бой вокруг продолжался, а Клавдия неожиданно улыбнулась. Сквозь копоть, сквозь усталость, сквозь смерть, летящую со всех сторон – улыбнулась так, что у Ловца перехватило дыхание.

– Лежи здесь, – приказал он, выглядывая из-за валуна. – Я сейчас.

Он высунулся, поймал в прицел «ПУ» пулеметчика за дорогой – тот как раз менял ленту, копошился, немного высунувшись из-за подбитого танка. Выстрел. Немец ткнулся лицом в свой пулемет. И больше не поднялся.

– Пошли! Быстро! – Ловец схватил раненого за шиворот, Клавдия подхватила с другой стороны. И вдвоем они потащили его к траншее.

Пули свистели совсем рядом. Одна чиркнула по рукаву Ловца, продырявив маскхалат, но не задев кожи. Он не чувствовал ничего, кроме бешеного ритма сердца и тепла, исходящего от Клавдии.

Еще одно усилие, и они ввалились в траншею. Почти одновременно раненого тут же подхватили чьи-то руки, бойцы потащили его дальше, к блиндажу с другими ранеными. А Ловец и Клавдия остались стоять друг напротив друга, тяжело дыша, в узком проходе между окопными стенками из мерзлой земли.

Клавдия смотрела на него широко открытыми глазами. На щеке у нее алел свежий порез – маленький осколок или острая ветка полоснули. Ловец машинально протянул руку, стер кровь большим пальцем. Она перехватила его руку, прижала к своей щеке. Глаза ее смотрели призывно. В них плескалось такое море страсти, что у Ловца внутри все разгорелось еще больше.

– Спасибо, – прошептала она. – Ты меня спас. Ты – мой герой!

– Ты себя сама спасла, – ответил он хрипло. – Я только помог.

– Нет, – она покачала головой. – Ты пришел. Ты не побоялся залезть под пули…

Грохот боя гремел уже подальше от них. Словно в другом мире. А здесь, в этой узкой траншее, были в тот момент только двое – он и она.

– Клава, я… – начал Ловец и осекся.

Она не дала ему договорить, обхватила его лицо ладонями и поцеловала. Крепко, жадно, отчаянно – как целуют в последний раз, как целуют перед смертью, как целуют, когда вокруг война и неизвестно, увидишь ли этого человека еще когда-нибудь. Ловец ответил. Он обнял Клавдию, прижал к себе, чувствуя сквозь шинель ее тело – женское, теплое, такое страстное. Губы ее были солеными от пота и крови, но слаще этого поцелуя на фоне продолжающегося боя он не помнил ничего.

Это длилось, казалось, вечность. Потом сверху позвали. И они оторвались друг от друга, глядя в глаза.

– Ты только живи, – сказала Клава шепотом. – Ты только живи, капитан.

– И ты, – ответил он. – Ты тоже живи.

Сверху снова донесся крик:

– Товарищ капитан! Немцы с фланга обходят! Панасюк просит поддержки! У пулеметчиков патроны кончаются!

Ловец заставил себя разжать объятия, отстраниться. А Клавдия смотрела на него, и в глазах ее стояли слезы – то ли от счастья, то ли от боли, то ли от всего сразу.

– Иди, – сказала она. – Я тут раненых досмотрю. А ты иди, командуй. Ты нужен там.

Ловец кивнул, сжал ее руку на прощание и выскочил из траншеи, пригибаясь под пулями. Он бежал к правому флангу, где Панасюк с пулеметчиками отбивался от наседающих немцев. Ловец все еще чувствовал на губах вкус поцелуя. Вкус жизни. Вкус надежды.

Бой по-прежнему гремел вокруг, земля вздрагивала от разрывов, строчили пулеметы и грохотали пушки, но на сердце у Ловца словно с новой силой разгорелся огонь – яркий, теплый, негасимый. Тот самый огонь любви, который заставляет забыть об опасностях, даже о самой смерти.

Он вынырнул из траншеи, добрался до Панасюка, у которого заклинил пулемет, залег недалеко от него, вскинул винтовку и поймал в прицел немецкого офицера, который с пистолетом в руке гнал солдат в атаку в этом направлении. Выстрел – и офицер упал спиной в снег.

– Держаться! – заорал Ловец своим десантникам. – Держаться, ребята! Мы их не пустим!

И бойцы держались. Потому что знали: за спиной у них – родные, близкие и их большая страна. И все это стоит того, чтобы умирать, но не сдаваться.

Минометные мины рвались все ближе…

– Снаряды опять кончаются! – вдруг крикнул кто-то.

Ловец оглянулся. К орудиям от кладбища на санках подтаскивали последние ящики. Если сейчас не подойдет подмога, если не случится чуда – они вряд ли удержат позицию. Немцы прут напролом целым батальоном. Но, чудо случилось.

Немецкая атака захлебнулась, когда еще один танк, кое-как объехав горящие машины по лесной обочине, подорвался на фугасе, установленном саперами десанта перед боем на дороге чуть ближе к батарее. Взрыв был такой силы, что сдетонировал боекомплект, и у танка сорвало башню. Описав в воздухе размашистую дугу, она рухнула в снег метрах в тридцати от орудий батареи.

И в этот момент с фланга, из леса между деревнями Ладное и Гридино, ударили еще сразу несколько пулеметов. И передовые порядки немцев, уже далеко втянувшиеся в атаку, оказались под перекрестным огнем. Ловец увидел в снайперский прицел винтовки: из-за деревьев выходили новые группы бойцов. Похоже, комбат Майоров ввел в бой свой резерв, затаившийся в лесу.

Сначала Ловец подумал, что это те самые, что оставались в лесу, в землянках, – слабые, едва живые, но услышавшие стрельбу и пришедшие на помощь окруженцы. Но, эти наоборот выглядели получше, поздоровее, двигались увереннее. Они не бежали, а осторожно шли. Аккуратно перемещались от дерева к дереву, прикрывая друг друга огнем.

– Ура-а-а! – донеслось с той стороны, когда немцы заметались под новым фланговым ударом.

– Ура-а-а! – подхватили десантники.

– Ура-а-а! – заорали окруженцы на левом фланге.

Немцы дрогнули. Сначала их пехотные цепи смешались, остановились в нерешительности. Потом немецкая пехота залегла, потом попятилась ползком, а потом побежала. Сначала отдельные солдаты, а потом и все остальные немцы поддались панике. Они просто улепетывали в сторону Гридино, бросая раненых и оружие. Оставшиеся на ходу после боя танки тоже начали отход, огрызаясь огнем на прощание. А уже потом и минометы замолкли.

Когда последний «панцер» скрылся за поворотом, Ловец уселся на бруствер, тяжело дыша. Рядом с ним плюхнулся запыхавшийся Панасюк.

– Отбили, – выдохнул он. – Еще один штурм отбили, товарищ капитан!

Ловец кивнул, глядя на поле боя. Он опустил винтовку, подняв к глазам полевой бинокль, висящий на груди, и огляделся. Открытое место перед позициями было усеяно десятками тел в серо-зеленых шинелях. На лесной дороге догорали подбитые немецкие боевые машины. Снег вокруг почернел от копоти. И ветер доносил оттуда противные запахи горелой резины и сгорающего человеческого мяса. Не все танкисты успели покинуть танки…

Многие десятки убитых немцев остались лежать и в той стороне, возле дороги. Да и среди деревьев в лесу тоже темнели трупы вражеских солдат. И среди всего этого дыхания смерти тем более радовали Ловца живые, усталые, но счастливые лица его бойцов и красноармейцев комбата Майорова, кого они сегодня приняли в свое боевое братство.

– Еще одну атаку немцев сорвали, товарищ капитан! – сказал подошедший Смирнов, вытирая пот с лица.

– Сорвали, – подтвердил Ловец, кивнув. – Потери считай. Раненым – оказать помощь. Убитых – сложить отдельно. Похоронить достойно.

Он хотел уже идти искать Клавдию, чтобы лично сказать ей о победе в бою, но его окликнул наблюдатель с ближайшей сосны:

– Товарищ капитан! Люди выходят со стороны леса! Много! С оружием! Не немцы!

Все уставились на новое зрелище. Как только бой утих, из леса начали выходить десятки людей. Они несли оружие, везли пулеметы, ящики с боеприпасами и раненых на санках-волокушах. И над ними развевались красные флаги. Ловец разглядывал в бинокль фигуры в разномастной одежде – полушубки, телогрейки, красноармейские и трофейные немецкие шинели, перекрашенные в белый цвет, шапки-ушанки и даже несколько гражданских пальто, тоже выкрашенных в белое ради маскировки в снегу. Они выходили из леса цепочкой, держа оружие наготове, направляя стволы в ту сторону, куда отступили немцы.

– Партизаны, – определил Смирнов. – Точно партизаны!

Тут подошел и сам Майоров. Раненый в голову осколком по касательной, он шатался от усталости, но глаза горели победной радостью из-под окровавленного бинта.

– Спасибо, Коля! – сказал он просто. – Если бы не ты – не знаю, сколько бы мы еще продержались.

– Теперь продержимся дольше, – ответил Ловец. – Вместе веселее.

Майоров улыбнулся и вдруг спросил:

– Слушай, а откуда у тебя такой позывной – Ловец?

Попаданец усмехнулся.

– Обычный позывной, – ответил он, пожав плечами. – Дали мне «музыканты» за то, что врагов умею подлавливать в снайперских дуэлях.

Но, тут же решив, что про свою деятельность среди «музыкантов» Майорову рассказывать не стоит, попаданец добавил:

– Короче, за то я получил это прозвище, что немцев ловлю на свой крючок спусковой, как рыболов обыкновенным крючком рыбу ловит.

– Лови, – улыбнулся Майоров. – Лови и дальше, Николай! А мы поможем.

– Я думал, что твои орлы, – Ловец показал в сторону людей, выходящих из леса под красными флагами. – А Смирнов мне говорит, что это партизаны. Ты их, что ли, в засаду посадил?

– Нет, не я, – отрицательно покачал головой комбат. – У них свой командир есть. И надо спасибо ему сказать, что очень вовремя на немцев он ударил.

Вскоре к позициям подошел высокий немолодой мужчина лет пятидесяти на вид, с обветренным лицом и внимательными серыми глазами. Одет он был в добротный полушубок, перетянутый ремнями трофейной немецкой офицерской портупеи. На груди под биноклем – немецкий автомат «МП-40», называемый в народе «шмайссер», на боку – трофейный «Вальтер» в кобуре. На голове – черная папаха. Он шел уверенно, по-хозяйски оглядывая позиции на батарее, орудия, убитых немцев.

– Командир партизанского отряда «Победа» майор Александр Григорьевич Зимин, – представил его Мальцев. – Бывший комполка. Попал в окружение под Вязьмой с 20-й армией генерал-лейтенанта Ершакова в октябре прошлого года, с тех пор в лесном воинстве. Мы тут недавно контакт наладили. Это у него в землянках на базе я своих совсем слабых окруженцев оставил перед выдвижением сюда.

– А вы, стало быть, тот самый капитан, что немцам и в Угре жару задал? – спросил Зимин, протягивая руку.

– Капитан НКВД Епифанов Николай Семенович, командир особого отряда Западного фронта, – представился попаданец, пожимая протянутую руку. – Разрешите поблагодарить за эффектный фланговый удар, после которого немцы побежали.

Зимин окинул его оценивающим взглядом, потом посмотрел на поле боя, на трупы немцев, на подбитые танки, на снайперов, все еще сидевших на деревьях, и вдруг усмехнулся:

– А вы, я смотрю, капитан, понимаете толк в тактике. И, скажу я вам, воюете вы точь-в-точь как финны.

Попаданец внутренне напрягся. Финская война была для него лишь страницами учебников, но здесь, в этом времени, она прошла совсем недавно, незадолго до начала войны с Германией. И об этой войне вспоминали с болью. Красноармейцев тогда полегло немало.

– Это почему же? – спросил Ловец осторожно.

– А вы поглядите, – Зимин обвел рукой позиции. – Снайперы на деревьях. Мы их в тридцать девятом «кукушками» звали. У финнов каждая сосна стреляла. Сидят, гады, на ветках, наших снимают. А у вас вон, – он кивнул на снайперов десантников, – те же «кукушки». И минные ловушки в лесу, где глубокий снег – это тоже очень по-фински, как и фугасы на дорогах под снегом, где техника обязательно наедет. А еще пулеметы на флангах, чтоб пехоту косить, когда она в лоб прет на окопы. И маскировка хорошая – с двадцати шагов не разглядишь, где окоп, где боец, а где пушка спрятана. Это ж финская тактика, капитан. Я ее хорошо помню. Сам через нее прошел, когда мы линию Маннергейма штурмовали. Только тяжелыми орудиями тогда оборону финнов проломили…

Ловец слушал и согласно кивал. А сам думал о том, что Зимин прав. Все, чему его учили в военном училище в его времени, все эти тактические приемы – они ведь оттуда пришли, из опыта прошлых войн. В том числе и из опыта финской кампании, которую советское командование поначалу игнорировало, а потом, спустя годы, вспомнило и начало учиться на своих ошибках.

– Вы правы, Александр Григорьевич, – сказал Ловец. – На ошибках той войны надо учиться. Вот я и учусь. И ребят своих учу.

Зимин посмотрел на него с уважением:

– Редкий вы человек, капитан. Обычно наши командиры самоуверенные слишком. Каждый свой опыт имеют. А учиться не любят. А вы вон, как грамотно все устроили! Немцы, небось, подумают, что на целый полк нарвались, а вас тут всего горстка.

– Горстка, – согласился Ловец. – Но с пушками.

– С пушками, – усмехнулся Зимин. – Ладно, капитан. Мы тут неподалеку в лесу сидим, отряд у меня под двести человек, все обстрелянные, местность хорошо знаем. Вместе веселее немцев бить. Мне майор Жабо радировал. Знаете такого? Тоже ваш брат из НКВД. Это он про ваше выдвижение в нашу сторону передал, и про то, что Угру вы взяли сообщил. И это Жабо приказал мне идти объединяться с вами.

– Да, Жабо прав. Настал момент объединить силы, чтобы вытащить из котла армию генерала Ефремова, – ответил Ловец. – Располагайтесь. Комбат Майоров покажет, где лучше встать. И людей накормите – у нас тут трофейные запасы нашлись. Правда, их совсем немного…

– Нет, товарищ капитан, разрешите сообщить, что выяснилось с запасами? – встрял Смирнов.

– И что же? – не понял Ловец.

А Смирнов объяснил:

– Припасов оказалось много! Когда пленных немцев допросили как следует, то выяснилось, что они не только снаряды на кладбище прятали, а еще и продовольственный склад в других могилах устроили. Потому и лезли немцы отбивать батарею, как сумасшедшие. Жрать хотели!

Все обрадованно загоготали. Трофейные продовольственные запасы были очень кстати. Потом Зимин с Майоровым пошли распоряжаться о размещении партизан, а Ловец направился к блиндажу, где Ветров с другими связистами уже проверял антенну рации, готовясь к очередному сеансу связи.

* * *

Через полчаса, пока партизаны Зимина размещались на позициях, пополнив ряды защитников батареи, Ветров поймал сигнал.

– Товарищ капитан! Угрюмов на связи!

Ловец сразу доложил шифровкой обстановку. О том, что батарея захвачена, а очередной бой за нее завершился большими потерями немцев. Что удалось соединиться с первыми окруженцами из 33-й армии и с партизанами отряда «Победа».

Угрюмов сделал паузу на расшифровку и обдумывание обстановки. Ответ от него пришел через несколько минут:

«Приказываю. Командование обороной батареи у деревни Ладное передать комбату Майорову. Партизаны Зимина остаются с ним. Отряду „Ночной глаз“ выступить незамедлительно к штабу 33-й армии в район Желтовки. Выйти на связь с командующим армией лично, скоординировать план выхода из окружения по согласованному маршруту. Организовать практическую помощь по организации коридора для выхода – разведку, связь, взаимодействие».