Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19

Ловца разбудил лейтенант Горностаев. Он сообщил, что командарм ждет. Горностаев вызвался проводить. И вскоре Ловец уже вошел в Желтовку, где разместился штаб 33-й армии. Вот только, штабные расположились не в самой деревне, а за околицей, на краю леса. Сама же деревня оказалась наполовину разрушенной. Многие дома сгорели, а поперек улиц виднелись воронки.

Горностаев объяснил:

– Бомбят немцы почти постоянно, да еще и обстреливают из гаубиц. Фронт со стороны Вязьмы приблизился. Сейчас уже всего в четырех километрах отсюда. Потому командующий собирается вскоре переносить штаб армии. А пока что он переехал в блиндаж ближе к лесу.

О Ловце доложили. Начальник караула проводил. И попаданец спустился в замаскированный среди молодого ельника блиндаж, пригнувшись в низком проеме. На мгновение он замер, давая глазам привыкнуть к свету керосиновой лампы. Внутри было натоплено, пахло махоркой, сухарями и той особой сыростью, которая бывает в земляных укрытиях, где люди живут неделями.

За грубо сколоченным столом сидел мужчина средних лет в шинели, накинутой на плечи поверх формы. Ловец узнал его сразу даже не по знакам различия, а по фотографиям из прочитанных когда-то статей. Генерал-лейтенант Михаил Григорьевич Ефремов находился в помещении один. Ждал встречи с посланцем Большой земли, каким для него был Ловец.

Ефремову исполнилось сорок четыре года, но выглядел он старше – глубокие морщины прорезали лоб, седина густо тронула виски и усы, а глаза, внимательные и усталые, смотрели с той спокойной мудростью, которая дается только большими испытаниями. Он сидел, слегка сутулясь над картой, разложенной на столе, и при появлении Ловца поднял голову, окинув его быстрым, цепким взглядом.

– Капитан Епифанов? – голос у генерала был негромкий, но твердый, с хрипотцой от постоянного напряжения. – Проходи, садись. Докладывай.

Ловец шагнул к столу, четко представился, но Ефремов махнул рукой:

– Без чинов. Тут у нас все просто. Садись, говорю.

Ловец присел на табурет, положил на колени свою шапку-ушанку. Ефремов некоторое время молчал, рассматривая его, потом неожиданно усмехнулся и рассказал:

– А мне про тебя уже много раз доложили. И не только из Москвы сообщили, а и майор Жабо связывался. И генерал Белов радировал. И вот комбат Майоров совсем недавно отбил радиограмму, мол, капитан Епифанов из особого отдела, а воюет, яростно, как черт. Немецкую батарею захватил, пушки развернул, танки подбил… Остальные тоже нахваливали, что десантников собрал, немецкую операцию сорвал, военнопленных отбил, Угру взял… А сейчас еще доложили перед твоим появлением, что немецкую овчарку приручил и с собой привел… Не знаю даже, как поверить? Но и не верить нет оснований…

– Так точно, товарищ генерал, – ответил Ловец, чуть расслабляясь. – Все верно. Даже про собаку. Пожалел псину. Молодая совсем, глупая. Теперь за мной ходит.

– Это хорошо, – неожиданно тепло сказал Ефремов. – Кто животных жалеет, тот и людей не бросит. Я сам деревенский, из-под Тарусы, из деревни Жары. У нас там скотину всегда любили. А немцы… – он поморщился, – они наших крестьян как скот резали… Мерзавцы…

Ловец слушал и вспоминал все, что знал об этом человеке. Сын батрака, призванный в царскую армию в 1915 году, окончил школу прапорщиков, участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве. В 1918-м добровольно пошел служить к красным, командовал бронепоездами, водил их на Баку, помогал устанавливать советскую власть в Азербайджане. Потом учился. Две академии за плечами. И при этом – «белая ворона» среди генералов, потому что не умел прогибаться, не хотел врать и своих солдат берег, как мог.

– А ты, капитан, наверное, тоже слышал про меня всякое, – продолжал Ефремов, откидываясь на спинку самодельного стула. – Что самолюбивый, что упрямый, что с Жуковым не лажу. Может, и так. Но я одно знаю: если приказ отдан – его выполнять надо. А если приказ глупый – надо делать так, чтобы людей сберечь. Вот мы и сберегаем, как можем. Круговую оборону организовали…

Он встал, прошелся по землянке, хрустнув пальцами. Ловец заметил, что генерал чуть прихрамывает – старая рана, видно, давала о себе знать.

– Ты, капитан, с Большой земли. И я знаю, что не просто так тебя прислали, – сказал Ефремов, останавливаясь. – Скажи мне прямо: там понимают, что у нас тут творится? Или как всегда – карты в штабах, а мы тут кровью умываться должны дальше без подмоги?

Ловец помолчал, собираясь с мыслями. Потом ответил:

– Понимают, товарищ генерал. Не все, но понимают. Майор Угрюмов, мой непосредственный начальник, он ваш план поддержал перед Жуковым. И перед Ставкой. Выходить надо, товарищ генерал. Пока не поздно. Угрюмов уведомил меня шифровкой, что Жуков должен подписать приказ вашей армии на выход из окружения в самое ближайшее время.

– Выходить обратно? – переспросил Ефремов. – Легко сказать. Двенадцать тысяч человек. Раненые, больные, тиф тоже косит людей не хуже немецких пулеметов. Патронов – на полтора часа боя. Снарядов – вообще нет. А кругом – немцы. Три армии: четвертая полевая, четвертая танковая, девятая полевая. Хейнрици, Руофф, Модель. Все против одной моей армии войска собрали. Я уже понял, что эти гады Вязьму ни за что не отдадут. Сил у них еще очень много. А у моей армии сил нету. Кончились. Все силы на рывок к Вязьме мы потратили. Когда в декабре мы под Москвой немцев отогнали, подумали – конец оккупантам. Ан нет, оклемались, сволочи!

Он снова сел, устало потер глаза, потом продолжил говорить:

– Жуков гнал нас вперед. «На Вязьму! На Вязьму!» А соседи не поддержали. Голубев со своей сорок третьей армией на Угре остановился, дальше не пошел. Сказал, что сил нет. Жуков не выделил резервы. А у меня силы были? У меня ополченцы и мальчишки из призыва в лаптях по снегу шли. И дошли. До самой Вязьмы дошли. А там – танки, эсэсовцы, свежие дивизии немцы из Франции перебросили, чтобы встретить нас. Потому и пришлось отступить от города…

Ловец слушал и понимал: генерал не жалуется. Он просто констатирует факты, горькие, тяжелые, но факты.

– А теперь вот, – Ефремов развел руками, – сидим в окружении. Ждем, когда нас или добьют, или чудо случится, и придет помощь. Ты, капитан, может, и есть наше чудо?

– Не чудо я, товарищ генерал, – твердо ответил Ловец. – Просто приказ выполняю. Я для того и послан, чтобы помочь вам выйти. Мне поручено скоординировать усилия, чтобы организовать коридор для выхода вашей армии. И я выведу. Если, конечно, вы мне доверитесь.

Ефремов посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул:

– Доверюсь. А что делать будешь?

– Маршрут выхода разведаю. Связь налажу, – начал Ловец. – У меня радист хороший, Ветров, с Большой землей связь держит постоянно, а еще с партизанами, с Угрой и с кавгруппой Белова. А вы людей подбодрите, что помощь пришла – это тоже важно. Боец должен знать, что про него помнят, что его не бросили.

– Про то, что не бросили, – усмехнулся Ефремов. – Врать не хочу, капитан. Красноармейцы в моей армии понимают: их уже бросили. Когда нашу 9-ю стрелковую дивизию Жуков Голубеву отдал, тогда и бросили, считай. А нынче положение и вовсе плохое. Раньше хоть самолеты прилетали, грузы какие-то сбрасывали. И мы на этом как-то держались. Но сейчас погоды стоят нелетные. Немцы не бомбят, но и наши не летают. Третьи сутки уже есть почти нечего, патроны на исходе, а настоящей помощи нет. И не будет, наверное. Только мы сами. Да вот тебя еще прислали. С ротой. Что может одна рота? Даже такая героическая, как у тебя, капитан. Это несерьезно. Какая уж помощь…

– Будет помощь, – упрямо сказал Ловец. – Я обещаю. Коридор найдем…

Ефремов встал, махнул рукой, проговорил:

– Ну, давай, капитан. Попробуй. Поищи этот свой коридор… Я тебе дам людей, проводников, все, что нужно. Но немного позже. Ты пока осматривайся. А я сейчас пойду к бойцам на позиции. Там меня ждут штабные…

Он надел шапку, запахнул шинель и вышел из землянки. Ловец пошел следом.

Снаружи начинался новый морозный день. Серое стылое небо низко нависало облаками над полуразрушенной Желтовкой. Вокруг землянок копошились люди – кто-то чистил оружие, кто-то таскал дрова, кто-то просто ходил в карауле, вглядываясь в даль. При появлении генерала все зашевелились, заулыбались, вытянулись, отдали честь.

– Товарищ генерал! – окликнул его пожилой сержант с перевязанной рукой. – А правда, что нам подмога пришла? Говорят, капитан какой-то с отрядом пробился, пушки у немцев отбил?

– Правда, – ответил Ефремов, останавливаясь. – Вот он, капитан с позывным «Ловец».

Ловец смутился, но виду не подал. Красноармейцы смотрели на него с надеждой и уважением. А недалеко, чуть позади от входа в землянку, сидел Рекс и ждал своего нового хозяина. Ефремов уже собрался идти дальше, к позициям, но тут его взгляд упал на собаку. Рекс сидел у входа в землянку, навострив уши, и внимательно следил за вышедшим генералом. Увидев Ловца, пес встал, вильнул хвостом и подошел, ткнувшись носом в руку хозяина.

– Это он? – спросил Ефремов, останавливаясь. – Тот самый немецкий пес?

– Он самый, – ответил Ловец, поглаживая Рекса по голове. – Рекс его кличка. Немецкая, конечно, но переучивать не стал. Он так лучше понимает, раз привык уже к этой кличке.

– Иди ко мне, Рекс, – позвал Ефремов, протягивая руку.

Собака на мгновение замерла, взглянула на Ловца, словно спрашивая разрешения. Тот чуть кивнул, и Рекс, подойдя к генералу, осторожно обнюхал его ладонь, а потом ткнулся в нее носом, позволяя себя погладить.

– Ну надо же, – удивленно протянул Ефремов. – Чисто немецкая овчарка, а русского хозяина слушается беспрекословно. И ни к кому, смотрю, не кидается. Хорошо воспитана.

– Собака не столько воспитана, сколько напугана, – пояснил Ловец. – Хозяина пса убили, он остался один в лесу среди трупов. Я пожалел, позвал – он и пошел. Теперь за мной как привязанный ходит. Видимо, решил, что я лучше, чем прежний хозяин. Немец пса плеткой лупил. Вон, какие следы полос запекшейся крови у Рекса на шкуре.

Ефремов присел на корточки, осмотрел на собаке следы побоев, заглянул животному в глаза. Рекс смотрел на генерала спокойно, без страха и агрессии, лишь слегка наклонив голову, словно изучая нового знакомого.

– Умные глаза у этого пса, – сказал генерал. – Очень умные. И преданные. Собаки, они ведь не знают, за кого воевать. Они знают только тех, кого любят. И если ты его выручил, пес оценит, до конца своей жизни служить будет.

Он встал, потом проговорил:

– Знаешь, капитан, а ведь это добрый знак. Немецкая собака – и слушается русского командира. Может, и немцы когда-нибудь поймут, что зря с нами воюют. Но это потом, после войны до них дойдет. Когда мы их победим. А сейчас – спасибо тебе, что все-таки добрался к нам. А с прорывом из окружения подумаем еще. Вместе.

Он собрался уходить, но снова посмотрел на собаку и сказал:

– Ты пса береги. Это хороший пес. Я в собаках разбираюсь.

– Буду беречь Рекса, товарищ генерал, – ответил Ловец.

Ефремов еще раз погладил пса, кивнул Ловцу и пошел дальше, к другим блиндажам, где его уже ждали штабные. А Рекс проводил генерала взглядом, потом повернулся к Ловцу и тихо заскулил, словно спрашивая: «Ну что, идем дальше?»

– Идем, – сказал Ловец. – Идем, Рекс. У нас еще много дел.

Собака вильнула хвостом и побежала рядом, то и дело поглядывая на хозяина преданными глазами. А Ловец думал о том, что в этом мире, где все очень сложно и запутанно, немецкая овчарка может неожиданно стать другом. И, кажется, генерал Ефремов, этот суровый, уставший человек, тоже это понял и оценил.

Ловец проводил взглядом генерала, прищурился на свет, потянулся, разминая затекшие после тяжелой ночи плечи. Рекс тут же оказался рядом, ткнулся носом в ладонь, снова требуя внимания.

– И тебе доброе утро, – усмехнулся Ловец, почесывая пса за ухом.

Вокруг уже кипела жизнь. Штабная деревня просыпалась: дымили трубы землянок, где-то стучали топоры – заготавливали дрова, пахло свежеиспеченным хлебом и махоркой. Припасов у окруженцев оставалось мало, но при штабе они все-таки еще были. Местные жители подкармливали бойцов и командиров окруженной армии. Мимо пробежал связной с пачкой бумаг, следом прошагали двое бойцов с винтовками наперевес – смена караула.

– Товарищ капитан! – окликнул его Смирнов, появляясь из-за угла полуразрушенной попаданием бомбы избы. – Тут к вам гости. Партизаны прибыли. Командир отряда «Красное знамя» капитан Курилов и партизанский комиссар Шестаков. Генерал Ефремов приказал им явиться к вам для налаживания взаимодействия.

Ловец удивился: таких людей просто так генерал не пришлет. Видно, есть у них какие-то предложения.

– Идем, – коротко ответил он.

Землянка, которую выделил им Ефремов для расположения, была попросторнее других. Внутри уже собрались люди. Ловец, пригнувшись, вошел внутрь и сразу увидел тех, о ком говорил Смирнов.

Петр Иванович Шестаков, бывший секретарь райкома, сидел у стола, положив перед собой руки – крупные, натруженные, руки человека, привыкшего работать, а не только командовать. Одет он был в простой полушубок, перетянутый солдатским ремнем, шапка-ушанка с приколотой красной звездочкой лежала рядом. Лицо открытое, с хитринкой в глазах – видно, что и в политике искушен, и в хозяйстве толк понимает, и в военном деле не новичок.

Рядом с ним – капитан Курилов, подтянутый, сухой, с аккуратно подстриженной седоватой бородкой и внимательным взглядом профессионального военного. Форма на нем сидела ладно, хотя и потертая, с заплатками на локтях – война есть война, не до красивостей. Да и из окруженцев этот пехотный командир, понятное дело.

При появлении Ловца оба встали.

– Ну, здравствуй, герой! – Шестаков первым протянул руку. – А мы уж наслышаны. И про батарею, и про бой, и даже про собаку. – Он кивнул на Рекса, который, как тень, следовал за хозяином и теперь сидел у его ног, настороженно оглядывая незнакомцев. – Немецкая овчарка перешла на нашу сторону, говорят?

– Так и есть, – подтвердил Ловец. – Бывшая немецкая собака. Теперь наша.

– Это хорошо, – улыбнулся Шестаков. – У нас тут тоже перебежчик был, шофер Фриц Шульман. Тоже немец, а угнал немецкий грузовик с едой и теперь вместе с партизанами воюет. Значит, и люди, и собаки могут правильную сторону выбрать.

Курилов, более сдержанный, пожал руку Ловцу и сразу перешел к делу:

– Капитан, мы с Петром Ивановичем затем и пришли, чтобы с вами познакомиться и дела обсудить. Вы теперь у генерала Ефремова на особом положении, так он сказал, а мы с ним взаимодействуем. Надо нам вместе работать.

– Работать будем, – согласился Ловец. – Я для этого здесь.

Шестаков кивнул:

– Мы тут в Желтовке и окрестностях тоже воюем, не жалуемся, но у нас обстановка своя. Освобожденный район – это тебе не передовая, но и не тыл. Гитлеровцы рядом, каждый день атакуют, обстреливают и бомбят, а нам еще и хозяйство поднимать надо. Людей кормить, войска снабжать, раненых лечить, дезинфекцию устраивать, чтобы тиф прогонять. Строим баньки с дезкамерами… Уже и к весеннему севу думаем готовиться… Обещали же помощь с Большой земли прислать. Значит, отстоим наш край от немцев!

Ловец слушал и удивлялся: война войной, а эти люди думают о жизни. О том, что после войны будет. О том, что детей надо кормить, поля засевать, хозяйство поднимать. Это было непривычно после постоянных боев, смертей и разрушений, через которые ему пришлось пройти за последнее время. А раз у людей здесь, несмотря ни на что, сохраняется бодрое настроение, значит, не все потеряно. Значит, есть еще надежда вывести армию из окружения.

Глава 20

Разговор с партизанскими командирами затянулся. Ловец слушал их рассказы о жизни в освобожденном районе и поражался масштабу того, что они успели сделать. Шестаков, бывший секретарь райкома, а до этого председатель одного из колхозов, говорил увлеченно, но по делу, иногда поглядывая на Курилова, который лишь кивал, подтверждая его слова.

– Ты пойми, капитан, – словоохотливый Шестаков развернул на столе карту, испещренную пометками. – Мы тут не просто партизаним. У нас большой участок освобожденный к югу и к юго-западу отсюда. Частично Юхновский район, частично – Знаменский, даже кусок Смоленщины. Немцев мы вышибли еще в январе, восстание организовали, когда наши наступали, мобилизацию даже объявили по районам… Город Дорогобуж 15 февраля освободили. И не только. В Желанье организовали аэродром. Гитлеровцы, конечно, далеко не ушли. Они рядом, вдоль дорог сидят. Нас окружили, – он обвел пальцем область на карте. – Но здесь, – в треугольнике между реками Угрой и Рессой, и предместьями Вязьмы, – пока наша власть.

– Власть Красной Армии? – уточнил Ловец.

– Советская власть, – ответил Шестаков. – И я сейчас от ее имени говорю. От всех наших партизан, не только от одного нашего отряда. Райкомы у нас работают, правления в деревнях, милиция есть, колхозы потихоньку восстанавливаем, как можем. Колхозники пахать думают, как снег сойдет. Семена припрятали от немцев, сохранили. Теперь вот соображаем, как будем этой весной сеять при том, что рядом стреляют и бои продолжаются.

Курилов добавил:

– У нас в партизанских отрядах не только бывшие гражданские люди, ополченцы. Регулярные части тоже имеются. Остатки двадцатой армии, что в октябре в окружение попали под Вязьмой. Другие окруженцы армейские, которые уходили в прошлом году от немцев в направлении на восток, но не успевали догнать фронт, тоже к нам присоединились. Сейчас вот кавалеристы Белова помогают хорошо. Мы все вместе этот «партизанский край» держим. Немцы его «черной дырой» называют. И боятся соваться без серьезной подготовки.

– Боятся, – подтвердил Шестаков. – Но не оставляют попыток прочесать как следует наши леса. Операция «Снегочистка» тому пример. Мы знали про нее от своей разведки партизанской. Спасибо тебе, что сорвал ее, товарищ Епифанов. Мы тогда сильно опасались. А если бы немцы прорвались к нашим базам – беда была бы большая! Гитлеровцы и без того зверствуют. Вон, например, в деревне Свиридово расстреляли сразу 64 человека!

Ловец слушал и понимал, насколько сложна и многослойна эта война в тылу врага. Здесь, за линией фронта, существовала целая маленькая страна – со своей властью, хозяйством, лазаретами, складами и даже с колхозами, которые потихоньку восстанавливались в уцелевших деревнях. И все это держалось на энтузиазме таких людей, как Шестаков, на стойкости таких командиров, как Курилов, и на крови таких бойцов, как их партизаны.

– А что у вас с тифом? – спросил Ловец, вспомнив слова Ефремова. – Генерал сказал, что людей косит.

Шестаков помрачнел, проговорил:

– Плохо дело с тифом. Сыпняк жизни не дает. В окруженных частях антисанитария, люди месяцами не моются в холодное время, вши заедают. Потому мы тут бани-дезкамеры и организуем. При штабе всех подряд пропускаем, но сил мало. Медикаментов нет, мыла нет, смены белья нет. Люди в чем пришли, в том и ходят. С одеждой плохо у нас. А немцы этим пользуются – листовки сбрасывают, обещают лечение, если сдашься. Некоторые, ослабевшие духом, уходят. Но таких немного. В основном, все наши держатся.

– Нужны лекарства, – коротко сказал Курилов. – И мыло. И баня для всех, а не только для штабных. Но откуда взять? Самолеты редко прилетают, а садятся на наш самодельный аэродром и того реже. Сбрасывают тюки, патроны да пищевые концентраты. Но этого очень мало даже для бойцов генерала Ефремова. А нам бы еще и на мирных жителей запасы нужны. Скотину последнюю резать приходится жителям деревень, чтобы прокормиться и с партизанами поделиться, да еще и окруженцев подкормить…

Ловец задумался. В его отряде были кое-какие трофейные медикаменты и немного провизии, но это, понятно, тоже ничего не решит. Надо искать другие пути. А лучше бы просто вывести из окружения сразу всех.

– Связь с Большой землей у вас есть? – спросил он.

– Есть, – ответил Курилов. – Через партизанский штаб в Москве. Но каналы ненадежные, радиосвязь то работает, то не работает. От погоды зависит, наверное. А у вас есть надежный радист?

– Есть. Самый лучший, – подтвердил Ловец. – Я могу передать ваши заявки через него. Мое начальство поможет.

Шестаков оживился:

– Вот это дело! Ты передай, капитан, что нам катастрофически не хватает мыла, соды, белья сменного, медикаментов от тифа. И банно-прачечный отряд нужен, хоть один полностью оснащенный… Люди в мерзлых окопах гниют заживо. Это же не только про болезнь или про здоровье – это про дух бойцов. Чистый красноармеец и воюет лучше, а не расчесывает себе кожу постоянно.

– Передам обязательно, – пообещал Ловец.

– А теперь про главное, – Курилов склонился над картой. – Про выход армии Ефремова из окружения. Генерал Белов уже согласовал с нами план. С нашим партизанским движением. Ефремов тоже одобрил, потому и послал нас с вами встретиться и обговорить предварительно. Мы должны ударить вместе, чтобы начать пробивать коридор. Ваш отряд, капитан, будет в авангарде, вместе с моими партизанами. Задача – захватить и удержать станцию Темкино. Но, до этого нужно сначала взять деревню Прудки.

Между нашими позициями в деревне Федотково, что находится в месте впадения речки Щитовки в Угру, и этой деревенькой всего один километр. Деревня Прудки находится на рыхлом участке немецкой обороны. На стыке их полков. Между ближайшим опорным пунктом немцев слева в деревне Ступенки и Прудками почти три километра. А справа от Прудков до Абрамово тоже примерно такое же расстояние. В Ступенках гарнизон у немцев всего из полсотни пехотинцев. В Абрамово до роты стоит. А вот у Прудков чуть побольше. Примерно рота и взвод.

Но всего у немцев сил в этом районе не так уж много. Остатки резервных пехотных полков. Примерно по тысяче солдат справа и слева, разбросанных по деревням в полосе двадцати километров. И, если мы добьемся успеха, взяв Прудки, то дальше сможем сразу прорваться километров на пять к Ивашутино, а потом и к Медведево, подтягивая силы в прорыв и развивая наступление на станцию Темкино.

Ловец внимательно слушал, запоминая детали. Темкино находилось в семнадцати километрах северо-восточнее от деревни Федотково, откуда предполагалось начать наступление, и примерно на таком же расстоянии Федотково находилось от Желтовки. Туда еще предстояло добраться, чтобы начать операцию.

Деревня Прудки на стыке немецких позиций казалась, действительно, заманчивой целью. Немцы держали там не такой уж большой гарнизон, вооруженный пулеметами и минометами. Судя по карте, ближайшая батарея 105-мм немецких орудий находилась на правом фланге, в Абрамово. Если взять Прудки и пойти дальше, пробившись к Темкино и захватив станцию, то коридор будет открыт.

– Когда собираетесь начинать операцию? – спросил Ловец.

– Ждем сигнала от Жукова, – ответил Курилов. – Он должен дать добро. Как только будет утвержден коридор для выхода армии, тогда и начинаем.

– А если приказ задержится до весенней распутицы, что тогда? – прямо спросил Ловец.

Курилов и Шестаков переглянулись.

– Тогда можем опоздать, – сказал партизанский комиссар, явно понимая положение.

– Как бы ни было, а надо действовать. Армия Ефремова погибнет, если останется здесь. Мы обязаны попытаться, – сказал Ловец.

Партизанский комиссар кивнул, проговорил:

– Ну, пока морозы стоят, сколько-то времени у нас еще есть в запасе. Подождем приказа еще немного. Без согласования нельзя наступать. Но пока можно начать выдвигаться. Наши люди готовы.

– А сколько у вас бойцов? – поинтересовался Ловец.

– В нашем отряде двести двадцать штыков, – ответил капитан. – Еще есть ополченцы из местных, милиция, но их вооружать нечем, кроме наганов. Еще должна подойти группа, присланная от майора Жабо, человек двести пятьдесят десантников.

– От Жабо? – переспросил Ловец.

– Да. Жабо сейчас станцию Угра держит. Но подкрепление нам обещал прислать, – подтвердил Курилов.

– Отлично! – Ловец искренне обрадовался, что Жабо выполнял их уговор честно и в срок, отпустив из Угры тех десантников, которые брали станцию вместе с Ловцом.

Когда партизаны ушли искать генерала Ефремова, чтобы сообщить ему о принятых предварительных решениях, Ловец вышел из землянки на воздух. Рекс, все это время просидевший у ног Ловца, потянулся за ним. На улице уже разгулялся день, хотя небо оставалось серым и хмурым. Мороз чуть отпустил, снег под ногами поскрипывал, но уже не так звонко, как ночью.

К Ловцу подошел Смирнов.

– Ну что, товарищ капитан? Какие планы?

– Пока отдыхать и готовиться к прорыву, – ответил Ловец. – Проверь людей, боеприпасы, лыжи. Скоро пойдем на прорыв. Возможно, выйдем уже этой ночью.

– Понял, – козырнул Смирнов и направился к десантникам.

Ловец огляделся. Желтовка жила своей жизнью. Где-то вдалеке слышалась стрельба – немцы постреливали по позициям, но пока не лезли в решительные атаки. Бойцы 33-й армии ходили по своим делам, несли караулы на позициях вокруг штаба, чистили оружие, грелись у костров. Обычная фронтовая повседневность.

Рекс ткнулся носом в руку, напоминая о себе. Ловец погладил пса и вдруг подумал: а ведь этот пес, наверное, голоден. Он достал из вещмешка трофейную галету, протянул собаке. Рекс осторожно взял, деликатно сжевал и снова посмотрел на хозяина – мол, мало.

– Обжора, – усмехнулся Ловец, отдавая еще одну. Потом еще и еще.

В этот момент со стороны штабных землянок показались знакомые фигуры. Ловец прищурился – Ефремов возвращался с совещания вместе с партизанами. Генерал шел быстрым шагом, несмотря на хромоту, рядом с ним двое заместителей несли портфели с документами. Завидев Ловца, он сразу махнул ему рукой.

– Капитан Епифанов! – окликнул Ефремов. – Пойдем со мной, дело есть.

Ловец пошел следом, Рекс – за ним. Генерал бросил взгляд на собаку, усмехнулся, но ничего не сказал.

Они вошли в штабную землянку. Ефремов сел за стол, жестом пригласил Ловца и партизанских командиров присесть напротив на лавки. Заместители остались снаружи.

– Разведка донесла, – начал генерал без предисловий, – что немцы подтягивают резервы. Может быть, как-то они узнали о наших планах. Или просто чувствуют, что мы готовимся к прорыву. В любом случае, времени у нас мало. Жуков подтвердил приказ: прорываться на северо-восток, на Темкино. Туда же ударят от Прокопово на Алферово и дальше на Темкино резервные дивизии с Западного фронта. Значит, вам выступать сегодня ночью.

Ловец внутренне подобрался и спросил:

– Сегодня?

– Сегодня, – твердо сказал Ефремов. – сейчас дождемся подкрепления от Жабо. И ты со своим отрядом пойдешь первым отсюда к Федотково. Там проводишь рекогносцировку и освобождаешь от немцев деревню Прудки. Потом держишь до подхода моих головных частей, которые устремятся дальше в прорыв. Затем вместе пробиваем коридор дальше к станции Темкино. И там встречаемся с теми дивизиями, что высланы нам на помощь. Понятно?

– Так точно, товарищ генерал, – кивнул Ловец.

– Хорошо. Докладывать мне каждый час через радиста. Если связь прервется – действуй по обстановке, но Прудки не сдавай. Это приказ.

– Есть не сдавать.

Ефремов помолчал, глядя на Ловца тяжелым, усталым взглядом. Потом вдруг спросил:

– Ты сам-то откуда, Епифанов? До войны где служил?

Ловец на мгновение замер. Вопрос показался неожиданным. Но ответить надо было быстро и уверенно. Он и ответил:

– Из Ленинграда я, товарищ генерал. Служил в органах НКВД, в центральном аппарате, потом на фронт попросился. Повоевал немного под Москвой, потом забросили в тыл.

Ефремов кивнул, удовлетворенный ответом. Но в глазах его мелькнуло что-то странное – будто он знал больше, чем говорил.

– Ладно, – сказал генерал, поднимаясь. – Иди, готовь людей. И… береги себя, капитан. Ты мне еще пригодишься.

Они еще около получаса обсуждали детали: маршруты, сигналы взаимодействия, распределение сил. Шестаков записывал что-то в блокнот, Курилов делал пометки на карте. Ловец чувствовал, как в голове складывается четкий план. Оставалось ждать и готовиться. Наконец генерал поднялся и ушел осматривать позиции в компании со своими заместителями. Ловец тоже встал, кивнул партизанам и вышел. Рекс, как тень, скользнул следом.

Снаружи уже смеркалось. Серый день уступал место синим сумеркам, которые быстро переходили в ночь. Где-то далеко за лесом ухали немецкие гаубицы, но здесь, в Желтовке, было относительно тихо.

Вскоре Ловец лично встретил отряд, присланный Жабо. Это были те самые десантники, с которыми Ловец брал Угру. И привел их лейтенант Прохоров. На лыжах они шли весь вечер, воспользовавшись снегопадом и плохой видимостью. Прохоров докладывал Ловцу:

– Все готовы, товарищ капитан. Потерь нет, раненых оставили у партизан. Люди сыты, настроение боевое.

– Хорошо, – кивнул Ловец, оглядывая свой отряд, сразу увеличившийся с роты до батальона. – Выступаем через час. Маршрут – на деревню Федотково. Там немного отдыхаем и разведываем обстановку. А на рассвете берем деревню Прудки. Проводники будут от отряда Курилова.

Они отдохнули пару часов, а к полуночи уже снова заканчивали подготовку к следующему переходу: чистили оружие, проверяли лыжные крепления, распределяли боеприпасы. Два отряда десантников объединились в один. Панасюк возился с пулеметами, Ковалев с разведчиками уточнял карту у партизанских связных, Ветров со своими связистами проверял рацию и батареи к ней. Смирнов проверял запасные боеприпасы и наличие провизии на дорогу. Все были при деле, все знали свое место и свою «мелодию» в этом «оркестре», который назывался отрядом «Ночной глаз».

Ровно в полночь Ловец построил своих бойцов. День подготовки к новому походу в Желтовке пролетел незаметно. Снегопад прекратился. Ударил мороз. Облака разошлись, и над лесом зажглись холодные зимние звезды. Отряд построился на опушке. Ловец прошел вдоль строя, заглядывая в лица бойцов. В свете электрического фонарика, который держал Смирнов, они казались суровыми и сосредоточенными.

Он вдруг поймал себя на мысли, что за эти недели, проведенные в сорок втором, он перестал чувствовать себя чужим. Эти люди стали его людьми. Эта война стала его войной. И даже этот пес, немецкая овчарка с застарелыми следами побоев на спине, стал частью его новой жизни.

– Бойцы, – сказал Ловец негромко, но так, что его услышали все. – Сегодня ночью мы идем на прорыв готовить коридор для выхода 33-й армии из окружения. От того, выполним ли мы эту задачу, зависят жизни тысяч красноармейцев, наших товарищей. Задача ясна?

– Ясна, – негромко, но твердо ответили десантники.

– Тогда вперед! – приказал Ловец.

Он дал команду начать движение. И лыжи снова привычно заскрипели по снегу.

– Рекс, – позвал он тихо. – Идем со мной.