Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Теперь мы снова вместе, сержант, – твердо сказал Ловец, отвечая на объятие. – Отогревайтесь, ешьте. И готовьтесь. Будем держаться и прорываться. Вместе. Понял?

Сержант наконец-то отпустил его из объятий, отстранился, промокнул рукавом глаза, и сказал:

– Так точно, товарищ капитан. Понял. Теперь будем вместе бить фрицев. Сейчас же передам шифровку в штаб… Как хорошо, что вы пришли… У нас третьи сутки жрать нечего, патроны на исходе, а тут у вас целая батарея немецкая и отряд лыжников… Вот это да!

Небо на востоке уже совсем посветлело. Ловец обвел взглядом позицию: десантники, разведчики-окруженцы, трофейные пушки, снаряды, лес, в котором затаился враг, готовый атаковать. И вдруг попаданец почувствовал в себе спокойную, уверенную силу. Ту самую, что приходит, когда знаешь: ты не один. И ты готов принять бой.

В этот момент наблюдатель на высоком дереве возле дороги, ведущей через лес в деревню Ладное, сожженную дотла, закричал:

– Танки!

Немцы не заставили себя долго ждать. Со стороны Гридино показались три танка «Панцер-3», а за ними – цепи пехоты.

Ловец сам залез к наблюдателю на высокую сосну, посмотрел в бинокль. С холма, да еще и с древесной верхушки видно было далеко. Враги двигались уверенно. Думали, наверное, что батарея захвачена партизанами, и ее быстро отобьют обратно. Не знают, что не партизаны у них на пути, а десантники, которые, к тому же, обучены стрелять из немецких гаубиц. Бойцы с противотанковыми ружьями тоже приготовились, залегли в засадах по сторонам дороги на ближайших подступах к батарее, чтобы поражать вражескую технику в борта.

– Астафьев! – крикнул Ловец командиру батареи. – Видишь головной танк? Как выйдет на прямую наводку – сразу бей!

– Есть!

Астафьев скомандовал четко и зычно. Расчеты, собранные наспех из десантников, засуетились у орудий. Первый выстрел гулко ударил по ушам, эхом разнесся по лесу. Снаряд лег с недолетом, взметнув снег метрах в тридцати перед танком. Пехота залегла, но тут же опять поднялась в атаку, подгоняемая фельдфебелем. И попала под перекрестный огонь пулеметчиков Панасюка.

– Бери чуть выше! – орал Астафьев.

Второй выстрел оказался точнее. Снаряд второй пушки угодил рядом с гусеницей головного «панцера». Гусеница слетела, снарядные осколки ударили в борт. Танк дернулся, встал на месте. Но башня продолжала вращаться, ища цель.

– Твою мать! – выругался Панасюк, видя, как немецкий танк наводит свою пушку на позицию его пулемета.

Но тут ударило третье орудие. Его снаряд разорвался прямо перед танком совсем близко. И башню заклинило. Потом выстрелило еще одно, четвертое орудие, замаскированное под елками. И его снаряд прилетел уже точно. «Панцер» взорвался, башня отлетела в сторону.

Немцы залегли снова, начали отползать. Оставшиеся два танка огрызнулись огнем, ударив из своих пушек с перелетом и недолетом, потом, пятясь, отползли за поворот лесной дороги. Еще парой снарядов артиллеристы Астафьева пугнули вражескую пехоту. И пехотинцы отступили перебежками следом за танками.

– Есть! – заорали десантники. – Атака отбита!

Ловец выдохнул. Первый блин на этот раз получился не совсем комом. Астафьев оказался толковым артиллеристом. Но попаданец понимал: это только начало. Немцы скоро полезут снова. И придут они с более серьезными силами. А до этого будут бомбить, если позволит погода. А если низкая облачность не позволит штурмовать авиацией, то немцы нацелят свои орудия и начнут обстреливать пригорок с пушками, а потом опять попробуют атаковать.

Так и случилось. Последовал артобстрел, а после этого еще два часа отряд отбивал атаки. Снарядов становилось все меньше, люди выбивались из сил, но позицию держали. Уже одно орудие вышло из строя от огня немецких танков, а раненых и убитых становилось все больше, но десантники продолжали стрелять из уцелевших гаубиц, заодно поливая вражескую пехоту свинцом из трофейных пулеметов, захваченных на батарее.

Им удалось подбить еще два танка. Но, на смену подбитым боевым машинам уже лезли другие, спихивая горящие танки с дороги в сторону… И когда Ловцу показалось, что еще немного – и немцы прорвут оборону, из леса, со стороны противоположной врагу, донеслось протяжное: «Ура!»

Он обернулся. Из снежной пелены со стороны леса выходили люди. Они шли не в ногу, шатаясь от усталости, в выцветших шинелях, обмотанные тряпьем, но в руках они сжимали винтовки, и в глазах их горел тот самый огонь, который бывает только у людей, вырвавшихся из самого пекла. Это были красноармейцы 33-й армии. Окруженцы. Голодные и замерзшие бойцы, которые все еще решительно боролись с врагом и не собирались сдаваться.

Глава 14

Они снова отбили немецкую атаку. Уже четвертую подряд. Вернее, увидев, что к пригорку идет подкрепление, немцы отступили сами, прикрывая свой отход интенсивной стрельбой. А окруженцы все еще выходили из леса. Сначала разведчики и связные. Потом пошли группы покрупнее, и наконец потянулась целая колонна красноармейцев.

Стрельба стихла, немцы откатились за поворот лесной дороги, оставив по ее сторонам три подбитых танка, и наступила та особенная, звенящая тишина, которая всегда приходит после тяжелого боя – тишина, наполненная запахом пороха и стонами раненых. Ловец стоял на пригорке у разбитой старинной часовни, наполовину взорванной, и смотрел, как бойцы 33-й армии выбираются из снежной пелены вновь начавшегося снегопада. Их было достаточно много – сотни полторы. Не батальон, но явно больше роты. В грязных серых шинелях, обмотки вместо сапог у многих, лица обветренные, потемневшие от мороза, копоти костров и пороха. Они не шли маршем, а брели, проваливаясь в глубокий снег, поддерживая друг друга, таща на волокушах боеприпасы и пулеметы.

Впереди, опираясь на винтовку, словно на посох, шагал высокий худой капитан с перевязанной головой под шапкой-ушанкой, нахлобученной поверх окровавленного бинта. Рядом с ним – двое сержантов с автоматами «ППШ-41», злые, настороженные, готовые в любой момент открыть огонь. Капитан остановился метрах в двадцати от позиций Ловца, поднял руку. Колонна замерла.

– Кто старший? – крикнул он хрипло.

– Я, – попаданец шагнул вперед. – Капитан НКВД Епифанов Николай Семенович, позывной «Ловец».

Капитан с перевязанной головой несколько секунд всматривался в него, потом кивнул своим. Сержанты опустили автоматы.

– Да, мне так и передали, что Ловец на немецкой батарее встретит, – сказал капитан и вдруг улыбнулся губами, потрескавшимися от мороза. – Третью неделю, как мы из Ладного ушли. Немцы тогда нас выбили и пушки свои здесь поставили. А сейчас вот получили в штабе ваше сообщение, да нас и послали на прорыв идти в обход через лес. Ну, мы и просочились мимо их опорных пунктов. Вот и получается, что мы на свое прежнее место вернулись…

– Вернулись, – кивнул Ловец. Потом сразу спросил:

– Как звать-то вас, капитан?

– Майоров Петр Ильич. Командир 3-го отдельного стрелкового батальона 113-й дивизии. Вернее, того, что от батальона осталось, – комбат усмехнулся. – Сто сорок семь человек на сегодняшнее утро.

Ловец сказал:

– Заходите, располагайтесь на позициях. Немцы тут добротные траншеи и блиндажи понастроили. А пушки эти теперь наши. И снаряды к ним еще есть. Будем держать оборону вместе.

Капитан кивнул и махнул рукой своим. Колонна ожила, зашевелилась, потянулась к пригорку. А Ловец вглядывался в их лица – тех, о ком читал в сводках и воспоминаниях, но никогда, разумеется, не видел своими глазами. Окруженцы 33-й армии. Живые, настоящие. Они подходили, и десантники Ловца, вчера еще такие же измотанные, но сегодня сытые и уверенные в своих силах, почувствовав вкус побед, смотрели на прибывающих красноармейцев с удивлением и жалостью. Изможденные лица и поникшие фигуры окруженцев напоминали о голоде, холоде и безысходности.

Рядовой с пулеметными дисками от ручного пулемета в сумке через плечо, – диски пустые, только гремят, – остановился у костерка, разведенного на краю леса поодаль от батареи, протянул руки к огню и замер, закрыв глаза. На щеках его играл на бледном лице нездоровый румянец – верный признак начинающегося обморожения. Шинель на нем была прожжена в нескольких местах, там торчали заплаты. Видно, боец сам латал, как умел.

Двое других бойцов после перестрелки с немцами тащили за веревки волокушу с раненым. Раненый лежал неподвижно, закутанный в какие-то лохмотья. Те, кто тащил его, остановились, перевели дух. Один, – совсем молодой с обмороженными ушами, черными, как угли, – посмотрел на десантников и спросил тихо:

– Есть чего пожрать-то? Третьи сутки хлебной крошки во рту не было.

Десантники ему тут же сунули в руки трофейные галеты. Парень взял пачку галет, повертел в руках, вынул одну галетину, остальные сунул за пазуху, и начал жевать медленно, с видимым усилием – десны у бойца кровоточили, челюсти, отвыкшие от еды, плохо слушались. Изо уголка рта сочилась кровавая слюна.

– Ты чего такой квелый? – спросил кто-то из десантников.

– Тяжело в окружении, – ответил парень. – Некоторые слабые совсем стали, идти не могут. Мы их в землянках оставляем у партизан, чтобы оклемались маленько. Завтра, может, тоже к нам сюда выйдут…

Ловец слушал этот разговор и смотрел, как окруженцы заполняют заснеженную поляну между батареей и краем леса. Его внимание привлекла женщина в мужской шинели, перетянутой брезентовым ремнем. Она перевязывала раненого прямо на снегу. Руки ее тряслись от холода и усталости, но бинт ложился ровно, привычно.

Недалеко от нее на бревне сидел боец лет сорока с перевязанной ногой и седой щетиной на впалых щеках. Он выглядел спокойным. Положив рядом свою винтовку, читал газету. Ловец своим острым зрением снайпера разглядел: «Правда» за начало февраля 42-го. Попаданец помнил статью, прочитанную в интернете о том, что окруженцам газеты с самолетов сбрасывали исправно, в отличие от остального… Бойцы эти газеты, в основном, для самокруток и утепления обуви использовали. А этот грамотей читал на морозе, несмотря на ранение!

Чуть поодаль трое бойцов разбирали свои пожитки. Они развязывали тощие вещмешки, в которых было только самое необходимое: сухари, точнее, те крошки, что от них остались, патроны, гранаты, какие-то тряпки, вроде запасных портянок… Один из бойцов, самый пожилой, вытащил из своего «сидора» маленькую иконку, перекрестился и спрятал обратно. Ловец заметил, поймал его взгляд – взгляд человека, который прошел через ад и не потерял веру.

– Давно в окружении? – спросил Ловец, когда к нему подошел тот самый капитан с перевязанной головой.

– С начала февраля, – ответил тот. – Уже месяц, считай. Вышли тогда к Вязьме форсированным маршем, думали – вот она, победа. А немцы ударили с флангов, перерезали дороги, оставили нас без снабжения. И пошло… – он махнул рукой. – Сначала снарядов не стало, потом патроны кончаться начали, а в последнее время и жрать нечего стало. Последних лошадей съели еще 23 февраля. Потом уже доедали объедки какие-то. В последние дни кору, мох, шишки да побеги хвои завариваем вместо супа. Вон, – он кивнул на котелок, подвешенный над костром, разведенным окруженцами, – похлебка из столярного клея. Нашли в разбитом амбаре в лесу на хуторе. Думали, отрава, а ничего, живы пока.

– Из столярного клея? – переспросил Ловец.

– Ага. Развели в воде, покипятили. Невкусно, но есть можно. Все-таки на костной муке этот клей делается. Немцы тоже так применяют его. Пленные сказывали, что и у них там с продовольствием неважно. Почти как у нас. Они нашу 33-ю армию здесь под Вязьмой окружили, а Калининский и Западный фронты, Конев и Жуков, получается, по всему Ржевско-Вяземскому выступу в полуокружении немцев держат.

Капитан говорил спокойно, буднично, словно рассказывал о том, как картошку сажают. И этот спокойный тон поразил Ловца сильнее, чем если бы он возмущался и жаловался. Он говорил это, а Ловец слушал и понимал: вот она, настоящая Великая Отечественная. Не та, которая демонстрируется в фильмах, а истинная – с окружениями целых армий, клеевой похлебкой, обмороженными ушами и газетами вместо портянок.

– Смирнов! – крикнул Ловец. – Организуй питание для прибывших. Пусть разведут гороховый концентрат в котлах, наварят суп. И чаю горячего тоже – побольше.

Смирнов, который все это время находился неподалеку и тоже наблюдал за прибывающими окруженцами, козырнул и побежал распоряжаться.

– У вас к чаю и заварка есть? – переспросил капитан Майоров недоверчиво.

– Есть, – ответил Ловец. – И другая еда тоже есть. И снаряды к этим пушкам – вон, на кладбище склад нашли, немецкий. Там много всего спрятано было.

Майоров посмотрел на орудия, на ящики со снарядами, на десантников, которые деловито сновали между позициями, и покачал головой:

– Не верится даже такой удаче. Прямо как в сказке! Вы откуда такие взялись?

– Я пришел из-за линии фронта на лыжах с небольшой группой, – честно сказал Ловец. – Собирал заблудившихся парашютистов, устраивал рейды по тылам немцев и пробивался к вам.

Майоров кивнул, проговорив:

– Да, про десант слухи ходили. Но, не дошли почему-то до нас те десантники…

– Как же не дошли? Вот же мы, – улыбнулся Ловец.

Они стояли на пригорке у разбитой часовни, и солнце, пробившееся сквозь облака, когда снег снова прекратил падать и подул ветер, освещало их лица. Война продолжалась, впереди были новые бои, новые потери, новая кровь. Но в этот момент, глядя на то, как окруженцы 33-й армии вместе с десантниками окапываются на захваченной батарее, как делят продовольствие и патроны, как перевязывают раненых и готовятся к новым атакам, Ловец вдруг понял самое главное: он здесь больше не попаданец из будущего. Он – свой. Он – уже часть этого мира, этой войны, этой советской армии. И разбитый тепловизор, как и все остальные «приблуды», оставленные Угрюмову, больше не имели для него значения. Потому что настоящее было здесь, вокруг него – в этих людях, в их глазах, в их руках, сжимающих оружие.

И вместе они выстоят. Его отряд и 113-я стрелковая дивизия. Та самая, что с другими частями 33-й армии подошла к Вязьме в конце января, перерезала железную дорогу Вязьма – Брянск и вела непрерывные атаки на подступах к городу. Теперь, судя по всему, от дивизии осталось одно название. Но, треть батальона капитана Майорова все-таки уцелела. И теперь у них на двоих снова был в распоряжении почти батальон, причем с неплохим вооружением, пополненным за счет трофеев, и даже с гаубицами.

– Расскажите мне обстановку последних дней, – попросил Ловец, отводя комбата в сторону.

Ему не хотелось мешать бойцам в их коротком отдыхе, который дала передышка в боевых действиях, наступившая после отбитых немецких атак. Окруженцев уже обступили десантники, протягивая им трофейные продукты и кружки с горячим чаем. Они оживленно беседовали, укрепляя новое боевое братство десантуры и пехоты.

Комбат рассказывал немного сбивчиво, но по делу. Говорил, что 33-я армия с начала февраля в полном окружении. Снабжения нет, боеприпасы на исходе, люди пухнут с голоду, но держатся. Немцы каждый день атакуют, подтягивают свежие силы. Командующий, генерал Ефремов, приказал стоять насмерть. Штаб армии переезжал несколько раз, сейчас где-то в районе Желтовки, связь с Большой землей плохая, многие части понесли очень серьезные потери. Оборона держится отдельными очагами. Десантники, выброшенные в январе и феврале, до сих пор на помощь к окруженным войскам не приходили. Кавалеристы Белова тоже где-то рядом, но связи и с ними почти нет.

– Немцы, – говорил комбат, жадно глотая на ходу горячий чай из металлической кружки, которую принесли и ему, – они не лезут в лоб, они хитрят. Окружили нас плотно, как волки, и ждут, когда мы сами сдохнем. А мы не сдыхаем, мы деремся. Только сил уже нет, товарищ Епифанов. Совсем нет сил.

– Теперь появятся, – ответил Ловец, глядя на свои орудия. – Пока у нас есть пушки и снаряды, мы отсюда не уйдем.

Он посмотрел на небо. Просвет в облачности снова сомкнулся. Снегопад кончился, но летная погода пока не установилась, а немецкие пилоты при такой низкой и плотной облачности, обычно, не летают. Значит, сегодня и дальше будут продолжаться атаки танков и пехоты. И к этому надо готовиться. Нельзя расслабляться.

– Ковалев! – крикнул он, увидев своего главного разведчика. – Усилить наблюдение за дорогой! И в лесу тоже организуй посты, если немцы оттуда сунутся. А то что-то они притихли. Не к добру это.

Воспользовавшись передышкой, Ловец пригласил Майорова в свой блиндаж. Там они сидели на ящиках из-под снарядов, греясь возле печки, которую уже кое-как починили бойцы. Командирам подали суп из концентрата, принесенный десантниками. Майоров курил трофейную сигарету, глубоко затягиваясь и глядя на дым, тающий в морозном воздухе. Ловец рядом грел руки о котелок с супом.

– Давай уже на «ты», Николай, – неожиданно предложил комбат.

Ловец кивнул, соглашаясь, потом спросил:

– Слушай, Петр, ты что про генерала Ефремова знаешь?

Майоров отхлебнул горячего чаю, поморщился – слегка обжегся, но кружку не отставил.

– Знаю не так и много, как все, – ответил он. – Близко не знаком, конечно, я ж командир батальона, а он командующий армией. Но видел его много раз. И на совещаниях бывал, и в расположение он к нам приезжал.

– Какой он? – Ловец смотрел прямо в глаза.

Комбат задумался, подбирая слова. Потом сказал:

– Упрямый человек. Требовательный. С подчиненными строг, но справедлив. Красноармейцы его уважают. Потому что он сам в окопах бывает, под пули лезет. Не как некоторые там… – он махнул рукой в сторону востока, где осталась Большая земля.

– А про этот ваш прорыв к Вязьме, что думаешь? – продолжил Ловец. – Правильно ли Ефремов сделал, что так стремительно рванулся в прорыв?

Майоров ненадолго замолчал, докурив, бросил окурок в сторону печки. Ловец не торопил – понимал, что вопрос сложный, что капитан сейчас решает, можно ли говорить откровенно с человеком, которого видит впервые, тем более, если этот человек служит в НКВД.

– Слушай, – наконец заговорил Майоров, понизив голос. – Ты человек проверенный, раз с особым заданием сюда пришел. Не каждый ваш брат из НКВД в немецкий тыл полезет и немецкую батарею захватит… Я тебе скажу так: генерал Ефремов – военный до мозга костей. Он приказ получил – он его выполняет. Ставка сказала: «Вязьму брать!» – он и повел армию. А что соседи не подстраховали – это не его вина.

– Кто же виноват? Генерал Голубев? – уточнил Ловец.

– А кто же еще, – горько усмехнулся Майоров. – Сорок третья армия должна была нам фланги прикрывать и коммуникации обеспечивать. А Голубев свою армию остановил на Угре, на выгодном рубеже, и дальше не пошел. Сказал, что немцы сильно окопались, что прорыв невозможен. А Ефремов пошел. Потому что приказ есть приказ. А уж то, как мы растянулись по дороге к Вязьме, так ведь сроки поджимали, и Жуков торопил.

Он снова отхлебнул чаю, потом продолжил говорить:

– Я ж тогда, в конце января, сам видел, как наши дивизии шли. Сто двенадцатая, сто тринадцатая, триста тридцать восьмая… Люди сутками не спали, тащили на себе пушки, пробивались через леса, через глубокие снега на пределе сил. А немцы бежали, бросали свои мелкие гарнизоны без помощи… Мы думали, что сейчас Вязьму возьмем, и немцам здесь конец придет. Да уж куда там! Встретили они нас под самой Вязьмой со всей силой. И не получилось у нас пробиться…

– Да. Не вышло, – тихо сказал Ловец.

– Не вышло, – согласился Майоров. – Потому что, пока мы вперед лезли, немцы опомнились, подтянули резервы. Там, под Вязьмой, знаешь, сколько их армий стояло? Четвертая полевая, четвертая танковая, девятая полевая. А наши разведку плохо провели. Связи толком не было. Мы в бой шли почти вслепую.

Ловец слушал и вспоминал те документы, что читал еще в своем времени. Все сходилось. Ефремов рванулся вперед, выполняя приказ, а Голубев остановился, и 33-я армия оказалась в мешке.

– И теперь вот, – проговорил Майоров, допивая чай. – Сидим в окружении. Снабжения нет, все кончается, даже жрать нечего. А виноват, по мнению Жукова, опять Ефремов. Мол, сам виноват, что не рассчитал силы, что тылы растерял.

– А ты как считаешь? – спросил Ловец.

– Я считаю, – Майоров понизил голос до шепота, – что, если бы Голубев тогда, в начале февраля, ударил со своей сорок третьей, если бы защитил коридор прорыва и обеспечил нам снабжение – мы бы Вязьму взяли. Или хотя бы удержались на подступах. А так… – он махнул рукой. – Генерал Голубев, видать, свою шкуру берег. А Ефремов – нет. Потому он с нами здесь, в окружении, а не в штабе на Большой земле в тепле сидит.

Ловец кивнул. Картина складывалась ясная. Жуков гнал войска вперед, требовал темпов, не считаясь с потерями. Ефремов выполнял приказ, прорвался к Вязьме, с ходу попытался штурмовать, как мог, не дожидаясь подхода подкреплений. А, когда штурм города не получился, откатился в леса, не решаясь отступать по-настоящему, встав в глухую безнадежную оборону и попав в окружение. А соседи, у которых были свои резоны, свой страх или своя осторожность, его не поддержали, упустив время и позволив немцам расправиться с коммуникациями окруженной армии, окончательно отрезав ее от своих. И теперь личный состав 33-й армии платил за все это кровью.