Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

День клонился к вечеру. Постепенно начинало смеркаться. Комбат Майоров стоял на фоне траншей, разговаривая с Зиминым. Увидев Ловца, он шагнул навстречу.

– Ну что, Николай? Связь была?

– Была, – ответил Ловец. – Получен приказ двигаться моему отряду дальше, не теряя времени. Я со своим отрядом ухожу к Ефремову, чтобы постараться помочь армии выйти из окружения с минимальными потерями. Командование обороной принимаешь ты.

Майоров нахмурился, выглядел немного разочарованным, но спорить не стал – понимал значение приказа.

– Дело приказывают. До командующего добраться твоему отряду важнее. А мы тут… – он обвел рукой позиции, – мы тут продержимся как-нибудь. Пушки помогут. С партизанами теперь нас побольше будет. И еда имеется.

– Продержитесь, – согласился Ловец. – Только снаряды берегите. И людей. Маскируйтесь, меняйте позиции орудий после каждого боя. Немцы хитрые, быстро перегруппируются и повторят атаку, думаю, уже на рассвете. Да и ночью могут попробовать… Так что не расслабляйтесь.

– Научили уже нас фрицы не расслабляться, – усмехнулся Майоров. – Ты не переживай, Коля. Мы тут окопались основательно на холме. Теперь так просто нас не возьмут.

Они пожали руки. Ловец хотел уже идти собирать отряд, но Майоров его остановил:

– Ты это… Клавдию-то видел?

– Видел во время боя, – коротко ответил Ловец. – Она в траншее, раненых перевязывала.

– Зайди к ней перед уходом, – посоветовал Майоров. – Девка она хорошая. Да и ты ей, видать, запал в душу. Спрашивала она о тебе.

Ловец кивнул и пошел к медпункту.

* * *

Клавдия стояла у входа в блиндаж, где разместили раненых. На каком-то ящике она скатывала серые, только что проваренные в очередной раз в кипятке бинты, местами разодранные, видавшие виды. Пальцы ее распухли, лицо выглядело усталым, но глаза светились тем же огнем, что и во время боя. Увидев Ловца, она встала, отряхнула шинель.

– Я ухожу, – сообщил Ловец. – Нам приказали двигаться дальше.

Клавдия кивнула, принимая это как должное. Подошла ближе, остановилась в шаге.

– Ты только береги себя, капитан, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Ты мне нужен живой.

– И ты будь осторожна, – ответил он. – Я вернусь. Обещаю.

Она вдруг улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у него внутри все переворачивалось.

– Знаю, что вернешься. Ты из таких, что всегда возвращаются.

Она шагнула вперед, обняла его, прижалась на мгновение, потом отстранилась, чмокнула в щеку и легонько подтолкнула в спину:

– Иди. Дела ждут. А я тут, с ранеными. Буду ждать.

Ловец кивнул, развернулся и пошел к своим, чувствуя на щеке тепло ее губ и понимая, что теперь у него есть здесь еще одна причина жить и возвращаться.

Отряд собирался быстро. Десантники строились, проверяли оружие, грузили на волокуши боеприпасы. Смирнов уже составил список личного состава, Панасюк распределял боеприпасы, готовил к транспортировке пулеметы, Ковалев с разведчиками ушел вперед – прокладывать путь. Семерых раненых пришлось оставить на попечение Клавдии, и партизанского фельдшера. Еще троих десантников похоронили.

– Почти готовы, товарищ капитан! – доложил Смирнов. – Только лыжи осталось надеть.

Ловец обвел взглядом свой отряд – тех, с кем прошел уже не один бой, кого выучил своим методам, кому доверял, как самому себе. Потом посмотрел на позиции, где оставались Майоров, Зимин, Клавдия. Где-то там, за лесом, уже готовились к новым атакам немцы, но здесь, на этом клочке земли, эти люди будут стоять насмерть, пока не получат приказ отступать.

Ловец уже собрал отряд, десантники крепили лыжи ремнями к валенкам, готовясь выходить, когда со стороны позиций где разместились партизаны донесся шум. Послышались крики, женский плач, грубые мужские голоса. Ловец нахмурился и, приказав Смирнову проконтролировать последние сборы в дорогу, направился туда.

За развалинами часовни, возле старого погоста, где немцы устроили свой склад в старых могилах, собралась толпа. Партизаны Зимина что-то решали, галдели, слышалась ругань. В центре круга на коленях на снегу трое – те самые мужики, что вылезли из подпола сгоревшей деревни. Молодая женщина стояла поодаль, прижимая к себе ребенка, и плакала навзрыд. Старуха, ссохшаяся в комок, молчала, только губы ее шевелились – то ли молитву читала, то ли проклятия шептала.

А трое мужиков, – плотный бородач и двое помоложе, его сыновья, – стояли на коленях со связанными за спиной руками. Лица у них были белые, в глазах – животный страх.

– Что случилось? – спросил Ловец, подходя к Зимину.

Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на пленных с холодным презрением.

– А вот, капитан, полюбуйся, – кивнул он. – Гости дорогие. Полицаи.

– Полицаи? – переспросил Ловец. – Те самые, что из подпола вылезли?

– Они самые, – подтвердил Зимин. – Мои ребята их опознали. Этот, – он ткнул пальцем в бородача, – не пасечник Елистратов, а Игнат Пархоменко. До войны колхозный счетовод. Приехал к нам в начале тридцатых с Украины. От засухи его семья бежала, от голода. Так колхозники их приютили. А когда немцы пришли, он сам вызвался старостой. Сыновей своих пристроил в полицаи. Они вместе с карателями деревни жгли, людей расстреливали. Вон в Ладном, где мы сейчас стоим, всех расстреляли – их рук дело вместе с немцами. Документы у семьи пасечника взяли, которого сами же и убили…

Женщина с ребенком зарыдала громче, запричитала:

– Не виноватые мы! Немцы заставили! Силушкой заставили, грозили расстрелять, ежели не пойдем к ним в услужение!

– Молчи, сука! – рявкнул один из партизан, коренастый мужик с перевязанной рукой. – Твой братец мою сестру с детьми в сарае запер и поджег! Я его своими руками задушил бы, да командир не велит, хочет все по закону…

Он шагнул к пленному, замахнулся прикладом, но Зимин властным жестом остановил его.

– Не спеши, Степан. Сейчас суд будет.

Ловец обвел взглядом собравшихся. Партизаны произносили проклятия, грозили кулаками в сторону связанных полицаев. Свирепые выражения их лиц выражали готовность мгновенно покарать предателей. Но, командира ослушаться они не решались.

– Судите их? – спросил Ловец.

– А чего тянуть? – ответил Зимин. – Военное время. Факты налицо. Свидетели есть. Мои люди их хорошо знают, многие из местных. Эти гады столько крови попили, что им одна дорога – на осину.

Бородач, услышав приговор, дернулся, попытался встать, но его прижали к земле.

– Помилуйте! – закричал он. – Я ж вам помог! Я ж сказал, что немцы на погосте еще и склад с едой прячут! Если б не я, вы б никогда не нашли!

– Нашли бы, – спокойно ответил Зимин. – Не только ты об этом сказал, немцы пленные тоже разговорились… А ты, Игнат, не думай, что служба оккупантам тебе простится за одну подсказку. Ты людей своих продавал, соседей выдавал, девок немцам поставлял. Ты не просто полицай, ты настоящий разбойник.

Старший из сыновей с испуганным лицом и трясущимися губами, вдруг заговорил:

– Я не хотел! Батя заставил! Простите, братцы, век буду Бога молить!

– Бога? – переспросил партизан Степан. – А когда ты моего друга Семена Кузнецова пытал, ты Бога не вспоминал? А когда его жену насиловали всей кодлой, вы Бога не боялись?

Младший сын замолчал, опустил голову. Понимал, что оправданий нет.

Зимин посмотрел на Ловца:

– Что скажешь, капитан? Ты человек из НКВД, тебе по должности положено судить.

Ловец помолчал. С одной стороны, юридически все было правильно – полицаев полагалось судить военным трибуналом. С другой – где здесь, в лесу, взять настоящий трибунал? А отпустить их нельзя – завтра же убегут к немцам, приведут карателей, устроят диверсии…

– Ваш суд, партизанский, – ответил он наконец. – Вы их опознали, вы свидетели и кровники. Но если спросите мое мнение – таким, как они, пощады нет.

Зимин кивнул, словно только и ждал этих слов.

– Слышали? – обратился он к пленным. – Капитан правду сказал. Пощады вам нет.

Он повернулся к партизанам, громко огласив приговор:

– По законам военного времени, за измену Родине, за пособничество врагу, за убийства мирных жителей – приговариваются к смертной казни через повешение. Все трое. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Баба взвизгнула, заорала в голос, напугав собственного грудного ребенка, который громко заплакал. Старуха забормотала молитву громче, начала креститься.

– А этих? – спросил Степан, кивая на женщину и старуху с ребенком.

Зимин задумался. Потом сказал:

– Бабу с ребенком – проверить. Если не замешана в карательных акциях, отправить в лагерь для перемещенных лиц, когда к своим выйдем. А старуху… – он посмотрел на ссохшуюся фигурку. – Старуха, похоже, совсем плоха. Не довезем. Пусть тут остается на пепелище. Если выживет – сама решит, куда идти. А не выживет – родная земля ее заберет.

Партизаны одобрительно заголосили, потащили осужденных к осиновой рощице на краю леса. Кто-то уже накидывал веревку на сук.

Ловец смотрел на казнь, когда сбоку подошел Майоров.

– Пойдем, – сказал комбат. – Тут уже без нас закончат.

– Тяжелое зрелище, – заметил Ловец.

– Не легкое, – согласился Майоров, закуривая. – Хотя понимаю – правильно все. Не подумай, что мне жаль этих людей – они заслужили свою участь. Просто смерть, даже справедливая, всегда остается смертью. И привыкнуть к ней трудно. В бою – дело другое. Либо ты убиваешь врага, либо он убивает тебя. А предатели – хуже врагов. Враг наш немец понятно, что с нами воюет. А эти – свои, украинцы, а продают за миску похлебки… И вот это тяжко, конечно…

Они помолчали, глядя, как партизаны заканчивают свое дело. Трое полицаев уже раскачивались в петлях…

– Ладно, – сказал Ловец. – Мне пора. Проводников дашь?

– Дам, – кивнул Майоров. – У меня есть два толковых парня, местные, из-под Знаменки. Они тут каждый овраг знают и в штабе в Желтовке бывали. Посылал я уже их с поручениями. На лыжах, опять же, ходить умеют. Так что доведут тебя до штаба, даже не сомневайся. Не так далеко отсюда. Сплошного фронта вокруг пока нет. Немцы свои опорные пункты понастроили в деревнях, посты расставили на перекрестках дорог, а между ними – лес. Можно пройти, если осторожно. Днем лучше не соваться, а ночью – запросто. Главное – на собак не нарваться. А то у них в последнее время патрули с собаками шастают.

– Понял, – Ловец кивнул. – Спасибо за науку.

– Тебе спасибо, капитан, – ответил Майоров, протягивая руку. – За пушки, за продукты, за все. Без твоих подарков мы бы тут не выстояли.

– Теперь выстоите, – твердо сказал Ловец. – А я добьюсь, чтобы дали приказ вам на выход.

Они пожали руки, и Ловец пошел к своему отряду, который уже ждал его на опушке. Десантники встали на лыжи. Смирнов раздавал им последние указания. Панасюк проверял, надежно ли уложены пулеметы на волокушах. Ковалев с проводниками уточнял маршрут у тех двух бойцов, которых прислал комбат в качестве проводников.

Ловец бросил прощальный взгляд на позиции. Вдруг там, у блиндажа с ранеными, мелькнула женская фигура – Клавдия. Она стояла и смотрела в его сторону. Ловец помахал рукой, она ответила. И этого ему было достаточно.

– Вперед, – скомандовал он, чтобы не растягивать прощание.

Лыжи заскрипели, отряд двинулся в лес. Проводники, два молодых парня в замызганных маскхалатах поверх шинелей, уверенно вели их между деревьями, обходя открытые места, держась теневой стороны, где снег был глубже, но и заметить их было труднее.

Ловец шел вторым, сразу за проводниками, и думал о Клавдии. О том, как она улыбалась ему сквозь копоть и усталость. О том, как целовала его в траншее под пулями. О том, что в ней было что-то родное, близкое, почти забытое – та самая женская сила, которая держит мужчину на плаву, когда все вокруг рушится.

И еще он думал о Полине. О той, что осталась в Поречной, в лазарете на базе. Умная, сдержанная, с глазами, в которых читалась глубокая, выстраданная мудрость. Она не бросалась на шею, не строила глазки, но в ней чувствовалась надежность. Такая не предаст, не обманет, будет рядом до конца.

Две женщины. Две санитарки. Обе – на войне, обе каждый день смотрят смерти в лицо. И такие разные. Клавдия – порывистая, эмоциональная, открытая. В ней кипела жизнь, несмотря на смерть вокруг. Она улыбалась даже тогда, когда недалеко падали снаряды. Она смеялась звонко, как смеялась когда-то Лена – та, из прошлой жизни, что предала его. И это сходство тревожило Ловца. Не повторится ли история? Не обожжется ли он снова?

Полина – другая. Тихая, спокойная, заботливая. Она не смеялась звонко, она лишь улыбалась сдержанно, уголками губ, но в этой улыбке было столько тепла, что хватало на всех вокруг. Она не строила глазки, но, когда смотрела на него, – заглядывала в самую душу. Ловец поймал себя на мысли, что сравнивает их, и это сравнение ни к чему не приводит. Обе хороши. Но война не позволяет выбирать, война только берет. И неизвестно, кого из них он увидит снова. И увидит ли вообще?

Ловец все думал и думал о женщинах, перебирая в памяти два лица. Одно – брюнетки с голубыми глазами и звонким смехом, другое – блондинки с тихой улыбкой и глубоким взглядом крупных серых глаз. Война соединяла и разлучала, дарила встречи и отнимала надежды. И только время могло показать, кто из них останется в его жизни, а кто уйдет, как уходит навсегда в прошлое лыжня позади, заметаемая пургой.

– Товарищ капитан, – прервал его мысли проводник, ефрейтор по фамилии Панченко, оборачиваясь. – Там впереди часто бывает немецкий патруль с собаками. Придется обходить по оврагу, где замерзший ручей, там снег намело по пояс, но пройдем на лыжах.

– Веди, – коротко ответил Ловец, отгоняя лишние мысли.

Сейчас главное – дойти до штаба Ефремова, выполнить задание, вывести людей из окружения. А женщины… Женщины подождут. Если судьба – увидятся еще они. А нет – значит, не судьба.

Отряд двинулся дальше, направляясь на этот раз прямиком к штабу 33-й армии, туда, где решалась участь тысяч людей, оказавшихся в окружении. Вскоре они углубились в овраг. Идти становилось все труднее. Снег в низине был рыхлым, глубоким – по пояс, а местами и по грудь.

Лыжи вязли, приходилось переставлять их с усилием, интенсивно работая палками. Проводники шли первыми вместе с разведчиками Ковалева. Они прокладывали лыжню. За ними – Ловец, потом остальные бойцы отряда «Ночной глаз», растянувшиеся длинной вереницей.

Они прошли еще с полкилометра, когда второй проводник, молчаливый рядовой по имени Тихон, вдруг замер и поднял руку. Ловец передал по цепи назад приказ отряду остановиться. И лыжный караван встал посреди леса, как вкопанный.

– Слышу, – шепнул Тихон, прислушиваясь. – Собаки. Далеко пока, но идут сюда.

Ловец напряг слух. Сквозь шум ветра и скрип деревьев действительно доносился едва уловимый лай – высокий, злобный, многоголосый.

Глава 18

– Давно здесь собаки? – тихо спросил проводника Ловец.

Тихон ответил:

– Недавно, товарищ капитан. С неделю, наверное, как появились. Просеку патрулируют между опорными пунктами. Овчарки немецкие здоровые, злющие. Наши партизаны нескольких уже застрелили, когда те след взяли. Но немцы новых привозят все время. Теперь с собаками патрули ходят – до отделения солдат и две-три собаки. Днем редко, только если облаву устраивать собрались, а ночью – все последние дни постоянно.

– Товарищ капитан, – обернулся старший проводник, ефрейтор Егор Панченко, светловолосый парень лет двадцати с курносым носом. – Тут главное – тихо идти и так, чтобы ветер в нашу сторону дул, как сейчас, а не к собакам. Если ветер к ним, то они обязательно почуют. Тогда – беда.

Ловец кивнул.

– Сколько их, как думаешь? – спросил он.

– Сейчас, как будто, три лают, – ответил Тихон. – И немцы с ними. Пять или шесть.

Ловец мгновенно просчитал варианты. Уходить – поздно, собаки движутся наперерез лыжне, значит, возьмут след. Придется принимать бой. Немцев немного. Но бой в лесу, ночью, против собак – это не шутки. Собаки найдут, облают, укажут направление, потом немцы начнут стрелять в эту сторону, а у него больше нет тепловизора. Значит, придется бить в ответ, на вспышки их выстрелов…

– Смирнов, – позвал он шепотом. – Гранаты есть?

– Есть, товарищ капитан. Взяли по две на брата.

– Хорошо. Панасюк, пулеметы готовь. Но без команды никому не стрелять. Их мало. Меньше отделения. А нас почти рота. Нам нечего опасаться. Попробуем заманить их в ловушку.

Он повернулся к проводникам:

– Где тут можно засаду устроить, чтобы немцев в клещи взять?

Егор огляделся, прикидывая:

– Вон там, – он показал рукой, – распадок у русла замерзшего ручейка. С двух сторон бурелом, пройти можно только по центру вдоль ручья.

– Отлично! Если мы заляжем по бокам в буреломе, а кто-то пойдет вперед и выманит их сюда – они будут в ложбинке, как на ладони, – кивнул Ловец. – Действуем. Я попробую целиться на звук. Сначала – в собак. Постараюсь выбить их в первую очередь. Без них немцы в темноте ослепнут. Снайперов в бурелом на фланги. Стрелять начнете по вспышкам их выстрелов сразу после меня. И вот еще что. Я заманю немцев, а как они в ложбинке окажутся, погнавшись за мной, так бросите в них пару гранат. Если кто из них еще останется. Ну, а если это не поможет, то выбегут они прямо на пулеметы. Там их Панасюк со своими бойцами и прикончит.

Отряд бесшумно, насколько это было возможно в глубоком снегу, начал рассредоточиваться. Панасюк с пулеметчиками занял позицию по центру. Справа и слева от распадка расположились снайперы, укрывшись за поваленными стволами.

– А выманивать вы их как собираетесь, товарищ капитан? – спросил Смирнов.

– Возьму Ковалева, пойдем с ним вперед, сделаем вид, что пробираемся по лесу только вдвоем, – ответил Ловец. – Собаки почуют, побегут в нашу сторону. Немцы кинутся за ними. Мы отступим через ложбину, а вы их встречайте из-за бурелома.

– Рискованно, товарищ капитан, – покачал головой Смирнов. – Может, лучше я пойду?

– Нет, – отрезал Ловец. – У меня навык есть на звук бить. Да и по вспышкам выстрелов не промажу. Твоя задача – командовать засадой, следить, чтобы бойцы не начали стрелять раньше времени. Начинайте только в тот момент, когда мы с Ковалевым пройдем середину между буреломами. И распредели наших стрелков так, чтобы друг друга не перестреляли.

Смирнов кивнул и скользнул к позиции готовить засаду.

Ловец взял с собой сержанта Ковалева. Они отстегнули лыжи и двинулись вперед навстречу патрулю пешком через глубокий снег. Шли не быстро – так, словно осторожно пробираются в ночи, чтобы немцы успели их догнать, но не сразу. Отступать договорились по своим же следам. Ночью, как обычно в последние дни, мороз усилился, и облака немного разошлись, пропуская лунный свет, который едва освещал замороженный лес.

Лай приближался. Ветер переменился, подул в сторону собак. Теперь уже отчетливо слышно было, как заливаются три овчарки, как покрикивают на них немецкие патрульные. Ловца от них отделяло теперь метров двести, не больше. Минуты тянулись бесконечно долго. Лай то приближался, то удалялся – собаки метались, сбивая нюх, когда ветер менял направление, но потом снова находили тот запах, который вел их. Наконец из-за поворота просеки при луне показались первые фигуры.

Немцы шли осторожно. Впереди – трое солдат с собаками на поводках. Сзади – еще четверо держали автоматы наготове. Овчарки тянули, захлебываясь лаем, рвались вперед. Замыкал группу унтер-офицер, тоже вооруженный «МП-40». Не шестеро. Как услышал Тихон. Восемь солдат. Почти полное отделение. Усиленный ночной патруль.

– За мной, – скомандовал Ловец и свернул с просеки, выходя по своим же следам обратно, прямо на ложбину.

Они благополучно миновали бурелом, за которым засели стрелки Смирнова, и скрылись за деревьями. Ловец оглянулся: следы вели прямо в засаду. Теперь дело за немцами. Но, они не торопились. Остановившись у края просеки, придерживали лающих собак, изучая следы с помощью электрических фонариков. Наконец, видимо убедившись, что следы оставили всего два человека, унтер-офицер дал команду

Собаки первыми влетели в ложбину. Следы были свежие, и овчарки рвались с поводков, заливаясь лаем на всю округу. Солдаты едва удерживали их, матерясь по-немецки вполголоса и спотыкаясь о коряги, скрытые под снегом. Лунный свет выхватывал из темноты их фигуры – серые, расплывчатые, но вполне различимые на фоне снега для тех, кто ждал в засаде, и чьи глаза привыкли к темноте.

Ловец замер за толстой сосной на противоположном краю ложбины, рядом притаился Ковалев. Они прошли распадок насквозь, как договаривались, и залегли здесь, чтобы принять бой вместе со всеми. Ловец понимал: немцы могут заподозрить неладное. Но, если они углубятся в ложбину ручья по их следам, думая, что преследуют всего двоих, то сразу окажутся в кольце.

– Тихо, – шепнул он Ковалеву. – Ждем, пока все войдут.

Немцы втягивались в ложбину цепочкой. Первые двое с собаками уже миновали середину распадка, за ними по глубокому снегу пробирались еще трое, один из них тоже с собакой, последними – унтер с двумя автоматчиками. Собаки рвались, лаяли, но хозяева натягивали поводки, не давая им вырваться вперед.

– Пора, – прошептал Ловец и вскинул винтовку.

Тепловизора у него больше не было, но он и без него поймал в оптику прицела «ПУ» голову первой овчарки. Та, огромная, черная, с оскаленной пастью, рвалась вперед в свете луны, натягивая поводок. Выстрел прозвучал негромко, но в ночной тишине раскатился эхом. Собака дернулась и рухнула в снег, даже не взвизгнув.

Вторая овчарка, почуяв опасность, остервенело залилась лаем. Немец, который держал ее, выпустил поводок. Но, она не успела понестись вперед. Второй выстрел – и она забилась на снегу, поднимая тучи ледяной пыли.

Унтер заорал команды, поняв, что они в западне. Но было поздно. После выстрелов Ловца слева и справа защелкали выстрелы других снайперов. Немцы падали как подкошенные, не успев даже вскинуть оружие. Третий солдат, тот, что вел третью собаку, попытался развернуться, но снайперская пуля сразила его наповал.

Собака, оставшись без хозяина, заметалась по ложбине. Она была молодой, чуть больше щенка-подростка. Метнувшись к убитому немцу, она ткнулась носом в его лицо, лизнула, потом подняла голову и завыла – тоскливо, пронзительно, на весь лес. Снайперы из засады за буреломом сработали четко. Не понадобились ни гранаты, ни пулеметы. Немецкие солдаты смогли сделать только несколько выстрелов. Да и те мимо. Пули лишь застучали по стволам деревьев, впиваясь в промерзлую древесину.

Когда короткий бой, больше напоминающий избиение немецкого патруля в лесной глуши, прекратился, в ложбине остались только тела мертвых немцев и живая собака. Она сидела рядом с убитым хозяином, дрожа всем телом, и смотрела на приближающихся десантников. Смирнов поднял автомат, целясь в овчарку.

– Стой! – вдруг резко сказал Ловец сержанту госбезопасности.

Попаданец шагнул вперед. Опустив винтовку, он подошел к собаке медленно, осторожно, протягивая руку. Та зарычала, оскалилась, но с места не сдвинулась. Ловец замер, давая ей время привыкнуть.

– Товарищ капитан, – удивленно сказал Смирнов, – вы чего? Это же немецкая овчарка, она вас загрызть может.

– Не загрызет, – ответил Ловец, не сводя глаз с собаки. – Она молодая совсем. Год, может, полтора. И напугана до смерти.

Он сделал еще один шаг. Собака зарычала громче, но вдруг заскулила и ткнулась мордой в снег. Ловец медленно присел на корточки, протянул руку и коснулся ее головы. Овчарка вздрогнула, но не укусила. Только посмотрела на него своими умными карими глазами, чуть наклонив голову набок.

– Ну что, малыш, – тихо сказал Ловец. – Хозяина твоего убили. Идем со мной?

Собака, словно поняв, лизнула его руку. И вдруг прижалась головой к его колену, заскулив жалобно, совсем по-щенячьи.

– Вот это да, – выдохнул Панасюк, подходя ближе. – Она что, поняла, что не хочешь ее убивать?

– Собаки все понимают, – ответил Ловец, поглаживая овчарку за ухом. – Они лучше людей понимают. Ну что, пойдешь с нами?

Собака вильнула хвостом. Слабо, неуверенно, но вильнула.

– Надо назвать ее как-нибудь, – посоветовал Ковалев.

Ловец задумался. Посмотрел на ошейник, посветил фонариком, – там была бляха с номером и кличкой: «Rex». Немецкая кличка, но вполне подходящая.

– Рекс, – позвал он. – Идем, Рекс.

Собака встала, отряхнулась от снега и послушно пошла за ним, бросив последний взгляд на убитого хозяина.

– Трофеи собрали? – спросил Ловец у Смирнова.

Тот кивнул.

– Так точно. Автоматов пять, карабинов три, патроны, гранаты, документы.

– Уходим, – приказал Ловец. – И быстро, а то шума много подняли.

Отряд торопливо двинулся дальше, углубляясь в лес на лыжах подальше от места боя. Лыжники скользили в ночи почти бесшумно, только легкий скрип снега под лыжами выдавал их движение. Проводники вели уверенно, обходя открытые места. Рекс бежал рядом с Ловцом, иногда оглядываясь назад, но почему-то не пытаясь вернуться к немцам. Он сопровождал отряд, принюхиваясь к следам и настораживая уши на каждый шорох.

Через час ходьбы Ковалев, оглянувшись на собаку, сказал:

– Смотрите, товарищ капитан, овчарка уже нас охраняет. Как своя.

И правда, Рекс бежал чуть впереди, по флангу, постоянно оглядываясь на отряд, словно проверяя, все ли на месте.

– Умная собака, – заметил Панасюк. – Видать, натасканная. Только на кого теперь натаскана?

– Теперь на немцев натаскаем, – усмехнулся Ловец. – Перебежчик этот Рекс. Будет теперь наших охранять.

Рекс, услышав свое имя, обернулся и вильнул хвостом.

– Теперь подальше бы нам уйти от немцев, – пробормотал Смирнов, оглядываясь.

– Уйдем, – ответил Ловец. – К рассвету будем на месте. Может и раньше.

Попаданец шел на лыжах сразу за проводниками и размышлял. Думал он о том, что этот ночной бой, хоть и маленький, но показательный. Он справился. Без тепловизора, без техники из будущего, просто за счет тактики, выучки и слаженности отряда. Значит, он не зря здесь, раз все-таки может успешно воевать с немцами на равных и без всяких «приблуд».

Примерно через час они вышли на край большого оврага. Внизу, в низине, угадывалась пустошь замерзшего болота.

– Прямо пойдем? – спросил Ловец у Тихона.

– Не, – ответил тот, вглядываясь. – Надо обходить левее, правый край этого болота не замерзает.

– Веди, – приказал Ловец, полагаясь на опыт проводника.

Они свернули к болоту левее, и через четверть часа ступили на лед. Мороз сковал трясину в этом месте более надежно, но кое-где снег и здесь проседал, отчего лыжи пару раз проваливались в ледяную кашу. Приходилось быть очень осторожными, но проводники знали каждую кочку, каждую промоину. И коварную топь, спрятавшуюся под снегом, все-таки удалось миновать благополучно.

Потом Ловцу опять вспомнилась Клавдия – ее улыбка, ее поцелуй в траншее. Вспомнилась и Полина – тихая, спокойная, с нежными руками, которые лечили лучше любого лекарства. Две женщины, две санитарки, две судьбы, которые переплелись с его собственной. И они что-то изменили внутри него самого. Словно бы вдохнули в него новое желание жить, пусть даже посреди этого трудного военного времени. Во всяком случае, ему больше не хотелось погибнуть, как тогда, после разрыва с Леной…

– Товарищ капитан, – прервал его мысли Тихон. – Выходим. Вон там, за лесом, штабные землянки. Свои близко.

Ловец поднял голову. Впереди, среди деревьев, действительно угадывались очертания позиций. И где-то там впереди находился штаб 33-й армии.

– Прибавим шаг, – сказал Ловец. – Ковалев, выслать передовой дозор с паролем! Угрюмов передал шифровку в штаб. Нас должны ждать.

Отряд ускорился, и через четверть часа разведчики Ковалева вышли к первым постам. Часовые окликнули их, узнали пароль, пропустили отряд.

Перед самым рассветом отряд вышел к штабу 33-й армии. Вернее, к боевому охранению штаба, которое стояло вокруг Желтовки, за пару километров от нее. К западу слышалась стрельба. С той стороны над горизонтом взлетали осветительные ракеты. Несмотря на еще темное, хоть и предрассветное время, там уже шел бой. Немцы напирали на окруженцев. Но здесь, возле штаба армии, еще было спокойно. Немцы в этих краях пока не шастали.

Часовые окликнули лыжников, проверили документы, пропустили. Оказалось, что передали приказ встретить. Из штаба Западного фронта. Штаб 33-й армии получил указания по радио. Оттуда сообщили на посты про отряд лыжников.

Потому начальник караула, представившийся лейтенантом Горностаевым, был любезен и позволил отряду временно разместиться у себя на позициях, чтобы отдохнуть с дороги. Да и самому Ловцу к генералу Ефремову идти в такую рань не хотелось. Командарм явно будет не в настроении, если ему не дадут поспать на рассвете.

Тут повсюду были отрыты траншеи и ходы сообщений. В блиндажах топились печки. Здешние бойцы, в отличие от окруженцев комбата Майорова, выглядели получше: не такими оборванными, грязными и голодными. Охрана штаба все-таки. Даже в окружении им перепадал лучший паек, чем другим.

Десантники снимали лыжи, размещались вместе с окруженцами, грелись возле печек, делились впечатлениями с местными обитателями, оказавшимися пехотинцами из 338-й стрелковой дивизии. Ловец приказал старшине Панасюку накормить людей, а сам направился к землянке, на которую ему указали.

Перед входом он остановился, перевел дух, одернул маскхалат. Потом шагнул внутрь. Лейтенант Горностаев пригласил Ловца и Смирнова располагаться у себя в блиндаже. Вскоре они уже пили горячий чай, сидя на ящиках вокруг печурки, а Рекс, устроившись у ног попаданца, положил голову на лапы и смотрел на нового хозяина преданными глазами. Смирнов, глядя на пса, покачал головой:

– Чудеса, да и только. Немецкая овчарка, а ведет себя, как будто всю жизнь с вами, товарищ капитан, прожила.

– Собаки не знают национальности, – ответил Ловец, гладя пса по голове. – Они понимают доброе отношение и чувствуют людей.

Рекс лизнул его руку и закрыл глаза, устраиваясь спать. А сам Ловец тоже задремал, впервые за эту долгую ночь почувствовав себя в безопасности.