Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Товарищ капитан, только что получена шифровка от генерала Ефремова. Головные части 33-й армии вышли к Угре. Начинают переправу по льду. Белов прислал два эскадрона кавалерии. Они уже у Федотково. Будут здесь совсем скоро. И еще есть новости. Полковник Соколовский сумел взять не только деревню Ступеньки на той стороне Угры, но и соседние Болошково и Булычево.

– Отлично! – Сказал Ловец, прочитав сообщения. – Значит, наш левый фланг теперь надежно прикрыт.

Ловец улыбнулся. Новости, действительно, были хорошими. Это означало, что плацдарм, который они отбили, продолжит расширяться дальше в самое ближайшее время.

* * *

Вернувшись вместе с Ловцом, бойцы в Прудках пользовались короткой передышкой. Кто-то дремал. Кто-то чистил оружие, кто-то просто сидел у печки, грея озябшие руки. Но разговоры крутились вокруг одного – невероятного пса, который спас отряд этой ночью.

В избе, где расположилась часть десантников Смирнова, было натоплено, пахло махоркой и трофейной тушенкой, которую разогревали в котелках. У стены, привалившись к мешкам с соломой, сидели четверо: Кузьмич, немолодой усатый сержант, что каждый раз вспоминал подготовку в Кубинке; Сидоров, молодой парень с левой рукой, перевязанной после ранения; долговязый пулеметчик Егор Кныш, сменивший погибшего Дмитрия; и партизан из отряда Курилова, пожилой мужик с окладистой бородой, которого все звали просто Дед.

– Нет, вы видали этого пса? – Сидоров, несмотря на боль в левой руке, оживленно жестикулировал правой. – Как он на пулемет указал? Я своими глазами видел: капитан остановился, а пес мордой туда тычет, и рычит тихонько. А там – фрицы со своим «МГ»! Если бы не Рекс, положили бы нас там, на подходе.

– Рекс, говоришь? – Дед степенно раскуривал самокрутку. – А кличка-то немецкая.

– Так он и есть немецкий, – пояснил Кузьмич. – Из немецкого патруля. Ловец его после боя пожалел, когда мы весь патруль перебили. Я там был, все видел. Пес к нам пошел сразу. Чует, видать, где добро. Немцы того пса плеткой хлестали, шрамы на спине у него.

– Собака, она хозяина не по паспорту выбирает, – философски заметил Дед. – У меня до войны в деревне пес был, дворняга. Так он всех чужих за версту чуял. А этот, видать, тоже чует: капитан ваш, видать, человек правильный. Потому и пошел пес к нему.

– А как он мины находил! – встрял Кныш, молодой парень с простодушным веснушчатым лицом. – Мы ж через минное поле к немецкой батарее шли. Темень, снегопад, ни черта не видно. А он идет зигзагами, то вправо, то влево. И мы за ним. А потом, когда рассвело, я глянул назад – а там, где мы обходили, мины торчат! Если бы не пес – подорвались бы всем отрядом.

– Это точно, – подтвердил Сидоров. – Я сам видел, как одна мина сбоку от следа лежала. Рекс обошел ее за метр, а мы за ним. Чудо, да и только.

– Не чудо, – возразил Кузьмич. – Нюх у собак знаешь какой? Они взрывчатку за версту чуют. Немцы своих собак на это и натаскивали. А этот пес, видать, натасканный был, да только теперь на нас работает.

– Еще какой натасканный, – вмешался Кныш. – Я видел, как он на немца прыгнул, когда тот в капитана целился. Прямо в горло пес немцу вцепился. И не отпускал, пока тот не затих. А потом – к следующему. Зверь, а понимает, где враг.

– Зверь, – согласился Дед. – Только звери, они часто честнее людей бывают. Человек предать может, продать, убить за кусок хлеба. А собака – нет. Если признала хозяина – до конца жизни служить будет. Это я точно знаю. У нас в деревне, когда немцы пришли, один полицай свою же собаку убил, чтобы она на немцев не лаяла. Чуют собаки, что немцы зло с собой несут. Потому этот Рекс правильную сторону выбрал.

Глава 25

Снаружи донесся шум и крики. Ловец вскочил, схватив винтовку. Рекс мгновенно оказался на ногах, глухо зарычав. Но в следующую секунду в штабную избу вбежал запыхавшийся связной.

– Товарищ капитан! Кавалерия от генерала Белова подошла!

Ловец выдохнул, расслабился. Потом, улыбнувшись, потрепал пса по загривку:

– Спокойно, дружище. Это свои.

Он вышел на крыльцо. По деревенской улице, разбитой недавней бомбежкой, но уже расчищенной от трупов, двигались конники. Усталые, заиндевевшие лошади тяжело ступали по снегу, всадники в кубанках и бурках, с автоматами ППШ смотрелись настоящими былинными богатырями среди заснеженных развалин. Впереди, на поджаром гнедом коне, ехал командир – полковник с лихими усами, в папахе с красным верхом.

Увидев Ловца, он осадил коня, лихо спрыгнул, кинув поводья подбежавшему ординарцу, и широким шагом направился к крыльцу.

– Полковник Баранов, командир отдельной кавалерийской группы 1-го гвардейского кавкорпуса, – отрекомендовался он, протягивая руку, чтобы поздороваться. – А вы, стало быть, тот самый капитан Епифанов с позывным «Ловец»? Наслышан, наслышан. Генерал Белов велел передать, что вы нам всем здорово помогли объединить усилия.

– Спасибо, товарищ полковник, – Ловец пожал протянутую руку. – Рад видеть подкрепление. У нас тут без вас горячо было.

– Вижу, – Баранов окинул взглядом деревню, сложенные в ряд трупы немцев, которых еще не успели похоронить, черные воронки от бомбежки, разрушенные дома. – Хорошо поработали. Немцы, поди, теперь долго вспоминать будут вашу атаку. Ну, давайте, капитан, вводите в курс дела. Где фронт, где тыл, куда следовать?

Они зашли в штабную избу. Ловец разложил карту, коротко обрисовал обстановку, сложившуюся к моменту подхода кавалеристов:

– Партизаны капитана Курилова ворвались в Ивашутино. Части полковника Соколовского их поддерживают с левого фланга ударом на Старое Левкино. На правом фланге рота лейтенанта Прохорова пока держится на трофейной батарее в Абрамово. Огнем орудий оттуда удалось подавить вражескую артиллерию в Прокшино и в Колодезях. По сведениям моей разведки, после своей неудачной атаки из Чертаново, которая привела к потере четырех танков, немцы откатились на правом фланге юго-восточнее, к линии дорог Кобелево-Долженки-Замыцкое. А северо-восточнее спешно выстраивают оборону от Замыцкого через Заворыкино и Чертаново к Медведево.

Баранов слушал внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы. Рекс, сидевший у ног хозяина, внимательно следил за полковником, но не рычал, видимо, признал в нем своего.

– Значит, так. Не пускают нас немцы к станции Темкино, что и следовало ожидать, – подвел итог Баранов, когда Ловец закончил доклад. – Получены новые указания с Большой земли. План изменился. Само Темкино брать пока сил нету. Потому приняли решение прорываться в обход чуть южнее. Мои кавалеристы пойдут на прорыв по левому флангу. Попробуем заскочить в тыл к немцам возле Заворыкино. Пехота Ефремова, которая скоро подтянется, будет наступать на Чертаново. А ваша группа, капитан, будет прокладывать путь, как и раньше. У вас это хорошо получается. Двигайтесь дальше на восток в направлении Желтовки и далее на Лушихино и Воскресенск. Там у противника слабое место на стыке 189-й пехотной дивизии с остатками 20-й танковой дивизии. И это надо использовать, чтобы поскорее соединиться с нашим фронтом. Половина поселка Воскресенск на реке Воря уже занята нашими войсками. Сейчас там идут бои. Одновременно десантники полковника Онуфриева наносят удар на Юхнов с тыла. Генералы Болдин и Голубев тоже активизировали усилия своих армий. А севернее в районе Семеновского атакует 5-я армия Говорова. Ставка усилила направление артиллерией, снятой с укрепрайонов обороны Москвы, и тремя бригадами. Так что силы немцев сейчас раздерганы по разным направлениям. И, если мы будем действовать быстро, то они не успеют организовать оборону сразу на всех участках наших прорывов. К тому же, группа майора Жабо успешно удерживает станцию Угра, отвлекая и туда немалые силы немцев. А западнее партизаны контролируют город Дорогобуж. Так что действуйте, капитан! Сейчас самое подходящее время. Ваша группа на острие прорыва. Командование надеется на вас. Генерал Белов просил передать лично: если вам что-то понадобится, – подкрепление, оружие, боеприпасы, – обращайтесь напрямую. Считайте, что вы теперь под его личным покровительством.

Ловец кивнул, хотя про себя отметил, что покровительство Белова – штука хорошая, но и ответственность большая.

– Еще одно, – добавил полковник, понижая голос. – У нас есть сведения, что немцы ждут подкрепления со стороны Смоленска и готовят новую операцию по более тщательному блокированию 33-й армии. Хотят ударить с двух сторон, от Вязьмы и от Знаменки, чтобы рассечь окруженные части и сомкнуть еще одно кольцо.

– Когда планируют? – спросил Ловец.

Полковник ответил:

– По нашим данным – в ближайшие три-четыре дня перебросят силы и начнут наступление. Так что время поджимает.

Ловец задумался. Его планы летели к черту. Все получалось совсем не так, как он задумывал. Большие чины решили по-другому. Что-то явно поменялось. Но, к лучшему или к худшему, он пока не мог знать. Во всяком случае, никакого немецкого рассекающего удара по окруженной 33-й армии в том марте 1942 года, который он изучал в своей истории, не случилось. Удар по остаткам окруженцев немцы нанесли позже, во время операции Ганновер, начавшейся только в мае. Теперь же события явно ускорялись. Немцы активизировались раньше срока. И потому надо спешить. Есть всего несколько дней, чтобы вывести армию, обеспечив ей коридор. Надо разведать и подготовить прорыв по новому маршруту, защитить фланги, отбить возможные контратаки. Задача сложная. Но он уже привык делать почти что невозможное на этой войне.

– Спасибо за подробную информацию, товарищ полковник, – сказал он. – Будем работать вместе.

Баранов уехал к Ефремову, оставив эскадрон авангарда в распоряжении Ловца для усиления. А через полчаса снова послышались радостные крики: головные части 33-й армии входили в Прудки.

Ловец вышел на окраину деревни встречать своих. Рекс, как всегда, был рядом. Мимо тянулись колонны усталых, обовшивевших, голодных, одетых в рваные шинели, но не сломленных бойцов. Они шли, опираясь на винтовки. На волокушах тащили за собой пулеметы и минометы. У многих были трофейные немецкие карабины. Но глаза у всех горели надеждой на скорый прорыв к своим на Большую землю.

– Здравствуй, Епифанов! – окликнул его знакомый голос.

Ловец обернулся и увидел группу кавалеристов, останавливающихся на окраине деревни. А среди них ехал майор Васильев, который привел свой эскадрон, второй из группы полковника Баранова, пополненный после боев и теперь насчитывавший больше сотни всадников. Майор сидел на гнедом коне без шапки, лицо в копоти, на щеке запеклась кровь – видимо, зацепило мелким осколком, но перевязываться на скаку было некогда.

– Михаил Семенович! Ты ли это? – Ловец шагнул навстречу. – Рад видеть живым!

– Жив я, Николай, – усмехнулся Васильев. – И, как видишь, не один. Командарм заменил меня в Угре и приказал идти в арьергарде кавгруппы. Говорит, раз твой знакомый капитан там, значит, будет жарко, но с ним не пропадешь.

– Не пропадем, – пообещал Ловец. – Располагай людей в деревне. Пока передышка. Потом пойдем дальше.

Майор кивнул и сказал, посмотрев на небо:

– Тучами опять заволакивает. Значит, скоро снова снег повалит. Тогда и мы вперед двинем, чтобы с самолетов немцы на марше нас не засекли.

– Да. Скорее бы уже, – согласился Ловец. – А то налетят опять, а у нас здесь даже зениток нету нормальных. Только пулеметы.

Васильев отдал распоряжения своим подчиненным, потом спрыгнул с коня и подошел ближе, с любопытством разглядывая Рекса.

– Это тот самый пес? Про которого вся армия уже говорит? Немецкая овчарка, что перешла на нашу сторону?

– Тот самый, – Ловец погладил собаку. – Рекс его зовут.

Рекс, услышав свое имя, поднял голову и внимательно посмотрел на Васильева. Тот протянул руку, пес обнюхал ее и, видимо, признав за своего, позволил себя погладить.

– Чудеса, – покачал головой майор. – Немецкая собака, а наших слушается. Может, и с немцами когда-нибудь так будет?

– Будет, – уверенно сказал Ловец. – Обязательно будет. Но не сейчас. Сейчас их бить надо.

Майор кивнул, закурил папироску, протянул портсигар Ловцу. Тот отказался – он не курил с самого начала, еще в своей прошлой жизни. Берег спортивную форму и не собирался изменять своему принципу даже на этой войне. Вокруг не было качалок, фитнес-клубов и спортзалов, но были лыжи и постоянные физические нагрузки не меньшие, чем при любых самых серьезных тренировках.

– Слушай, капитан, – вдруг спросил Васильев, понизив голос. – А с чего это слухи ходят, что ты с того света выбрался? Что тебя, вроде бы, немцы убили, а ты снова жив?

Ловец помолчал, глядя, как мимо идут колонны окруженцев, как тащат волокуши, как хмурое небо низко нависает над лесом, снова затягиваемое тучами. Потом ответил тихо, кивнув:

– Есть в этом доля правды, Михаил. Чуть не убили меня. Но, как видишь, я жив. И я буду воевать, пока немцев не победят окончательно. Или пока меня окончательно не убьют. А остальное… остальное неважно.

Майор долго смотрел на него, потом проговорил:

– Верю. И другим скажу, чтоб верили. Спасибо тебе, капитан. За все спасибо.

Они обнялись, и майор, еще раз погладив немецкую овчарку, снова сел на коня и отъехал к своим кавалеристам. А Ловец еще какое-то время стоял возле штабной избы, глядя, как прибывают и прибывают войска. 33-я армия выходила из окружения. Не вся, не сразу, постепенно, жидкими растянутыми колоннами, но выходила из котла, втягиваясь на плацдарм за Угрой. И в этом была и его заслуга.

Рекс ткнулся носом в руку, напоминая о себе. Ловец опустил взгляд и встретился с умными карими глазами собаки.

«Ты хороший вожак, – пришла мысль. – Ты заботишься о своей стае».

«Спасибо, друг, – мысленно ответил псу Ловец. – Вместе мы справимся».

Их ждали новые дела, новые бои, новая жизнь. И в этой жизни, среди смерти и разрушений, было место для маленького чуда – для дружбы человека и собаки, преодолевшей границы привычного коммуникационного барьера между животными и людьми.

Ловец бросил взгляд туда, где среди почерневших от копоти развалин и свежих могил теперь снова кипела жизнь – подходили все новые колонны окруженцев, разгружались сани с ранеными, комендантские патрули наводили порядок. Ловец разглядывал прибывших. Вдруг там, среди них мелькнула знакомая женская фигура. Клавдия!

Она шла в колонне, помогая раненым, и, заметив взгляд Ловца, улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него внутри все переворачивалось.

Клавдия прошла мимо Ловца вместе с санями, на которых лежали раненые. Чуть задержавшись, она обернулась, заметила его и крикнула:

– Я знала, что ты жив, капитан!

Передав лямку от саней какому-то бойцу, она остановилась, придерживая рукой край потрепанной шинели, развевающийся на ветру, и смотрела в его сторону. Даже с такого расстояния Ловец разглядел этот взгляд – открытый, прямой, чуть насмешливый, словно она говорила: «Ну что, герой, снова встретились? А я вот здесь, жива. И я тебя жду».

Ловец поднял руку, помахал ей. Клавдия ответила – взмахнула рукой, и даже сквозь расстояние и людскую суету до него долетел ее звонкий, чуть хрипловатый смех. И тут с неба послышался нарастающий гул. Все замерли, прислушиваясь. Гул приближался – тяжелый, надсадный, знакомый до дрожи. В дали в облачных прорехах, которые еще не успели затянуться, показались черные точки.

– Немецкие самолеты! – первым крикнул кто-то.

– Воздушная тревога! Пулеметы на треноги! Всем в укрытия! Быстро! – раздались команды по всей деревне.

Из-за низких облаков вынырнули пять «Юнкерсов», «штуки» явно шли к Прудкам. Ловец похолодел. На плацдарме и в этой маленькой деревне скопились тысячи окруженцев. И там, возле саней с ранеными, на открытом месте осталась Клавдия!

– Ложись! – скомандовал кто-то рядом.

Хотя самолеты были еще далеко и опасности пока не представляли. Но нервы у всех были на пределе. И люди попрыгали в траншеи. А «Юнкерсы» уже неслись над лесом. И через несколько секунд со стороны Прудков по ним заработали пулеметы.

Разноцветные трассеры прорезали небо. Но вражеские самолеты это не останавливало. «Лаптежники» атаковали, пикируя на деревню с включенными сиренами. Через мгновения донеслись первые разрывы. Глухие, тяжелые удары бомб сотрясали воздух на краю деревни. Ловец стиснул зубы. Он видел, как окруженцы, не успевшие укрыться, мечутся между воронками; как сани с ранеными переворачиваются…

А Клавдия, вместо того чтобы спрятаться, наверняка перевязывает кого-то под бомбами, потому что она такая – не может иначе.

– Лежать! Не дергаться! – приказал он, видя, что Ветров и некоторые другие бойцы порываются подняться из траншеи, вырытой недалеко от штабной избы, чтобы броситься на помощь. – Мы сейчас ничем не поможем.

Он говорил жестко, даже грубо, но внутри у него все переворачивалось. Рекс, забившийся в траншею рядом, поднял голову и посмотрел на хозяина. В его мыслях промелькнуло беспокойство:

«Там опасно, вожак. Огонь с неба. Я чую страх многих людей».

«Знаю, – мысленно ответил Ловец. – Но мы ничего не можем сделать».

Впрочем, он попытался достать немецкий самолет из винтовки, но на этот раз не попал. Бомбежка длилась минут десять, показавшихся вечностью. Земля ходила ходуном от разрывов. Потом самолеты ушли, и в наступившей тишине было слышно только, как потрескивает огонь в загоревшихся бревнах разрушенных взрывами изб, да кричат раненые.

Ловец поднялся, отряхнулся. В ушах еще стоял звон от разрывов, но он уже бежал туда, где мелькнула перед самой бомбежкой знакомая фигура. Рекс мчался рядом, параллельным курсом.

Они пробирались между воронками, перепрыгивая через обломки, огибая убитых. Вокруг метались люди, кто-то тушил пожар, кто-то что-то вытаскивал из-под перевернутых волокуш. Черный дым стелился по земле, смешиваясь со снежной пылью.

Большие сани, которые везла Клавдия вместе с другими санитарами, впрягшись в них на бурлацкий манер, лежали на боку, опрокинутые взрывной волной. Раненых, что были на них, разметало. Кому-то повезло пережить бомбежку, а кто-то лежал на снегу уже мертвым.

Клавдия стояла на коленях возле одного из раненых, которому еще можно было помочь. Она перевязывала молоденького паренька с развороченной осколком ногой, не обращая внимания на то, что вокруг еще дымятся воронки, а немецкие самолеты могут вернуться в любой момент.

– Клава! – крикнул Ловец, подбегая к ней.

Она обернулась. Лицо ее было в копоти, на лбу – кровь из рассеченной брови, шинель залатана, посечена и прожжена в нескольких местах, но глаза горели тем же упрямым огнем, который он запомнил с прошлой их встречи.

– Жив, – выдохнула она и улыбнулась. – А я тут раненого бинтую… Давай, помоги дотащить его до подвала. А то снова налетят стервятники проклятые…

Ловец подхватил бойца. Рекс суетился рядом, облизывая лицо парня – тот был без сознания, но дышал. Вдвоем они быстро дотащили его до ближайшего уцелевшего подвала, где уже разворачивался полевой лазарет. Сдали с рук на руки другим санитаркам и вышли наружу.

За деревней опять рвались бомбы. На этот раз «Юнкерсы» утюжили окрестности, потому что колонны окруженцев уже рассредоточились, укрылись в лесу, в траншеях, в сугробах. Потери были, но не такие страшные, как могли бы быть, останься они все на одном пятачке между деревенскими домами, от большинства которых почти ничего уже не осталось. Бойцы Ефремова научились рассредоточиваться за время, проведенное в окружении. Потому что от быстроты реакции на воздушные атаки зависело их выживание.

– Ты как? – спросил Ловец, оглядывая Клавдию.

– Нормально, – отмахнулась она, вытирая кровь с лица рукавом. – Царапина. А ты… ты ведь уйдешь опять?

Ловец посмотрел на нее. Женщина стояла перед ним – чумазая, простоволосая, в потрепанной грязной шинели, но в глазах – тот самый свет, который он уже видел там, в той траншее… Свет жизни. Свет надежды.

Эпилог

Кабинет командующего Западным фронтом был просторным, но неуютным. На столе – несколько телефонов, настольная лампа, развернутая карта, остро отточенные карандаши и чернильница. На стене над столом – портреты Ленина и Сталина. На другой стене – оперативная карта Западного фронта с разноцветными флажками-булавками.

Георгий Константинович Жуков сидел за столом, хмуро разглядывая донесения. Под глазами – темные круги, лицо одутловатое от недосыпа, но взгляд цепкий, тяжелый, не терпящий возражений. Он только что вернулся с заседания Ставки, где в очередной раз доказывал, что для разгрома группы армий «Центр» нужны резервы, которых нет. Сталин слушал, хмурился, но резервов обещал выделить лишь самый минимум. Ржевско-Вяземская операция затягивалась и не приносила того результата, на который Ставка рассчитывала изначально. Это было очевидно.

В дверь постучали.

– Да, – рявкнул Жуков, не поднимая головы.

– Товарищ командующий, к вам майор государственной безопасности Угрюмов, – доложил заместитель.

Жуков поднял глаза, кивнул. Угрюмов вошел почти бесшумно, как всегда, – подтянутый, в хорошо сидящей форме, с непроницаемым лицом со шрамом через всю щеку. Он прикрыл за собой дверь и замер, ожидая, когда его пригласят.

– Садись, майор, – Жуков кивнул на стул напротив. – Докладывай.

Угрюмов сел, положил на стол папку, но раскрывать не торопился. Жуков смотрел на него исподлобья, постукивая карандашом по столу. В этом жесте чувствовалась привычная для командующего резкость, но Угрюмов знал Жукова давно – еще на Халхин-Голе пересекался с ним.

– Что у тебя за срочность? Я только что с совещания в Ставке вернулся.

– Товарищ командующий, – начал Угрюмов ровным, спокойным голосом, – поступила информация, которая требует изменения плана вывода 33-й армии из окружения.

Жуков нахмурился. Он и без того уже поспорил со Сталиным о необходимости скорейшего вывода 33-й. А каждый раз спор с Верховным обходился Жукову дорого. Такой разговор всегда сопровождался величайшим нервным напряжением. Ведь нельзя было знать заранее, как Сталин отреагирует. И потому для Жукова в подобных спорах присутствовал риск разгневать генсека, который он, впрочем, вполне осознавал. От того и переживал, хотя вида старался не показывать. Но, от Угрюмова ему трудно было скрыть свое душевное состояние

Жуков не любил особистов, но Угрюмова он знал давно. Тот не был паникером, не вмешивался попусту в его дела и не лез с глупыми предложениями. А если пришел для разговора наедине, значит, есть на то веская причина.

А Угрюмов сообщил:

– Только что особым отделом Западного фронта проведена успешная операция.

– Какая еще операция? – Жуков удивленно взглянул на майора госбезопасности.

Угрюмов пояснил:

– Выявлено предательство в штабе 33-й армии.

Жуков поморщился. Он помнил их прошлый разговор. Угрюмов тогда принес какие-то непонятные данные, говорил о засланных немцах, о планах уничтожения 33-й армии Ефремова под Вязьмой. Жуков отнесся с недоверием, но доложил в Ставку все те соображения, которые сообщил ему Угрюмов. Сталин приказал разобраться. И вот – разбирались до сих пор.

– Арестовали кого-то? – коротко спросил Жуков.

Угрюмов кивнул и ответил:

– Так точно. Начальника связи и еще троих штабных. Они признались, что сотрудничали с врагами. Через них немцы из службы Абвера получали сведения о наших планах прорыва. Враги узнали о времени, о маршруте, о силах и подготовили капкан для Ефремова в Темкино. Они собираются всеми силами защищать станцию и железную дорогу, подготавливают там оборонительный рубеж.

Жуков медленно положил карандаш. Лицо его стало жестче, в глазах мелькнула ярость, но он сдержался. Предательство на войне он ненавидел люто. Но сейчас было не время для эмоций. Он встал и прошелся по кабинету. Остановился, глядя на большую карту на стене. Потом спросил:

– И что предлагаешь делать?

Майор продолжал:

– Немцы, товарищ командующий, готовят встречу. Они перебрасывают в район станции Темкино 19-ю танковую дивизию из-под Вязьмы и 221-ю охранную дивизию из тыла. И это, не считая тех сил, которые там уже были. Если мы ударим по старому плану – армия Ефремова застрянет в Темкино и попадет в огневой мешок. Оттуда ей будет не пробиться на северо-восток к реке Малая Воря в район Васильковского узла обороны немцев.

Жуков вернулся к столу, открыл папку, которую принес Угрюмов. В ней лежала карта с аккуратными пометками. Тонкие стрелы прорыва, точки немецких опорных пунктов, фланговые удары. Все выверено, все просчитано.

Он спросил прямо:

– Что предлагаешь?

– Изменить направление прорыва, – Угрюмов показал карандашом на своей карте. – Вот Темкино. Вот немецкие позиции. А вот здесь, южнее, в районе линии Заворыкино – Желтухино – Лушихино – Воскресенск – Мамуши, стык 189-й пехотной дивизии и остатков 20-й танковой. По нашим разведданным, там у немцев ослабленные позиции. Основные опорные пункты у 189-й находятся в полосе фронта северо-восточнее. У 20-й – южнее, на высотах вдоль русла Угры. Обе дивизии потрепаны в январских боях, пополнения они пока не получили, в тылах почти нет войск, даже маленькие гарнизоны стоят не во всех деревнях. Если ударить туда одновременно с тыла и с фронта, – есть шанс на прорыв 33-й армии с наименьшими потерями. Да и коридор на восток получается тогда коротким, всего на один ночной переход.

Жуков склонился над картой. Долго молчал, изучая отметки. Потом спросил:

– Откуда данные? Партизаны?

– В том числе. Но есть и другой источник, – Угрюмов сделал паузу, подбирая слова. – Тот самый капитан Епифанов, о котором я докладывал. У него хорошо организована полевая разведка. Он уже идет с группой прорыва. С ним у меня налажена регулярная радиосвязь. Другие разведчики подтверждают: прорыв на Темкино немцы ждут, а на Воскресенск – нет.

Жуков выпрямился, посмотрел на Угрюмова, снова спросил:

– Это тот самый капитан, твой порученец, которого ты послал для координации усилий десантников, кавалеристов, партизан и окруженцев?

– Так точно, – коротко ответил майор. – Он уже не раз доказывал, что его сведения очень точные.

Жуков подошел к висящей на стене карте, снял с нее несколько флажков, переставил. В кабинете было тихо, только тикали часы на стене да потрескивали дрова в печке в углу, когда Жуков проговорил, как бы сам для себя:

– Верное ли решение мы приняли с этой попыткой взять Вязьму сходу? Может, мы действительно недооценили противника?

Он вернулся к столу, сел. Ему хотелось закурить. Но врачи запретили после перенесенного бруцеллеза еще в тридцать шестом. А еще он пообещал дочери, что никогда больше не прикоснется к папиросе… И он выполнял свое обещание. Эта железная дисциплина в мелочах всегда поражала тех, кто знал его близко.

– Война, товарищ командующий, – нарушил молчание Угрюмов, пожав плечами. – Она многому учит.

Жуков вспомнил, что после прошлого разговора с Угрюмовым, по своим каналам попробовал перепроверить, что за такого особенного капитана отправил в тыл к немцам под Вязьму начальник контрразведки Западного фронта. Но, сведений об этом человеке удалось найти крайне мало. Перед войной он служил в центральном аппарате НКВД в Москве и характеризовался, как очень исполнительный сотрудник. Но никто не сообщал о том, где и когда он приобрел столь серьезные диверсионные навыки. Тогда Жуков дал указание шифровкой майору Жабо встретиться с этим Епифановым. И доклад Жабо полностью подтвердил слова Угрюмова о великолепной выучке Епифанова. Доклады от генерала Белова и от генерала Ефремова подтверждали такой вывод. Тем не менее, этот капитан по-прежнему оставался для Жукова фигурой загадочной.

– А расскажи-ка мне подробнее о своем порученце, который там сейчас прорыв 33-й армии координирует, – внезапно попросил вдруг Жуков. – Подробнее хочу знать. Что за человек капитан Епифанов? Как он воюет? Что говорят о нем бойцы?

Угрюмов рассказал:

– У него прекрасная лыжная подготовка. Стреляет точно. Действует необычно. Иногда не по уставу, но эффективно. В лоб не атакует. Умеет воевать малыми группами, просачиванием, засадами, обходными маневрами. Немцев не боится, но и не высмеивает. Считает, что враг сильный, умный, и воевать с ним надо с холодной головой.

– Холодная голова очень важна в нашем деле, – проговорил Жуков. – В этом он прав. Я всегда говорил: недооценка врага – это недооценка самих себя. Мы не перед дурачками отступали в прошлом году на сотни километров. И забывать об этом нельзя.

Он снова склонился над картой. Водил пальцем по линиям, которые начертил Угрюмов, предлагая иной маршрут для вывода 33-й армии из окружения. Вникнув в новое предложение Угрюмова, Жуков думал о том, что в этих линиях имелся смысл.

– Знаешь, а предложение интересное, – сказал он, не отрывая глаз от карты. – Если окруженцы закрепятся на плацдарме в Прудках, а потом возьмут Заворыкино, то оттуда до линии Воскресенск – Мамуши расстояния останется на один бросок. Тем более, когда мы нажмем на этот участок с фронта. А там и вправду слабое место у немцев.

Он поднял глаза, посмотрел на портрет Сталина на стене. Вспомнил тот день, 29 июня 1941-го, когда Верховный сорвался на нем, накричал, обвинил. И он, Жуков, которого считали железным, выбежал в соседнюю комнату и прослезился. Не от страха, а от обиды – от того, что война началась, а много чего не предусмотрели, что его советов не послушали, что все пошло не так, что страна оказалась не готова. Молотов его тогда успокоил, налил воды из графина, поднес стакан, потом привел обратно к Сталину в кабинет. Верховный тоже остыл, понял, что пустые эмоции в такой ситуации бесполезны. И с тех пор вопросы начали решаться…

– Да, новый маршрут быстрее позволит Ефремову прорваться к своим, – проговорил Жуков наконец, все еще глядя на карту. – Я сегодня же попробую получить подтверждение в Ставке и попрошу выделить резервы с оборонительного обвода Москвы. Двух бригад с артиллерией вполне хватит…

* * *

Вечер перед прорывом выдался тревожным. На флангах коридора не прекращался бой. Где-то далеко впереди в стороне фронта тоже началась канонада. А в центр плацдарма под покровом темноты пребывало все больше окруженцев.

Отряд Ловца собрался в условленном месте – на опушке леса в нескольких километрах от немецких позиций. Сюда же подтягивались ударные силы 33-й армии, готовые к маршу. Лыжные батальоны должны были идти вперед вместе с десантниками, пока обычная пехота держала фланги. Генерал Ефремов лично прибыл на исходный рубеж, чтобы командовать своими войсками.

Перед выходом Ловец видел его в штабном блиндаже при свете коптилок – осунувшегося, но все же собранного, упрямого. Ефремов обошел строй, вглядываясь в лица бойцов в сумерках. У многих имелись трофейные автоматы да немецкие гранаты-колотушки, засунутые за ремни. Но глаза у всех горели надеждой. Армия больше не сидела под немецкими обстрелами, словно мишень. Она двинулась в прорыв, и все бойцы сразу воспряли духом.